Запрет на перемещение епископов — столь строго соблюдавшийся на Руси в то время, когда русская церковь входила в константинопольскую юрисдикцию (см. Экскурс IX, с. 337сл.; ср. также Экскурс XII, с. 371сл.), — время от времени нарушался в самой Византии; особенно характерно это для последних веков существования Византийской империи. Перемещения епископов, вообще говоря, всегда имели место в Византии (см.: Люилье, 1967а; Бек, 1959, с. 72-73)[538]; тем не менее, до XII в. они были редким явлением, тогда как впоследствии — особенно после взятия Константинополя крестоносцами (1204 г.) и образования Никейской империи — эта практика постепенно получает распространение[539]. К XV в. перемещения епископов наблюдаются здесь уже достаточно часто.

Соответственно, этот вопрос становится здесь предметом полемики, и это уже само по себе показательно: само обсуждение данной темы свидетельствует о ее актуальности. Наряду с трактатами, направленными против перемещения епископов — такими, например, как трактат Арефы, архиепископа Кесарийского (первой половины X в.) (см.: Компернасс, 1935; Дентакис, 1968), — мы встречаем и сочинения, оправдывающие перемещения. Такого рода оправдание мы находим уже у Сократа Схоластика (380-440 гг.) в его «Церковной истории» (VII, 36-37), где приводится перечень прецедентов такого рода (см.: Сократ, II, с. 815-822; Минь, PG, LXVII, стлб. 817-825; Сократ, 1996, с. 299-302)[540]. Этот список послужил источником для специального трактата «О перемещениях» (Περί μεταθέσεων — Минь, PG, CXIX, стлб. 903-910; Раллис и Потлис, V, с. 391-394) 1189 г., написанного, по всей вероятности, Феодором Вальсамоном, где обосновывается возможность и даже правомочность практики перемещения епископов (см.: Грюмель, 1943); об обстоятельствах появления этого трактата будет сказано ниже. Аналогичные трактаты появляются и позднее, что, вообще говоря, может свидетельствовать о том, что такого рода практика вызывала нарекания — иначе говоря, она нуждалась еще в обосновании, см., в частности, трактат 1250 г. (при патриархе Мануиле II) «О перемещении епископов» (Περί μεταθέσεων επισκόπων), где постулировано право митрополита и местного синода перемещать епископов в пределах данной митрополии (Минь, CXIX, стлб. 811-816; Раллис и Потлис, V, с. 116-118; Грюмель и др., IV, № 1316, с. 123-125; ср.: Раллис, 1898, с. 25 сл.; Люилье, 1967а, с. 35), а также сочинение некоего монаха Мефодия (до 1275 г.), направленное против арсенитов (Маи, III/1, с. 247-264); вообще дело арсенитов, как мы увидим, стимулировало обсуждение данного вопроса. Примеры перемещений епископов собраны в синодальном определении, посвященном перемещению на константинопольскую кафедру адрианопольского митрополита Германа в 1265 г. (см.: Сикутрис, 1932, с. 179-183; ср. ниже), и затем в «Церковной истории» Никифора Каллиста Ксанфопула (XIV, 39), оконченной около 1317 г. (Минь, PG, CXLVI, стлб. 1189-1200; ср.: Лоран, 1972, с. 69; Поппе, 1968, с. 29сл.)[541].

При всем том, синодальные акты, говорящие о перемещении епископа в Византии, могут сопровождаться специальным объяснением со ссылкой на особые обстоятельства, оправдывающее такое решение (см.: Люилье, 1967а, с. ЗЗ)[542].

В позднейшее время перемещения епископов становятся у греков — в частности, в Константинопольской церкви — обычным явлением. Еще в XIII в. греки могли осуждать частые перемещения епископов у католиков: такое обвинение мы встречаем в антикатолическом трактате Константина (Кирилла) Сгилба (Στιλβής), митрополита кизикского, около 1204 г. (Даррузес, 1963, с. 71; ср.: Гергенрётер, III, с. 823; Лебедев, 1902а, с. 37); ср. также возражения против подобной практики Макария, митрополита анкирского, на рубеже XIV и XV вв. (Лоран, 1972, с. 70). Вместе с тем у Симеона Солунского (в первой половине XV в.) при описании порядка избрания епископа на освободившуюся кафедру сообщается, как надлежит поступать, «когда при избрании бывает нужно назначить кого-либо из архиереев из одного города в другой больший», т. е. здесь описывается процедура перемещения епископов, которое при этом отнюдь не рассматривается уже как исключительное явление; одновременно Симеон отмечает, что предпочтение епископа другим кандидатам при избрании на кафедру является нововведением — судя по контексту, такого рода предпочтение было уже к этому времени достаточно обычным (Минь, PG, CLV, гл. 193, стлб. 403-404; Писания…, II, гл. 161, с. 251-252).

В настоящее время перемещения епископов широко практикуются у греков (см.: Соколов, 1914, с. 108сл.; ср.: Люилье, 1967а, с. 27; Голубинский, I/1, с. 371-372, примеч. 4). Необходимо отметить, вместе с тем, что перемещения епископов, столь обычные в греческой Константинопольской церкви, почти неизвестны в Элладской церкви (см.: Люилье, 1967а, с. 37)[543]; в 1960-е гг. это привело к конфликту между правительством и церковью, причем парадоксальным образом церковные власти выступали за перемещения епископов, тогда как правительство настаивало на том, что такая практика невозможна, т. е. по существу стояло на страже церковных канонов (соответственно, в этой ситуации вопрос о возможности перемещений был переосмыслен в церковных кругах как вопрос о независимости церкви от государства)[544].

Постепенное расширение практики перемещения епископов в Византии проще всего продемонстрировать на примере константинопольских патриархов (т. е. на случаях поставления епископов на патриаршую константинопольскую кафедру, которые и представляют собой частный случай перемещения с одной кафедры на другую): во-первых, обычно мы знаем о патриархах больше, чем о других епископах; во-вторых, перемещения были, как правило, обусловлены стремлением перейти с низшей кафедры на высшую, и это стремление было особенно заметно в случае константинопольской кафедры — иначе говоря, мы должны здесь ожидать большее число перемещений, чем в других случаях.

Тем не менее, и в этом случае перемещения наблюдаются относительно редко — подавляющее большинство константинопольских патриархов не имело до своего поставления святительского сана.

Так, за восемь с половиной веков (607-1453 гг.) из 99 константинопольских патриархов, по-видимому, лишь 14 были поставлены из архиереев[545], а именно: Герман I (715-730; бывший епископ кизикский), Антоний I Кассимат (821-837; бывший епископ города Силлейон в Памфилии), Стефан II (925-928; бывший епископ амасийский), Николай IV Музалон (1147-1151; бывший архиепископ кипрский), Досифей (1189-1191; бывший патриарх иерусалимский), Никифор II (1260-1261; бывший митрополит эфесский), Герман III (1265-1267; бывший митрополит адрианопольский), Нифонт (1310-1314; бывший митрополит кизикский), Исидор (1347-1350; бывший митрополит солунский), Филофей Коккин (1353-1354, 1364-1376; бывший митрополит ираклийский), Макарий (1376-1379, 1390-1391; бывший митрополит севастийский), Матфей I (1397-1410; бывший митрополит кизикский), Иосиф II (1416-1439; бывший митрополит эфесский), Митрофан II (1440-1443; бывший митрополит кизикский)[546]. Соответственно, в чине избрания патриарха, находящемся в афонском Лаврском евхологии XV в., кандидат в патриархи представляется или иеромонахом или митрополитом (см.: Дмитриевский, II, с. 629-630, ср. с. 627-629; ср.: Соколов, 1907, с. 31); то же говорит о избрании патриарха и Симеон Солунский (Минь, PG, CLV, гл. 227-229, 232-234, стлб. 403-404, 439-442, 445-450; Писания…, II, гл. 161, 192-194, 197-199, с. 251-252, 285-287, 291-294)[547].

Как видим, в основном случаи поставления архиерея в патриархи относятся к позднейшему периоду византийской истории (XIII-XV вв). Тенденция к увеличению таких случаев совершенно очевидна; она особенно характерна для правления Палеологов (1259-1453 гг.) (ср.: Брейе, II, с. 486); с конца XV в. эта практика становится господствующей (см.: Лебедев, 1904, с. 254). Не исключено, что распространение данной практики связано с влиянием Рима, где папы могли с определенного времени избираться из архиереев (см. там же) — при том, что в древнейший период это было здесь абсолютно невозможно[548].

Необходимо отметить, вместе с тем, что такого рода поставления поначалу встречали оппозицию, которая в ряде случаев приводила к конфликтной ситуации.

Едва ли не первый конфликт такого рода связан с именем св. Григория Богослова (Назианзина), который в 379 г. возглавил константинопольскую кафедру, будучи уже архиереем (формально он был епископом города Сасимы, хотя никогда там и не служил). Это вызвало смущение епископов и заставило Григория в 381 г. оставить константинопольский престол. Григорий Богослов объясняет свою историю, а также свою позицию в двух своих сочинениях: Oratio XXXVI: De se ipso (Минь, PG, XXXVI, стлб. 271-274) и «De vita sua» (Юнгк, 1974, с. 75, 79, 81, стихи 385, 495, 530); см. также: Рютер, 1969, с. 47; Петрович, 1975, с. 16-18[549].

Аналогичные протесты вызвало избрание на константинопольскую кафедру св. Прокла в 434 г., который перед тем (около 426 г.) был рукоположен в епископы кизикские, однако жил в Константинополе. На этом основании кандидатура Прокла была отвергнута и вместе него был поставлен Максимиан (431-434). После смерти Максимиана, однако, Прокл становится епископом константинопольским. Папа Целестин I специально обосновал возможность такого перемещения. История Прокла подробно рассказана в «Церковной истории» Сократа Схоластика (VII, 28, 35, 40), см.: Сократ, II, с. 796-797, 814, 827; Сократ, III, с. 546 (комментарий); Минь, PG, LXVII, стлб. 801, 817, 829; Сократ, 1996, с. 293, 299, 304; см. также: Бауер, 1919, с. 39-40.

Эти два случая служат в дальнейшем примерами, оправдывающими возможность перемещения епископов: на них регулярно ссылаются авторы трактатов, выступающие в защиту подобной практики.

Такого рода конфликты продолжали возникать и позднее.

Так, перемещение на константинопольскую кафедру иерусалимского патриарха Досифея в 1189 г. (по воле императора Исаака II Ангела) вызвало протесты, в результате которых Досифей должен был оставить патриарший престол[550]. Именно с этим перемещением и связан упоминавшийся выше трактат «О перемещениях» (Ῥέρῑ μεταθέσεων — Минь, PG, CXIX, стлб. 903-910; Раллис и Потлис, V, 391-394), оправдывающий подобную практику; автором этого трактата был, по-видимому, Феодор Вальсамон (см.: Грюмель, 1943, с. 240-241). При этом, как свидетельствует Никита Хониат («История Исаака Ангела», II, 4), сам Вальсамон, будучи патриархом антиохийским, стремился занять константинопольскую кафедру, что, вероятно, и способствовало появлению данного трактата (Хониат, 1835, с. 530-533; Хониат, 1984, с. 223; Хониат, 1860-1862, II, с. 69; ср.: Лебедев, 1902а, с. 151-152; Люилье, 1967а, с. 33; Петрович, 1975, с. 17-18; Дагрон, 1996, с. 264).

Аналогичные протесты вызвали затем перемещение на константинопольскую кафедру эфесского митрополита Никифора в 1260 г. и адрианопольского митрополита Германа в 1265 г. (см.: Лоран, 1972, с. 68-69; Троицкий, 1873, с. 132). Поставление как Никифора, так и Германа было связано со смещением патриарха Арсения Авториана (который дважды занимал кафедру — в 1255-1259 и 1261-1265 гг.) и не было признано его сторонниками (арсенитами), которые провозгласили это духовным прелюбодеянием. По свидетельству Пахимера («О Михаиле Палеологе», IV, 13), арсениты обвинили Германа в том, что он отнял у патриарха Арсения церковь и, «сошедши с престола дочери (своей кафедры), дерзко и самовластно взошел на престол матери» (Пахимер, I, с. 282; Пахимер, 1984, II, с. 366-367; Пахимер, 1862, с. 258-259). Арсениты не только подвергли сомнению легитимность Никифора и Германа, но не признавали совершенных ими поставлений.

Такое отношение ярко проявилось при поставлении патриарха Иосифа I, который в 1267 г. стал патриархом после Германа III. Как рассказывает Пахимер («О Михаиле Палеологе», IV, 24), по обычаю, Иосифа должен был ставить в патриархи ираклийский архиепископ[551]: «ираклийскому архиепископу издревле принадлежало право рукополагать патриарха, так как византийская церковь некогда зависела от ираклийской — и от нее получала епископов. Но Иосиф отказался принять хиротонию от этого архиепископа, поскольку тот получил хиротонию от [патриарха] Германа [бывшего адрианопольского]. И он был поставлен митиленским епископом Григорием, который был рукоположен уже давно» (Пахимер, I, с. 305-306; Пахимер, 1984, II, 394-397; Пахимер, 1862, с. 281). Именно в это время (при патриархе Иосифе I) появляется сочинение монаха Мефодия, о котором было упомянуто выше; Мефодий защищает практику перемещения епископов и ссылается на прецеденты, оправдывающие данную практику, — имеются в виду случаи, когда были перемещены святые: Мелетий Антиохийский († 381 г.)[552]и константинопольские епископы (патриархи) Григорий Богослов (379-381), Прокл (434-446), Герман Исповедник (715-730). Здесь же констатируется отношение арсенитов к этим иерархам; по свидетельству Мефодия, арсениты отказывались признавать их подлинными архиереями, заявляя: «мы приемлем с рассуждением по благодати (μετά διακρίσεων κατά χάριν δεχόμεθα), а не как настоящих архиереев (άλλ’ ούχ ώς γνησίων άρχιερατεύσανταν)» (Маи, III/1, с. 262; ср.: Троицкий, 1873, с. 458).

Для изменения отношения к вопросу о перемещениях епископов особенно показательно дело константинопольского патриарха Матфея I (1397-1402, 1403-1410), против которого было выдвинуто обвинение в том, что он был перемещен дважды и тем самым является «триепископом» (τριεπίσκοπος·); см.: Лоран, 1945, с. 178; Лоран, 1947, с. 551; Лоран, 1972, с. 64-65[553]. Это обвинение послужило одним из основных поводов для низложения Матфея в 1402 г. (вскоре — в 1403 г. — он был восстановлен благодаря вмешательству императора Мануила II). Матфей признал всю серьезность этого обвинения. Он заявил: «Если я триепископ, то я [тем самым] низложен, отлучен и анафематствован» (’Εάν ήμαι τρισεπίσκοπος·, είμ'ι καθηρημένος, άθωρισμένος καί αναθεματισμένος).

В основе этого обвинения лежит то же представление о браке епископа с церковью, которым мотивируется вообще недопустимость перехода с одной кафедры на другую[554]. Однако, если ранее любое перемещение рассматривалось как духовное прелюбодеяние, то теперь таким образом рассматривается двойное перемещение. Ранее недопустимость перехода с одной кафедры на другую могла связываться со словами апостола Павла о том, что епископу надлежит быть мужем одной жены (I Тим., III, 2; ср.: Тит, I, 6-7) (см.: Обер, 1908-1909, с. 218)[555]; теперь же недопустимость двойного перемещения епископа мотивируется отрицательным отношением к третьему браку — епископ, дважды перемещенный на новую кафедру (т. е. трижды связанный духовными узами с церковью) уподобляется троеженцу (см.: Лоран, 1972, с. 64-65)[556].

Показательно, что противники патриарха Матфея обвиняют Матфея не столько в том, что он был перемещен — хотя они упоминают и об этом[557], — сколько именно в двойном перемещении.

Таким образом, если ранее недопустимость перемещения епископов мотивировалось представлением о духовном браке епископа с церковью, то позднее, когда перемещения становятся у греков достаточно обычным явлением, так же может мотивироваться недопустимость последовательного занятия трех кафедр, тройного епископата (двойного перехода с кафедры на кафедру)[558].

*

Итак, перемещения епископов имеют место в Византии гораздо чаще, чем на Руси, причем со временем они наблюдаются все чаще и чаще. Как видим, церковные каноны могли соблюдаться на Руси строже, чем в Византии.

Это отступление от канонических правил в Византии объясняется несколькими причинами, которые могли при этом взаимодействовать друг с другом.

Одной из таких причин было вмешательство императора в церковные дела: византийские императоры могли усвоять себе право как назначения епископов, так и перемещения их с одной кафедры на другую[559].

Как назначение, так и перемещение епископов по воле императора входило в прямое противоречие с каноническими правилами. Помимо специальных правил, говорящих о невозможности перемещения, подобная практика запрещается 30-м апостольским правилом, гласящим: «Аще который епископ, мирских начальников употребив, чрез них получит епископскую в церкви власть: да будет извержен и отлучен, и все сообщающиеся с ним»; ср. также 3-е правило II-го Никейского (VII Вселенского) собора 787 г.: «Всякое избрание во епископа, или пресвитера, или диакона, делаемое мирскими начальниками, да будет не действительно по правилу, которое глаголет: Аще который епископ, мирских начальников употребив, чрез них получит епископскую в церкви власть: да будет извержен и отлучен, и все сообщающиеся с ним. Ибо имеющийся произвестися во епископа, должен избираем быти от епископов…» (см.: Правила апост., 1876, с. 63-66; Правила всел. соборов, II, с. 628-631).

Однако византийские канонисты утверждали, что император — выше канонов[560].

Так, говоря о праве императора назначать епископа по своему усмотрению, Вальсамон заявляет (в толковании на 16-е/15-е правило Карфагенского собора), что император не связан в своих действиях ни законами, ни канонами (см.: Минь, PG, CXXXVIII, стлб. 93-94; Раллис и Потлис, III, с. 349-350). То же утверждает затем Властарь: по его словам, императоры «по обычаю делают изменения в священных правилах, конечно, с благочестивым и боголюбезным намерением: ибо тогда как правила предоставляют избрания епископов епископам области, без участия мирского начальника, — цари и помимо избрания епископов назначают и патриархов и епископов» (Властарь, 1996, с. 301 [буква к, гл. 32]); в другом месте, говоря об императорских распоряжениях, которые входят в противоречие с каноническими правилами, Властарь замечает: «так как мы не имеем возможности противиться царям, то пусть определениям их следует и церковный порядок» (там же, с. 238 [буква ε, гл. 21])[561].

На тех же основаниях византийские канонисты признают за императором и право перемещать архиереев. Об этом специально говорит Димитрий Хоматин (Χωματηνόs) или Хоматиан (Χωματιανόs), архиепископ Охридский (1215-1236); отвечая на вопрос Константина Кавасилы, архиепископа Дураццского, Димитрий признает, что перемещение епископов противоречит канонам, однако считает это неотъемлемым правом императора: «Подобная практика [перемещение епископов] не канонична, она противоречит церковной традиции, как письменной, так и устной. Тем не менее, это время от времени делалось по распоряжению знаменитого императора Мануила Комнина в видах некой икономии для общего блага»; и далее Димитрий, вслед за Вальсамоном, говорит о том, что император — выше канонов, и поэтому он (император) может как перемещать, так и назначать епископов: «Император, который есть и называется всеобщим верховным правителем (έπιστημουάρχης) церквей, стоит выше определений соборов; этим определениям он доставляет надлежащую силу. Он есть мерило в отношении к церковной иерархии, законодатель для жизни и поведения священников, его ведению подлежат споры епископов и клириков и право замещения вакантных кафедр. Епископов он может делать митрополитами, а епископские кафедры митрополичьими кафедрами» (Минь, PG, CXIX, стлб. 949-950; Раллис и Потлис, V, с. 428; Питра, VI, № 157, стлб. 631-632; ср.: Даррузес, 1973, с. 323-324; Лоран, 1972, с. 66; Лебедев, 1902а, с. 111; Савва, 1901, с. 64-65; Волтер, 1976, с. 69). Соответствующая роль императора была подчеркнута затем (в 1265 г.) при синодальном определении о перемещении Германа, митрополита адрианопольского, на патриаршую константинопольскую кафедру (см.: Сикутрис, 1932, с. 180; ср. выше). Право императора перемещать епископов было формально признано синодом константинопольской церкви при патриархе Ниле в 1380-1382 гг. (см.: Лоран, 1945, с. 182; Лоран, 1955, с. 15, 17, ср. с. 19-20). Тем не менее, в 1416 г. это право было оспорено церковными властями, что привело к конфликту между императором Мануилом II и патриархом Евфимием II (см.: Лоран, 1945, с. 180-184; Лоран, 1955, с. 5сл.)[562],

То же заявляли, наконец, и сами императоры. Так, по свидетельству Никиты Хониата («История Исаака Ангела», III, 7), император Исаак II Ангел (1185-1195, 1203-1204) говорил: «на земле нет никакого различия во власти между Богом и царем: царям все позволительно делать…, так как самое царское достоинство они получили от Бога и между Богом и ними нет расстояния») (Хониат, 1835, с. 583; Хониат, 1984, с. 244; Хониат, 1860-1862, II, с. 123, примеч. 1; ср.: Лебедев, 1902а, с. 107)[563]. Соответственно, Исаак Ангел мог свободно назначать, смещать и перемещать патриархов: так, в 1189 г. он сместил константинопольского патриарха Леонтия и поставил на его место Досифея, патриарха иерусалимского, вторично переместив его с иерусалимской кафедры на константинопольскую, а в 1191 г. — сместил иерусалимского патриарха Марка с тем, чтобы переместить Досифея обратно с константинопольской кафедры на иерусалимскую (см.: Грюмель, 1943, с. 241, 244)[564].

*

Другим фактором, определяющим перемещение епископов в Византии, были войны и связанные с ними территориальные потери: захват территории иноверцами в ряде случаев приводил к эвакуации епископов; оказавшись без места эти епископы стремились заместить вакантные кафедры. Перемещения такого рода наблюдаются с конца XI в. в результате войн с мусульманами (турками) или латинянами (см.: Люилье, 1967а, с. 33-34; Бек, 1959, с. 73; ср.: Брейе, II, с. 470; Лоран, 1972, с. 69-70)[565]. Не случайно, в XII в. византийские канонисты начинают различать «перемещение» (μετάθεσις·), допускаемое лишь в исключительных случаях для вящей нужды церкви, и «переход» (μετάβασις·), когда епископ, не имеющий своей епархии вследствии иностранной оккупации, переходит на освободившуюся кафедру; и то, и другое отличается при этом от «вторжения» (έπίβασις·) или «наскакивания» на чужой престол[566].

Подобная практика была фактически санкционирована после захвата Константинополя крестоносцами (1204 г.) и последующего образования Никейской империи, когда патриарший престол был перенесен в Никею (1208 г.): действительно патриархи, продолжая именовать себя «константинопольскими», заняли место (кафедру) никейских митрополитов[567](то же самое происходит затем на Руси, когда киевская митрополия переносится во Владимир, — надо полагать, именно ввиду прецедента, созданного в Никейской империи, см. Экскурс XII, с. 374). Позднее (в 1227-1229 гг.) Димитрий Хоматин (Хоматиан) спрашивал патриарха Германа II: «Слыханное ли дело, чтобы один и тот же человек действовал как митрополит Никейский и при этом называл себя патриархом Константинопольским?» (Питра, VI, № 114, стлб. 490; ср.: Карпозилос, 1973, с. 83; Макридес, 1992, с. 189-190)[568].

То, что патриархи константинопольские оказались на никейской кафедре, несомненно, способствовало распространению практики перемещения у греков.

Показателен в этом отношении протокол заседания эфесского синода под председательством эфесского митрополита Николая 1216 г. (в период межпатриаршества, когда скончался патриарх Феодор II и не был еще избран его преемник). Из протокола явствует, что митилинский митрополит из-за притеснений латинян был вынужден оставить кафедру. Император Феодор I Ласкарь приказал эфесскому митрополиту Николаю, лишь только в его митрополии откроется вакансия, предпочесть митилинского митрополита всем другим кандидатам и ввести его во владение освободившейся епископией — до тог о времени, пока тому не представится возможность вернуться на собственную кафедру. Такая вакансия имелась уже в г. Анее и незадолго перед тем эфесский синод определил на нее диакона Николая Калогнома; однако по получении царского приказа синод решил объявить избрание Калогнома недействительным и поручить вакантное епископство митилинскому митрополиту (см.: Курц, 1906, с. 102 и 110-111)[569].

На этом примере видно, как совмещаются оба фактора, определяющие специфику византийской церковной жизни и обусловливающие возможность перемещения епископо — вмешательство императора и оккупация епархий (обусловливающая эвакуацию епископов). Ни тот, ни другой фактор не был актуален в русских условиях[570]— поэтому интересующие нас церковные каноны здесь соблюдались строже…