Самочинное поставление митрополита — без санкции Константинополя — не означало еще окончательного разрыва с Константинополем, хотя именно так это осмысляется впоследствии. Принятие греками унии с католиками (1439 г.) и отказ русских епископов подчиняться митрополиту Исидору, активному стороннику унии (1441 г.), делало невозможным сохранение обычного порядка поставления митрополита (предполагающего поставление в Константинополе)[308]. Поэтому сразу же после конфликта с Исидором составляется послание московского великого князя (Василия II) константинопольскому патриарху Митрофану II (1441 г.), где великий князь, извещая о случившемся, просит разрешить поставление митрополита на Руси (РИБ, VI, № 62, стлб. 525-536)[309]. Исидор обвиняется здесь в приверженности к латинской вере, что заставляет думать, что на Руси еще не отдавали себе отчета в позиции Константинополя и многое приписывали личной инициативе митрополита; существенно при этом, что патриарх Митрофан был поставлен в мае 1440 г. и русские могли думать, что смена патриарха означает отказ от унии[310]. Характерно, вмеcте с тем, что послание это не было отправлено в Константинополь: по-видимому, на Руси стало известно о приверженности патриарха и императора к унии[311].

В конце концов собор русского духовенства 15 декабря 1448 г. возводит на митрополию Иону, и он начинает именоваться «митрополитом всея Руси»; начиная с 1450-1451 гг. он именуется также «митрополитом Киевским и всея Руси» (см. ниже). Как собор 1441 г., низвергнувший Исидора, так и собор 1448 г., поставивший Иону, был созван великим князем (Василием II); заметим, что великий князь в своих действиях уподобляется византийскому императору, выступая как хранитель веры[312].

Между тем вскоре после поставления Ионы Константинополь отказывается от унии: в 1449 г. императором становится Константин XI, и в 1450 г. низлагается патриарх-униат Григорий III Мамма (который затем бежит из Константинополя в Рим)[313]. После этого в июле 1451 г. составляется послание великого князя Василия II византийскому императору Константину XI, где сообщается о поставлении на Руси митрополита и при этом подчеркивается верность вселенскому престолу (РФА, I, № 13, с. 88-91 [ср.: РФА, IV, с. 913]; РИБ, VI, № 71, стлб. 576-586)[314]; из послания явствует, что в Москве знают о том, что произошло в Константинополе, и рассчитывают на то, что здесь будет поставлен «патриарх по древнему благочестью», которому и должен подчиняться русский митрополит[315]. Однако в 1452 г. в Константинополе вновь была провозглашена уния (этому предшествуют переговоры с Римом, которые велись с 1451 г.)[316]; во всяком случае послание это также не было отправлено[317].

Еще в 1459-1460 гг., говоря о своем поставлении на митрополию, Иона ссылается на обстоятельства, помешавшие ему отправиться в Константинополь[318].

Иона был поставлен епископами Великой России; более того, фактически он был поставлен епископами Московской Руси, тогда как участие других архиереев (новгородского и тверского) было номинальным (и может даже подвергаться сомнению)[319]. В своем послании византийскому императору (1451 г.), сообщая о поставлении Ионы, Василий И ссылается на «божественные священные правила», позволяющие епископам поставлять «большего святителя — митрополита» (РФА, I, № 13, с. 90; РИБ, VI, №71, стлб. 583). Речь идет, несомненно, о 1-м апостольском правиле, однако оно приводится здесь в искаженном виде: в действительности это правило говорит о поставлении епископа, а не «большего святителя-митрополита» (см.: Правила апост., 1876, с. 14). Впоследствии и сам Иона, говоря о своем поставлении (в окружном послании литовским епископам июля-декабря 1461 г.), ссылается на данное правило в той же формулировке: «Три епископи должни суть, безо всякого извета, поставляти большаго святителя» (РФА, I, №51, с. 187, ср.: РФА, V, с. 998; РИБ, VI, № 81, стлб. 622-623)[320].

После поставления на митрополию Ионе удалось распространить свою власть на епархии Литовской Руси (см.: Голубинский, II/1, с. 491-494; ср.: РФА, I, №65, с. 215-219; РИБ, VI, №66, стлб. 555-564): в 1451 г. титул митрополита «Киевского и всея Руси» был признан за Ионой виленским сеймом (см.: РФА, IV, с. 914; РФА, V, с. 958), и он получил грамоту короля Казимира IV, подтверждающую его полномочия (РФА, I, № 29, с. 139-140 [ср.: РФА, V, с. 958]; РИБ, VI, № 67, стлб. 563-566; см. также: РФА, I, №№ 44, 53, 57, с. 172-173, 191-192, 198 [ср.: РФА, V, с. 987, 1002, 1008-1009]; РИБ, VI, №87, стлб. 647, 649, ср. №№ 68, 69, стлб. 565-571)[321]. Этому признанию, по всей видимости, способствовало то обстоятельство, что русская митрополия в это время еще не отказалась от подчинения Константинополю (ср.: Бучинский, 1908-1909, т. LXXXVI, с. 19), причем отказ Константинополя от унии (выразившийся в низложении патриарха Григория Маммы в 1450 г.), заставлял думать, что связи между Константинополем и Москвой должны будут возобновиться. Именно в это время — вскоре после признания Ионы в Литовской Руси — великий князь составляет послание византийскому императору, где объясняется поставление Ионы на митрополию и при этом подчеркивается верность вселенскому престолу (см. выше).

Положение меняется, однако, с поставлением митрополита Григория (Болгарина), ученика митрополита Исидора[322]. Григорий был поставлен в 1458 г. в Риме константинопольским патриархом-униатом Григорием III Маммой как митрополит (или архиепископ) «Киевский, Литовский и Малой Руси»; 3 сентября того же года его поставление было утверждено папой Пием II, см. настольную грамоту папы Пия II митрополиту Григорию от 3 сентября 1458 г. (Великий, I, № 82, с. 145-147; ПСРЛ, VI, 1853, с. 320-321), а также послания Пия II к королю Казимиру IV от 3 сентября 1458 г. (Великий, I, №№ 83-84, с. 147-149; Прохаска, 1923, №№ V, VI, с. 67-69)[323]и затем послание патриарха Григория Маммы к королю Казимиру IV от 20 ноября 1458 г. (Ваврик, 1963, № 1, с. 15-18; Прохаска, 1923, № VIII, с. 71-72), ср. еще послание Пия II к Казимиру IV от 18 декабря 1458 г. с предложением прогнать Иону с киевской кафедры (Великий, I, № 91, с. 155-156; Прохаска, 1923, № IX, с. 72-73). 20 декабря 1458 г. Григорий в качестве «архиепископа Киевской церкви» пишет из Рима королю Казимиру (Прохаска, 1923, № X, с. 73-74). См. вообще в этой связи: Голубинский, II/1, с. 504; Галецкий, 1958, с. 85 сл.

Ближайшее отношение к поставлению Григория, несомненно, имел митрополит Исидор, который также находился в это время в Риме; при этом Исидор первоначально оставляет за собой титул «архиепископа Московского», сохраняя номинальное управление великорусскими епархиями. Вскоре, однако, Исидор отказывается от этих епархий в пользу Григория, и последний, таким образом, оказывается «митрополитом Киевским и всея Руси», см. верительную грамоту (litterae commendatitiae), данную Григорию как «архиепископу Киевскому и всея Руси» папой Пием II 17 января 1459 г. (Великий, I, № 93, с. 156-157) и затем послания патриарха Григория Маммы и митрополита Исидора королю Казимиру IV от 27 и 31 января 1459 г. (Ваврик, 1963, №№2-3, с. 18-21; Ваврик, 1963а, с. 348; Прохаска, 1923, № IV, с. 66-67).

Таким образом, в Риме происходит условное разделение русской митрополии; это разделение имеет условный характер, однако в дальнейшем оно претворяется в жизнь. Это соответствует сценарию, автором которого был, по-видимому, сам Исидор: он отдает Григорию брозды правления над епархиями Литовской Руси с тем, чтобы тот мог претендовать на соответствующий титул в Польско-Литовском государстве; затем Григорий получает возможность претендовать на титул «митрополита Киевского и всея Руси»[324]. Через несколько месяцев (20 апреля 1459 г.) после смерти Григория Маммы Исидор получает номинальный сан константинопольского патриарха[325]. Тем самым Григорий по-прежнему остается в непосредственном подчинении Исидора, и при этом он именуется теперь «митрополитом Киевским и всея Руси», т. е. он оказывается в том положении, в котором ранее был Исидор[326].

В июле 1459 г. Григорий появился в Литовской Руси (см.: Великий, I, №№ 93, 94, с. 156-158; Ваврик, 1963а, с. 349; РФА, IV, с. 916; РФА, V, с. 950, 965, 998, 1004)[327]. В том же году король Казимир IV предлагает московскому великому князю Василию II объединить обе части митрополии под властью Григория как митрополита «Киевского и всея Руси» (РФА, I, № 24, с. 126 [ср.: РФА, V, с. 949-951]; РИБ, VI, № 88. 1, стлб. 662; см. также: РИБ, VI, №№ 87, 88. 11, 100, стлб. 655, 668, 707, 709)[328], что фактически означает отказ от признания Ионы; в апреле 1460 г. брестский сейм признает за Григорием право именоваться «митрополитом Киевским и всея Руси» (см.: Амманн, 1948, с. 156; Амманн, 1950, с. 159; Галецкий, 1958, с. 93; Бучинский, 1908-1909, т. LXXXVIII, с. 11; Ваврик, 1963а, с. 355; РФА, IV, с. 886, 916; РФА, V, с. 1017)[329]. Еше ранее, а именно в декабре 1459 г., собор русских епископов констатировал разделение «московъской зборной церкви с киевскою церковью» (РФА, I, № 14, с. 93 [ср.: РФА, IV, с. 916]; РИБ, VI, № 83, стлб. 6 2 9)[330]. Таким образом, притязания Ионы на управление литовскими епархиями оказались недолговечными; соответственно, преемники Ионы уже не имеют таких притязаний.

Разделение митрополии находит отражение в титуле русских митрополитов. Как мы уже отмечали, Иона после поставления на митрополию (1448 г.) именуется «митрополитом всея Руси». Титул «митрополит всея Руси» является, вообще говоря, традиционным наименованием русских митрополитов. Этот титул митрополита фиксируется со второй половины XII в. (см. Экскурс VIII, с. 331). С XIV в. титул «митрополит всея Руси» употребляется наряду с титулом «митрополит Киевский и всея Руси» (см. Экскурс ХII, с. 375). Ранее, однако, эти титулы явным образом не противопоставлялись по своему значению, т. е. в принципе относились к одной и той же территории (выбор того или другого наименования определялся при этом культурной или политической ориентацией) и, соответственно, отсутствие определения «киевский» в титуле митрополита «всея Руси» не означало отсутствия связи с Киевом как первым седалищем русских митрополитов; теперь же возникает такое противопоставление[331]. Это противопоставление намечается уже при Ионе, который не называет себя «киевским» до официального признания в Литве в 1450-1451 гг. (см: Плигузов, 1991, с. 352; Плигузов, 1992, с. 1037, 1042)[332]— именно для того, по-видимому, чтобы получить такое признание; таким образом, употребление данного эпитета оказывается связанным с размежеванием территорий, что ранее не имело места. Соответственно, после признания в Литве Григория Болгарина в качестве «митрополита Киевского и всея Руси» преемник Ионы, митрополит Феодосий, и все последующие московские митрополиты именуются «митрополитами всея Руси» (см. ниже)[333]. Отражая реальное положение вещей (т. е. разделение митрополии), опущение эпитета «киевский» одновременно может быть в какой-то мере обусловлено и новым пониманием роли Москвы: предполагается, что Москва продолжает традицию подлинного благочестия, утраченную в Константинополе, и при этом Москва перенимает эту традицию непосредственно из Константинополя, а не через Киев; иначе говоря, идея преемственной связи с Константинополем оказывается более актуальной, чем идея связи с Киевом — здесь как бы просматриваются контуры будущей доктрины «Москва — Третий Рим».

Замечательным образом после разделения митрополии меняется каноническая аргументация поставления Ионы в митрополиты. Первоначальным основанием для его поставления послужило, как мы уже отмечали, 1-е апостольское правило. На основании этого правила — в том специфическом чтении, о котором говорилось выше, — Иона, вообще говоря, мог претендовать на духовную власть во всех епархиях Киевской митрополии. Поскольку, однако, он был поставлен епископами Великой Руси, он мог рассчитывать на признание лишь в великорусских епархиях. Поэтому после разделения митрополии канонические основания поставления Ионы, по-видимому, подвергаются переосмыслению, хотя происходит это незаметно, как бы исподволь: основное значение теперь приобретает не 1-е апостольское правило, а 4-е правило I-го Никейского (I Вселенского) собора 325 г., согласно которому новый епископ избирается всеми епископами области (см.: Правила всел. соборов, I, с. 14-17).

Соответственно, после разделения митрополии Иона подчеркивает, что он был поставлен «от всих архиепископов и епископов сдешнего православнаго великаго самодерьжства»[334]. Так, в окружном послании литовским епископам (июля-декабря 1461 г.) Иона говорит о своем поставлении: «А ведомо вам, моим детем, что есмь от бога и его милостию поставлен на той превеликой степень святительства зборне и по первому изложению святыих апостол и святыих отец божественых священныих правил, и по иныим многиим правилным главизнам, еже пишут сице: «Три епископи должни суть, безо всякого извета, поставляти большаго святителя». А сами, сынове, добре ведаете… божественая писания, и вы и поищите и четвертаго правила, иже в Никеи перваго сбора. Яз паки… поставлен на той превеликий степень не от трех, ни от пятий епископов, но от всих архиепископов и епископов сдешнего православнаго великаго самодерьжства господина и сына моего великого князя» (РФА, I, №51, с. 187 [ср.: РФА, V, с. 998]; РИБ, VI, № 81, стлб. 622-623)[335]. Как видим, он ссылается теперь не только на 1-е апостольское правило, но и на 4-е правило Никейского собора: мы находим здесь своеобразную компиляцию обоих правил[336].

Понятно, что на основании аргумента такого рода Иона, строго говоря, может претендовать на духовную власть именно в той области, где его поставили, т. е. в Московском государстве; очевидным образом это предвосхищает обособление великорусской церкви в качестве церкви автокефальной. В самом деле, поставление Ионы явно связывается теперь с тем обстоятельством, что он был поставлен в православном самодержавном государстве (т. е. государстве, управляемом православным самодержавным монархом); между тем литовские епископы находились во владениях Казимира IV, короля польского и великого князя литовского.

Как видим, понятие митрополии — той области на которую распространяются духовные полномочия Ионы, — фактически отождествляется теперь с идеей православного самодержавного государства: ссылаясь на 4-е правило Никейского собора, Иона говорит не о всех епископах митрополии, но о всех епископах «сдешнего православнаго великаго самодерьжства»[337]. Это имеет важные политические последствия. Поскольку новгородский и тверской архиереи участвовали, по утверждению Ионы, — хотя бы и номинально — в поставлении митрополита, Новгород и Тверь с точки зрения церковной юрисдикции оказываются включенными в это государство[338]. Их положение можно сравнить с положением Киевской Руси в Византийской империи: после образования русской митрополии, входящей в юрисдикцию константинопольского патриархата, Византия может рассматривать Киевскую Русь как часть империи, и русский великий князь занимает определенное место в византийской придворной иерархии[339].

Показательна в этом смысле присяжная соборная грамота русских епископов (московской митрополии) о верности митрополиту Ионе и о непризнании митрополита Григория (от 13 декабря 1459 г.). В дошедшем до нас формуляре присяжной грамоты говорится: «Обещание… пред Богом дахом, пред святыми ангелы на своем поставлении своему господину и отцу имярек, митрополиту всея Руси, что нам от святыа церкви зборныя московския Святыя Богородица быти неотступным, и от нашего господина и отца имярек, митрополита всея Руси, также быти неотступным и повиноватися ему во всем. И кто по его отшествию к Богу иный митрополит поставлен будет по избранию Святого Духа и по святым правилом святых апостол и святых отець, и по повелению господина нашего, великого князя имярек, русскаго самодержца, в той зборной церкви Святыя Богородици на Москве на той великий престол у гроба святаго Петра митрополита, русскаго чюдотворца, и нам, архиепископом и епископом Русския митропольи, также быти от святыя зборныя церкви московския Святыя Богородица неотступным быти и споследовати и повиноватися ему во всем — во всех духовных делех в церковных и о всяком благочестье быти с ним заедино» (РФА, I, № 14, с. 93-94 [ср.: РФА, IV, с. 916]; РИБ, VI, № 83, стлб. 630)[340]. Итак, повеление великого князя московского — «русского самодержца» — является необходимым условием поставления митрополита[341]; поставление митрополита в сущности уподобляется поставлению патриарха в Византии, где окончательный выбор кандидата в патриархи принадлежал императору[342].

Необходимо подчеркнуть, что Иона говорит о своем поставлении от архиереев «православнаго великаго самодерьжства» уже после падения Византии, когда московский великий князь оказался единственным православным самодержцем, т. е. единственным независимым монархом православной ойкумены (если не считать Грузии, находящейся на далекой периферии); таким образом, Москва начинает пониматься как центр православия, т. е. как новый Константинополь (ср.: Успенский, 1996, с. 477 [= Успенский, I, с. 101).

В этих условиях поставление Ионы может осмысляться — задним числом — как образование русской автокефальной церкви.

Соответственно, в другом послании литовским епископам примерно того же времени (1459-1460 гг.) Иона писал: «Святая… великая наши Божиа церкви русскаго благочестия держить святаа правила и божественый закон святых апостол и устав святых отець, еже приа преже бывшиа святыа великиа зборныя церкви богозданнаго Царствующего града великаго православиа гречьскаго, прежнего богоуставнаго благочестиа, от неяже преже бывшии митрополита русстии устраяли и управляли святую церковь русскаго благочестиа безмятежне… И мы сподобихомся от Бога приати правление святыя си церкви в рустей земли въсиавшаго благочестиа»; здесь же говорится о «великом православии русскиа земля» и о том, что Константинополь пал из-за того, что греки изменили православию (РИБ, VI, № 87, стлб. 653-654, 648-649; те же выражения находятся в послании митрополита Филиппа I в Новгород 1471 г. — там же, стлб. 723)[343].

Падение Константинополя осмысляется вообще в Московской Руси как наказание за измену православию[344]. Соответственно определяется роль Москвы как столицы православного государства, где православие, напротив, сохранилось, т. е. появляется новый взгляд на Москву как на оплот православия. Так возникает противопоставление «Константинополь — Москва», которые противопоставляются по признаку благочестия.

Вместе с тем после падения Константинополя греки отказываются от унии[345]. В этих условиях значение Москвы определяется не столько благочестием в собственном смысле, сколько наличием православного государя, которое и осмысляется как необходимое условие сохранения православной традиции. Противопоставление «Константинополь — Москва», таким образом, сохраняется, но оно получает теперь иное идеологическое оформление. Соответственно, в Москве могут считать, что в результате турецкого завоевания Царьград потерял значение хранителя вселенского православия и патриарх, находящийся под властью «поганого царя», утратил право поставлять архиереев и давать благословение[346].

Необходимо подчеркнуть, что такого рода восприятие характеризует именно Москву и не обязательно разделяется в других центрах. Так, отношение к Ферраро-Флорентийской унии было, несомненно, другим в Литовской Руси: если московский князь Василий Васильевич отказался признать Исидора после его возвращения из Флоренции, то киевский князь Александр Владимирович дал ему грамоту (от 5 февраля 1441 г.), в которой подтверждались все права митрополита (АИ, I, № 259, с. 488)[347]. В дальнейшем (видимо, в первой половине 1447 г.) князь Александр Владимирович посылает послов к патриарху-униату Григорию Мамме, спрашивая о подробностях соединения с католиками; из ответного письма патриарха[348]видно, что митрополит Исидор предполагал вернуться на Русь (и, может быть, именно в Киев), причем патриарх предупреждает князя, что тот не должен принимать никакого другого митрополита, намекая, возможно, на Иону (Попов, 1875, с. 332-334; Крайцар, 1976, с. 146-149)[349]. Не менее показательно и то, что митрополит Исидор в Константинополе (по-видимому, в 1444-1446 гг.) ставит епископа Даниила на владимиро-волынскую кафедру (РФА, I, № 58, с. 199-200; РФА, III, прилож., № 36, с. 685-688; РИБ, VI, №№ 72.1, 71.11, стлб. 585-590; ср.: РФА, V, с. 1010-1013). Не случайно митрополит Григорий может претендовать затем на признание в этой области.

Отношение Твери к Флорентийской унии также отличалось от московского: на Ферраро-Флорентийском соборе присутствовал Фома, посол великого князя тверского Бориса Александровича; он принимал участие в торжественной литургии, которую служил папа после заключения унии (помогал в обряде умовения рук) — это было организовано Исидором, чтобы почтить тверского правителя (см.: Шевченко, 1955, с. 307 и с. 321, примеч. 108)[350]. В «Слове похвальном» великому князю Борису Александровичу инока Фомы (см. изд.: Лихачев, 1908) нет никакого осуждения унии и, напротив, есть косвенное указание на сочувственное к ней отношение (ср.: Бобров, 1997, с. 366)[351].

Соответственно, иным могло быть здесь и отношение к падению Константинополя. Тверская летопись под 1453 г. так говорит об этом событии: «Того же лета взят был Царъград от царя Турскаго от салтана; а веры Рускыа не проставил, а патриарха не свел, но один в граде звон отнял» (ПСРЛ, XV, 1863, стлб. 495).

Таким образом, Флорентийская уния и участие в ней митрополита Исидора оказывается чем-то в роде козырной карты в руках московских политиков: она позволяет создать историографическую схему, которая превратится затем в доктрину «Москва — Третий Рим».

*

Падение Константинополя (1453 г.), воспринятое как наказание за отпадение от православия, и последующее признание в Литовской Руси митрополита Григория (1459 г.) окончательно решили вопрос об автокефалии. Знаменательным событием в этом отношении явилось возведение на московскую кафедру преемника Ионы, ростовского архиепископа Феодосия Бывальцева (в мае 1461 г.)[352]. При этом Иона перед смертью благословил Феодосия на митрополию и положил грамоту об этом на престол московского Успенского собора, что было явным нарушением канонических правил[353]. Поставление Феодосия оказалось завершающим шагом, определившим автокефалию русской церкви: действительно, в это время в Константинополе был уже православный (а не униатский) патриарх, и отказ от обращения к Константинополю оказывается в этих условиях исключительно значимым. Вместе с тем последующая традиция никак не выделяет это поставление и, напротив, прямо соотносит автокефалию русской церкви с Флорентийской унией и отступничеством греков (см.: Белякова, 1995, с. 290).

Именно с Феодосия, как мы уже упоминали, меняется титул московских митрополитов. Если Иона называет себя так же, как и его предшественники, — «митрополитом Киевским и всея Руси»[354], — то Феодосий именуется только «митрополитом всея Руси», и так же называют себя все последующие митрополиты, возглавляющие русскую церковь (см: Макарий, IV/1, с. 33; Кучкин, 1974, с. 82; Мейендорф, 1981, с. 269 [= Мейендорф, 1990, с. 322]; Плигузов, 1991, с. 343-344; Плигузов, 1992, с. 1035-1036)[355].

При митрополите Феодосии начинаются контакты русской церкви с иерусалимским патриархатом (см.: Шпаков, 1904, с. XII-XIII); существенно при этом, что иерусалимская церковь в свое время решительно выступила против унии и, тем самым, противопоставила себя Константинополю[356]. Эти контакты свидетельствуют о фактическом признании русской автокефалии со стороны Иерусалима[357]. Контакты с Иерусалимом тем более знаменательны, что контакты с Константинополем в это время практически прекращаются (см. ниже)[358].

Едва ли не сразу же после кончины митрополита Ионы (31 марта 1461 г.) — после поставления Феодосия, но еще при жизни великого князя Василия II (1415-1462), т. е. в 1461-1462 гг., — неизвестный автор пишет специальное сочинение, посвященное учреждению автокефалии: «Слово избрано от святых писаний еже на латыню и сказание о составлении осмаго сбора латыньскаго и о извержении Сидора прелестнаго и о поставлении в Рустей земли митрополитов, о сих же похвала благоверному великому князю Василью Васильевичю всея Руси» (Попов, 1875, с. 360-395). Непосредственным поводом для написания этого сочинения явилось, по-видимому, поставление Феодосия; вместе с тем оно посвящено вообще обоснованию автокефалии русской церкви (см.: Белякова, 1995, с. 290; Павлов, 1879, с. 763). Согласно данному документу, вопрос об автокефалии был решен в Москве сразу же после отказа подчиняться митрополиту Исидору. Русь, где просияло благочестие, противопоставляется здесь Византии, утратившей свет православия: «Увы съединениа мерзости греческому православию: како убо вместо света животнаго мрак тмы вменяется!». Греческому царю, преложившему «свет на тму» и впавшему во «тму неверия», противопоставляется русский князь Владимир, который, напротив, «от мрака тьмы на свет пременися», «просветив всю землю рускую святым крещением, тогда же тма неверьствиа всеконечне прогнася»; в свою очередь, Василий II предстает как «новый Владимир» и вместе с тем как «новый Константин… великыи дръжавныи боговенчанныи рускыи царь» или же «боговенчанныи царь всея Руси»[359].

Одновременно «греческому православию», покрывшемуся «мраком тмы», противостоит «руское православие», причем Московская Русь именуется «белой Русью» (Попов, 1875, с. 364-365, 372-373, 377, 384); слово «белый», по-видимому, выступает здесь как атрибут святости (ср. синонимичность выражений «белый свет» и «Божий свет»)[360].

Итак, автокефалия русской церкви непосредственно связывается в глазах русских с Флорентийской унией, в которой одновременно видят и причину крушения Византийской империи[361]. Русская автокефальная церковь призвана сохранить православную веру, которую греки утратили: Русь осмысляет себя как оплот православия, а московский великий князь оказывается в роли верховного блюстителя православной церкви, т. е. в той роли, которая принадлежала ранее византийскому императору. Таким образом, здесь прослеживается мысль о преемственности власти византийских императоров московскими великими князями.

Новый статус московского государя непосредственно связан при этом с благочестием той страны, которой он управляет. В том же «Слове… на латыню» греческий царь Иоанн говорит папе Евгению: «Яко въсточнии земли суть русстии и большее православие и вышьшее христианьство Белые Руси, в них же есть государь великии брат мои Василеи Васильевичь, ему же въсточнии царие прислухаю [sic!] и велиции князи с землями служать ему. Но смиренна ради благочестиа и величеством разума благоверия не зовется царем, но князем великим руским своих земель православия» (Попов, 1875, с. 364-365). Итак, Василий II, согласно этому документу, в сущности, должен был бы называться царем и не зовется так только из скромности; после этого автор «Слова…» регулярно именует его царем.

«Слово… на латыню» очень мало говорит о гибели Византии (утверждая, вместе с тем, прямую зависимость падения Константинополя от принятия греками унии[362]), но очевидно, что именно это событие окрашивает самый тон повествования и постоянно имеется в виду. Действительно, только в этом контексте можно понять заявления русского книжника о падении «греческого православия»: по существу, утверждается, что греческая православная традиция не прервана, а утрачена, т. е. что греки утратили чистоту православия.

Именно падение Константинополя и определяет отличие поставления Феодосия от поставления Ионы: если поставление Ионы обусловлено неправославием греков, то поставление Феодосия обусловлено крушением православной империи. Во всяком случае после падения Византии контакты Москвы и Константинополя (возможность которых, как мы видели, не исключалась еще в 1451 г.) прекращаются[363], и это определяется не только позицией Константинополя, который отказывается признавать русскую автокефальную церковь, но также и позицией Москвы, которая отказывается признавать за Константинополем ту роль, на которую он претендовал ранее.

Когда в 1467 г. константинопольский патриарх Дионисий I, направил послов на Русь, заявив о своих правах на русскую митрополию и попытавшись добиться признания митрополита Григория, Москва решительно отказалась подчиняться Константинополю, мотивируя свой отказ неправославием греков и, в частности, самого патриарха: «…имеем его от себя, самого того патриарха, чюжа и отречена», — писал по этому поводу Иван III архиепископу новгородскому (РИБ, VI, № 100, стлб. 711).

Как говорилось, Григорий Болгарин получил поставление в Риме (в 1458 г.): он был поставлен патриархом-униатом (Григорием III Маммой), и его поставление было утверждено папой (Пием II). Однако, оказавшись в Литовской Руси в качестве митрополита «Киевского и всея Руси», Григорий отправил посла в Константинополь к патриарху, добиваясь признания своих прав на русскую митрополию[364].

Он получил отказ от патриарха Симеона I (в конце 1465 — начале 1466 гг.)[365], однако патриарх Дионисий I признал права Григория и в 1467 г. отправил на Русь своих послов[366]. Послание патриарха, датированное февралем 1467 г., было адресовано «до всее Руское земли и до Великого Новогорода»; в нем содержался призыв восстановить единство митрополии и подчиниться митрополиту Григорию как законному митрополиту[367]. Получив сведения об этом из Константинополя, великий князь (Иван III) созвал в Москве собор, который постановил не пускать патриарших послов, а также послов Григория, на Русь (т. е. на земли, подчиненные великому князю); затем он направил послание в Новгород, извещающее новгородского архиепископа о соборе и запрещающее ему вступать в какие бы то ни было сношения с Константинополем (РИБ, VI, № 100, стлб. 707-712; ср.: Белякова, 1982, с. 154-155; Голубинский, ΙΙ/1, с. 504-507, 533-538; Грушевский, V/2, с. 408)[368].

После смерти митрополита Григория (в 1472-1473 гг.) в Константинополе был поставлен (по-видимому, в 1474-1475 гг. патриархом Рафаилом) на русскую митрополию Спиридон, «нарицаемый Сатана»; и он также не был признан на Руси, причем была специально подчеркнута скверность (нечистота) того места, где Спиридон был поставлен в митрополиты, т. е. Константинополя. Знаменательно при этом, что при поставлении в епископы поставляемый должен был публично отрекаться от Спиридона как от митрополита, принявшего поставление «во области безбожных турков от поганаго царя»[369]. Итак, наличие православного «царя» (или государя) воспринимается как необходимое условие правильного, подлинного поставления[370]; как видим, наличие православного «царя» оказывается в этом смысле более важным, чем наличие православного патриарха[371].

Вообще, если ранее на Руси признавались только митрополиты, поставленные в Константинополе[372], то уже при жизни митрополита Ионы — по-видимому, в 1459 г. — решено было, что поставление митрополитов будет совершаться в Москве[373], и только такой митрополит признается законным[374]. Впоследствии митрополит Симон вносит (между 1505 и 1511 г.) в чин поставления епископов знаменательное добавление, в котором кандидат в епископы отрекается от всех митрополитов, поставленных (на русскую митрополию) в Риме или в Константинополе, и обещается признавать лишь таких митрополитов, которые получили поставление в Москве, в Успенском соборе[375]; при этом московский Успенский собор выступает, в сущности, как заместитель константинопольской св. Софии (см.: Шпаков, 1904, с. XVI и с. 250-251). Митрополит Симон является, по-видимому, одним из создателей концепции «Москва — Третий Рим»: в свое время (в 1495 г.) он провозглашает Москву Новым Константинополем, одновременно подчеркивая при этом, что Константинополь является Новым Римом (см.: Тихонюк, 1986, с. 55; Успенский, 1996, с. 467-470 [= Успенский, I, с. 88-91]). Как видим, теперь он настаивает на том, что как Рим, так и Константинополь утратили свою святость.

*

Признание Константинополем митрополита Григория, несомненно, имело существенное значение для самоопределения русской церкви: если поставление Григория в митрополиты и последующее признание его Константинополем явилось, по-видимому, реакцией на поставление в Москве Ионы, то, в свою очередь, осознание полной независимости московского митрополита от константинопольского патриарха и понимание Москвы как центра православия (единственного места, где могут ставиться православные митрополиты) было в большой степени обусловлено требованием Константинополя подчиниться митрополиту Григорию; не случайно именно с 1459 г. епископы при поставлении обещают хранить верность лишь митрополиту, поставленному в Москве (см. выше). Между тем еще около 1456 г. митрополит Иона может обсуждать вопрос о том, как должен обращаться митрополит к рукоположившему его патриарху: общение с патриархом, так же как и поставление от патриарха, воспринимается еще как вполне обычное явление[376].

Исключительно важную роль при этом играют политические амбиции московских великих князей. Действительно, как Василий II, так затем и Иван III настаивают на церковной независимости Москвы: по инициативе Василия созывается собор, отвергающий митрополита Исидора (1441 г.), и затем под его непосредственным руководством осуществляется поставление в митрополиты как Ионы (1448 г.), так и Феодосия (1461 г.)[377]; Иван созывает собор, который заявляет о неправославии константинопольского патриарха (около 1467 г.), и велит не впускать в свою землю его послов.

Вопрос этот имел первостепенное политическое значение, поскольку наличие митрополита прочно связывалась в Москве с суверенными правами великого князя. Еще до появления Григория в Литве, великий князь Василий писал королю Казимиру (в конце 1458 — начале 1459 г.), убеждая его не принимать митрополита и подчеркивая при этом, что избрание митрополита всея Руси является привилегией московских князей: «чтобы еси, брате, того Григория о г Рима к себе не приимал на нашего отца на общаго, на Иону митрополита, а новины бы еси не чинил, а нашие бы еси старины не рушил: занеже, брате, старина наша от нашею прародителя великого князя Володимера, крестившаго землю русскую: выбрание Ионе, взыскание митропольское, наших прародителей, великих князей русских и наше и до сих мест, а не великих князей литовских: кто будет нам люб, тот будет у нас на всей Руси…»; эти слова Василия Темного приводит затем Иван III в своем послании к новгородскому архиепископу около 1467 г., настаивая на том, чтобы тот не принимал послов патриарха Дионисия и митрополита Григория (РИБ, VI, №100, стлб. 708-709)[378]. Надо полагать, что Иван III в 1467-1468 гг. руководствовался теми же соображениями, что и его отец, Василий II, в 1458-1459 гг.: борьба за митрополию была борьбой за первенствующее положение Москвы — наличие митрополита позволяло московскому великому князю ориентироваться на византийскую модель императорской власти. Тем не менее, в культурном сознании эпохи эти мотивы не выступают на первый план — постольку, поскольку они относятся к прагматике, а не к идеологии. Автокефалия русской церкви рассматривается на Руси как прямое следствие Флорентийской унии: отступление греков от православия обусловило как падение Константинополя, так и появление русской церкви во главе с митрополитом, который поставляется в Москве. Так происходящие события вписываются в историографический код, определяющим восприятие истории.

*

Итак, Василий II и, вслед за ним, Иван III настаивают на том, что право выбора митрополита всея Руси по традиции принадлежит великому князю московскому, а не великому князю литовскому. На этом основании они отказываются признать за митрополитом Григорием право именоваться митрополитом Киевским и всея Руси; при этом на первый план выступает не сомнительная конфессиональная принадлежность Григория (его приверженность к унии), но чисто политическая аргументация. Эти заявления московских великих князей тем более знаменательны, что их претензии не вполне соответствуют действительности. Авторам этих заявлений, несомненно, был известен относительно недавний случай, когда из двух кандидатов в митрополиты всея Руси — из Москвы и из Литвы — на митрополию был поставлен кандидат великого князя литовского. При этом кандидатом великого князя московского был не кто иной, как Иона; вообще, этот эпизод имеет самое непосредственное отношение к последующему поставлению Ионы на митрополию.

Для того, чтобы оценить актуальный для рассматриваемой эпохи политический смысл упомянутых претензий, необходимо обратиться к предистории поставления Ионы.

После смерти митрополита Фотия (1 июня 1431 г.) и, видимо, после того, как Василий II был посажен в Москве на великое княжение (29 июня или, по другим сведениям, 5 октября 1432 г.[379]) Иона в 1432-1433 гг. был избран кандидатом в митрополиты; соответственно в уставной грамоте, выданной 11 марта 1433 г., он именуется «епископом, нареченным в святейшую митрополию Русскую» (РФА, II, № 90, с. 282-283; РИБ, VI, № 61, стлб. 521-524; Акты соц.-экон. истории, III, № 304, с. 332-ЗЗЗ)[380]. В митрополиты, однако, был поставлен (в 1433 г.) Герасим, ставленник Свидригайла, великого князя литовского; при этом он отказался ехать в Москву, резиденцию митрополита Киевского и всея Руси, ссылаясь на междоусобные распри (см. подробнее Экскурс ХIII, с. 406сл.).

Это был первый случай поставления в Константинополе кандидата великого князя литовского на общерусскую («Киевскую и всея Руси») митрополию. С 1326 г. митрополиты Киевские и всея Руси находились в Москве (при том, что формальной резиденцией их считался Владимир, см. Экскурс VIII, с. 327), — и в тех случаях, когда на митрополию ставился кандидат из России, это, как правило, был кандидат великого князя московского[381]; таким образом, поставление Герасима создавало прецедент, крайне опасный для политических видов Москвы (особенно в условиях, когда Москва претендует на роль нового Константинополя). Поставление Герасима было тем более неожиданным и неприятным для Москвы, что еще в 1380 г. константинопольский синод при патриархе Ниле постановил, что митрополиты всея Руси «будут поставляемы не иначе, как только по просьбе из Великой Руси» (РИБ, VI, прилож., № 30, стлб. 184; ММ, II, № 337, с. 18-19)[382].

После смерти митрополита Герасима (в июле 1435 г.) Иона как избранник московского великого князя отправился за поставлением в Константинополь, однако он явился туда после того, как патриарх поставил в митрополиты Исидора (Исидор был поставлен в середине 1436 г.); вместе с тем патриарх, как сообщают русские источники, благословил Иону быть митрополитом после Исидора (см.: Голубинский, II/1, с. 419; Казакова, 1983, с. 93-95, 97, 99, 100; РИБ, VI, №62, стлб. 529-530; РФА, I, №7.1, с. 75; РИБ, VI, №64, стлб. 539-540; РФА, I, № 13, с. 89-90; РИБ, VI, № 71, стлб. 579; РФА, I, № 65, с. 217-218; РИБ, VI, № 66, стлб. 561; РИБ, VI, № 87, стлб. 646, 648; РФА, III, с. 647; РФА, IV, с. 899, 901, 914; РФА, V, с. 1026; ПСРЛ, VIII, 1859, с. 122; ПСРЛ, XII, 1901, с. 74; ПСРЛ, XVIII, 1913, с. 204; ПСРЛ, XXI/2, 1913, с. 506-511; ПСРЛ, XXIV, 1921, с. 184-185; ПСРЛ, XXV, 1949, с. 270; ПСРЛ, XXVI, 1959, с. 208; ПСРЛ, XXVII, 1962, с. 115; ПСРЛ, XXVIII, 1963, с. 110, 277; Иоас. лет., с. 42; Попов, 1869, с. 168)[383]. Сообщение о благословении, полученном Ионой в Константинополе, может вызывать скептическое отношение исследователей, которые склонны иногда видеть в нем позднейшую версию, обосновывающую поставление его в митрополиты (см., в частности: РФА, III, с. 647-648; РФА, IV, с. 901). Вместе с тем в этом сообщении, вообще говоря, нет ничего невероятного: точно гак же Алексий в 1353 г. получил в Константинополе благословение быть митрополитом после Феогноста, а Киприан в 1375 г. получил благословение быть митрополитом после Алексия (см.: Белякова, 1995, с. 293-294; ср. Экскурс ХII, с. 372, 381).

А. И. Плигузов и Г. В. Семенченко полагают, что наречение Ионы «было ответом на выдвижение Свидригайлом своего кандидата в митрополиты - смоленского епископа Герасима» (см.: РФА, IV, с. 901); с равным успехом можно предположить, наоборот, что Свидригайло поспешил отправить своего кандидата в митрополиты в Константинополь, после того как в Московском княжестве возникла кандидатура Ионы. Это последнее предположение кажется нам более вероятным: полагаем, что, узнав о наречении Ионы, Свидригайло решил поставить Герасима в митрополиты литовские, что означало бы разделение русской митрополии (власть Ионы распространялась бы в этом случае лишь на великорусские епархии), однако Константинополь, заинтересованный в единстве русской митрополии, вместо этого поставил Герасима в митрополиты «Киевские и всея Руси» (ср. Экскурс XIII, с. 418). Если наше предположение верно, то Иона был наречен на митрополию в 1432 г., поскольку в том же году Герасим отправляется в Константинополь на поставление (см. там же, с. 408).

Во всяком случае налицо конкуренция двух великих князей, московского и литовского — каждый из которых настаивает на своем кандидате в митрополиты, — причем в этой борьбе побеждает кандидат литовского великого князя[384]. Характерно в этом смысле, что в послании Василия II императору Константину IX от июля 1451 г., о котором мы говорили выше, специально подчеркивается, что отправление Ионы в Константинополь для поставления в митрополиты было согласовано «с Литовския земли осподарем с великим князем» (РФА, I, № 13, с. 89; РИБ, VI, № 71, стлб. 5 79)[385]. Однако Константинополь предпочел на этот раз поставить на русскую митрополию своего кандидата, Исидора, ограничившись более или менее условным обещанием поставить Иону после Исидора.

Благословение Ионы на митрополию после Исидора было если не каноническим, то логическим основанием при его поставлении в 1448 г.[386]При отсутствии канонических оснований для такого поставления этот аргумент приобретал в глазах русских первостепенное значение. Действительно, коль скоро Исидор изменил православию и оставил митрополию (бежал из Москвы), он не мог оставаться митрополитом на Руси; поскольку в сложившихся условиях оказывалось невозможным обратиться к патриарху за поставлением нового митрополита, митрополичий стол должен был занять Иона, как получивший в свое время патриаршее благословение быть преемником Исидора. Поэтому в ранних русских источниках, сообщающих о поставлении Ионы, этот аргумент выдвигается на первый план: на него ссылается как великий князь в послании в Константинополь 1451 г. (РФА, I, № 13, с. 89-90; РИБ, VI, №71, стлб. 579), так и сам Иона в посланиях в Литовскую Русь 1448-1450 гг. (РФА, I, №№ 7.1, 65, с. 75, 217; РИБ, VI, №№ 64, 66, стлб. 540, 561), ср. еще послание Ионы литовским епископам 1459-1460 гг. (РИБ, VI, № 87, стлб. 648). Между тем после поставления митрополита Феодосия, преемника Ионы, в 1461 г. аргумент этот теряет свою актуальность — характерным образом «Слово… на латыню» вообще не упоминает о данном эпизоде, связывая поставление Ионы непосредственно с принятием греками унии[387].

В позднейших летописях можно встретить и утверждение, что константинопольский патриарх (Анастасий) не только благословил Иону на митрополию, но также благословил его и последующих русских митрополитов ставиться не в Константинополе, а в Москве («еже на Москве поставлятися митрополиту Рускими архиепископы и епископы, а к Царьграду не ходити, понеже турки путь Царяграда отъяша» — Попов, 1869, с. 168)[388]. Это утверждение восходит, видимо, к Иоасафовской летописи и отражает полемику с Максимом Греком, считавшим практику поставления русских митрополитов без благословения константинопольского патриарха неканоничной[389].

Обращает на себя внимание тот факт, что во всех документах, обосновывающих поставление Ионы на митрополию, имя митрополита Герасима — непосредственного предшественника Исидора — никогда не упоминается: Герасим полностью игнорируется, он как бы вычеркивается из истории. Соответственно, в московских документах, рассказывающих о предистории поставления Ионы, дело представляется таким образом: после смерти Фотия был выбран (наречен на митрополию) Иона, который и отправился за поставлением в Константинополь; в Константинополе, однако, вместо Ионы был поставлен Исидор.

Так, например, в послании Василия II в Константинополь 1441 г. (к патриарху Митрофану II) мы читаем: «По преставлении же сего прежепочившаго отца нашего, прежереченнаго преосвященнаго митрополита Фотия, за нужу поганьскаго на ны нашествиа [летописный вариант: нахожения безбожных агарян] и межуусомьных [т. е. междоусобных] ради браний, и христианьскаго ради устроенна и духовныа ползы, понудихом ити к вам отца нашего Иону, епископа рязаньскаго…; послахом ж с ним и посла нашего честнейшаго боярина нашего Василиа, с прошением к святому царю и святейшему патриарху и божественному священному сбору, с грамотами нашими, и словом есмы к вам наказали, дабы нам того епископа Иону поставили на митрополию. Не вемы же убо, за кое дело нашего прошения не приали, ни грамотам нашим, ни послу нашему, ни нашим посланым с ним словесем не вняша, того нам епископа Иону на митрополию не поставили, и тому есмы не вмале подивились, что ради сие к нам таково бысть, и в размышлении быхом, или за помедление нашего посланиа, или свое высочайше поставивше, тако сотвориша. И о ком ни послахом, ни паки кого просихом, ни требовахом, того к нам послаша, а реку, сего Исидора» (РИБ, VI, № 62, стлб. 529-530; ср.: ПСРЛ, VI, 1853, с. 164; ПСРЛ, ХХ/1, 1910, с. 252). В другом, позднейшем послании Василия 11 в Константинополь (1451 г.), написанном уже после поставления Ионы и адресованном к императору Константину XI, мы находим ту же последовательность событий, но при этом прибавлено, что Иона получил благословение быть митрополитом после Исидора (это сообщение имеет особое значение в контексте данного послания, поскольку речь идет в нем именно о поставлении Ионы): «Восписуем же… святому ти царству и о нашея земли положении…, отнели же по Божией воли отъиде к Богу от сего временнаго живота преставися ваш богомолец, отець наш, приснопамятный Фотий, митрополит Киевски[й] и вея Руси. И от того же тогдашнего времени, мы милостию Божиею съгадавше с своею матерью, с великою княгинею, и с нашею братьею, с русскими великими князи и с поместными князьми, и с Литовския земли осподарем с великим князем, и с святители нашея земли, и со всеми священники и духовними человеки, общежители же и пустынными отходники, с святыми старци, и с нашими бояры, и со всею нашею землею Русскою, со всем православным християнством, изобравше, посылахом с нашим послом и с просьбою и с молением к преждепочившим, тогда еще живым сущим им, к брату святого ти царства царю Калояну[390]и к патриарху кир Иосифу отца нашего Иону епископа рязанского, дабы его нам поставили на святейшую митрополью Русскую митрополитом на Киев и на всю Русь. И тому нашему отцу Ионе епископу тогда от нас с нашим послом ко Царюграду пошедшу. И не вем, како по Божиим неизреченным судьбам, ему ли самому на дорозе помедливше, Богу ли так изволившю, оному ко Царюграду достигнута не поспевшю, а до его прихождения царь и патриярх поставиша нам на Русскую митрополью, на Киев и на всю Русь Исидора митрополитом. И яко пришедшю Ионе епископу в Царьград и слышахом от многих о сем, яко царь и патриярх много пожалиша о том, яко ему не поспевшю к ним принта, а им, како ускорившим Исидора поставите митрополитом, и рекоша: «Что уже сътворим? Ты не успе принта к нам, а мы другаго на ту свягейшюю митрополью поставихом. И мы не можем иначее учинити: Исидор уже на Руси митрополитом. А ты, Иона, пакы поиди на свой стол, на резанскую епископью. А что Божия воля о Сидоре произмыслит, или смертью скончается, или иначее о нем что ся състанет, и ты Иона, епископ рязанский, готов благословен на той великий престол Киевский и всея Руси»» (РФА, I, № 13, с. 89-90; РИБ, VI, №71, стлб. 578-579). Не менее показательно в этом смысле и послание Ионы киевскому князю Александру Владимировичу 1450 г., где он говорит о том, что киевская митрополия вдовствует после смерти митрополита Фотия: «Весте, сыну, известно ваше благородие, еже от коликих лет, по преставлении приснопамятного отца вашего и нашего отца, и кума вашего, святого митрополита Фотия Киевскаго и всея Руси, великая божиа святая соборная и апостольская церковь и святейшая митрополия Киевския и всея Руси вдовьствует» (РФА, I, № 65, с. 215 [ср. РФА, V, с. 1025-1026]; РИБ, VI, № 66, стлб. 557). Мы видим, что Иона по тем или иным причинам игнорирует правление митрополита Герасима, подобно тому, как он игнорирует (не считает действительным) и правление митрополита Исидора. Иначе говоря, Иона претендует на то, чтобы быть единственным законным митрополитом после Фотия (ср.: Лурье, 1988, с. 422)[391].

Такое отношение к Герасиму прослеживается и в дальнейшем. До нас дошел — в прибавлении к Стихирарю второй половины XV в. (РГБ, Тр.-Серг. 408, л. 357об.) — перечень русских митрополитов («митрополите [sic!] рускыя земля»), вплоть до митрополита Геронтия (1473-1489): он начинается оговоркой: «развее Пумена, и Дионисиа, и Григориа Цамблака, и Герасима, и Исидора, и Гриюриа ученика его» (Иларий и Арсений, II, с. 135; Яцимирский, 1904. с. 432). Аналогичную оговорку находим в составе сборнике XVI-XVII вв. (РНБ, Погод. 1571, л. 16) — в перечне митрополитов («митрополите [sic!] русскиа земля»), составленном при митрополите Симоне (1495-1511): «развее Клима [Смолятича], и Пимина, и Дионисиа, и Григориа Цамблака, и Герасима, и Исидора» (Бычков, 1882, № 19, с. 68-69). Равным образом в требнике начала XVI в., написанном в Смоленской епархии, где Герасим фигурирует в списке «митрополитов Киевьских, всея Руси» (так же как и в перечне смоленских епископов), на поле прибавлено: «А се сут[ь] митрополита, ихже не хотят праздновати: Пимина, и Дионисиа, и Григориа Цамблака, и Герасима, и Сидора» (ГИМ, Син. 310, л. 226об.; Горский и Невоструев, III/1, № 377, с. 224). Имя Герасима отсутствует в списках русских митрополитов Симеоновской и Никоновской летописей: вслед за Фотием здесь значится Исидор (ПСРЛ, XVIII, 1913, с. 22; ПСРЛ, IX, 1862, с. XIII)[392].

Исключение Герасима из списка митрополитов, по-видимому, объясняется тем обстоятельством, что Герасим не находился в Москве; после поставления митрополита Ионы этот момент является принципиальным[393]. Поставление Герасима на митрополию «Киевскую и всея Руси» предполагало, по-видимому, пребывание в Москве, фактической резиденции митрополитов «всея Руси» после митрополита Петра. Однако Герасим отказался поехать в Москву, сославшись на междоусобные распри, вызванные борьбой за московский великокняжеский стол, и остался в Смоленске, во владениях великого князя Свидригайла (см. Экскурс XIII, с. 413). Поскольку Москва воспринимается как центр благочестия, а московский государь принимает на себя функции византийского императора, пребывание митрополита вне Москвы делает его — в московской перспективе — незаконным. Отрицательное отношение к митрополиту Герасиму первоначально было, видимо, обусловлено чисто политическими причинами (соперничеством московских и литовских великих князей), но в дальнейшем оно получает идеологическое оформление[394].

Представляется знаменательным в этой связи, что первым делом Ионы после его вступления на митрополичий престол стала канонизация митрополита Алексия (Голубинский, II/1, с. 494-495; Голубинский, 1903, с. 74-75). Как известно, митрополит Алексий явно ориентировался на Москву и на московского великого князя (что и обусловило в свое время разделение митрополии); это делает фигуру Алексия особенно значимой для Ионы и его окружения[395].

В дальнейшем, сразу же после венчания на царство Ивана IV, (1547 г.) происходит канонизация самого Ионы[396]. Обе фигуры оказываются связанными в культурном сознании эпохи: Иван IV является первым русским царем, тогда как Иона воспринимается к этому времени как первый митрополит, возглавивший русскую церковь и положивший тем самым основание Московскому царству.

*

Как видим, автокефалия русской церкви оказывается связанной с претензией Москвы на роль Нового Константинополя. Эти претензии находят декларативное выражение в «Изложении пасхалии» митрополита Зосимы (1492 г.) — программном документе, предваряющем пасхалию на новое, восьмое, тысячелетие, где московский великий князь (Иван III) провозглашается «государем и самодержцем всея Руси, новым царем Константином новому граду Константин[ов]у — Москве и всей русской земле и иным многим землям государем» (Тихонюк, 1986, с. 60; РИБ, VI, № 118, стлб. 799; Идея Рима…, с. 124). Фактически, однако, претензии эти проявляются раньше — а именно, после разделения русской митрополии.

Автокефалия русской церкви была признана греками лишь в 1589 г., когда константинопольский патриарх Иеремия II учредил в Москве патриархию, поставив патриарха Иова (ср. с. 81сл. наст. изд., а также Экскурс XVII, с. 495сл.): поставление патриарха фактически легализовало автокефалию, которая до того, с точки зрения греков, была незаконной (см.: Белякова, 1991, с. 83)[397]. Учреждение патриаршества на Руси демонстрировало не только изменение отношения греков к русской церкви, но и изменение отношения русских к греческому православию. Характерным образом перед учреждением патриаршества русские начинают утверждать, что автокефалия русской церкви была установлена с согласия восточных патриархов; таким образом, учреждение патриаршества представало как естественное — как для русских, так и для греков — следствие автокефалии. Так, 21 июля 1588 г., после встречи царя Федора Ивановича с патриархом Иеремией, царь произнес перед боярской думой: «Изначала от прародителей наших, киевских, и владимерских, и московских государей, поставлены бывали наши богомольци, митрополиты киевские, и владимерские, и московские всеа Русии, от патриархов цареградцких и вселенских. А потом всемогущего Бога милостию и Пречистые Богородицы и великих чюдотворцов Росийскаго царства молитвами, а за прошеньем и моленьем наших прародителей, благочестивых царей и великих князей московских, и по совету патриархов вселенских почели поставлятися митрополиты в Росийском царстве о себе от архиепископов, и епископов, и всего освященного собора Росийского царьствия даже и до нашего царьствия. А ныне нам, великому государю,… велел Бог видети к себе пришествие патриарха цареградцкого Иеремея. И мы о том, прося у Бога милости, помыслили, чтобы в нашем государстве в Росийском царьстве учинити патриарха, ково Господь Бог благоволит» (Посольская книга…, с. 35; Шпаков, 1912, прилож., I, с. 116-117). То же говорится затем в «Известии о начале патриаршества в России…», предваряющем описание возведения Филарета Никитича на патриарший престол в 1619 г. (Доп. АИ, II, № 76, с. 189; см. цитату в Экскурсе XVII, с. 500-501), а также в «Сказании о патриаршем поставлении», открывающем никоновскую Кормчую (Кормчая, 1653, л. 10 первой фолиации), которое текстуально связано вообще с «Известием о начале патриаршества…»[398], и, наконец, в трактате Никона «Возражение или разорение…» 1664 г. (Никон, 1982, с. 294).

Тем не менее, еще в середине XVII в. русские епископы при поставлении продолжали читать «Исповедание», в котором содержалось осуждение греческого православия[399]. Эта присяга находилась в разительном противоречии с тем обстоятельством, что первый московский патриарх (Иов) был поставлен патриархом константинопольским, а другой (Филарет) — патриархом иерусалимским.