Климент Смолятич был поставлен в митрополиты 27 июля 1147 г. — в день св. Пантелеймона — по настоянию великого князя киевского Изяслава Мстиславича (1146-1154)[400]. Знаменательно при этом, что св. Пантелеймон был патроном великого князя — иначе говоря, Пантелеймон было его крестным именем (см. в этой связи: Янин, I, с. 103), и таким образом Климент был поставлен на его именины (см.: Соколов, 1913, с. 81). Роль великого князя вырисовывается при этом весьма отчетливо: не случайно, по-видимому, только после его смерти в Константинополе ставят другого митрополита; этим митрополитом был Константин I (1155-1159)[401].

Отметим, что сторонниками поставления Климента были исключительно епископы южной Руси, т. е. представители тех диоцезов, которые политически или административно были подчинены киевскому великому князю. Против поставления Климента выступили новгородский епископ Нифонт и смоленский епископ Мануил; ростовский епископ (Нестор) вообще не принимал участия в соборе, так же, видимо, как и полоцкий епископ (Косьма)[402]. Иначе говоря, в оппозиции оказались представители тех диоцезов, которые отстаивали свою политическую независимость от Киева. И в дальнейшем Климента признавали, по-видимому, только на «Руси» в собственном смысле слова, т. е. в южной Руси (см.: Соколов, 1913, с. 66, 81; Водов, 1974, с. 214).

Как же был поставлен Климент Смолятич?

Поскольку русские епископы, собравшиеся для поставления Климента, сомневались в том, что они правомочны поставить митрополита, Онуфрий, епископ черниговский, предложил поставить его главой св. Климента, третьего папы римского[403]; при этом он сослался на пример греков: «якоже ставять греци рукою святаго Ивана» (см.: ПСРЛ, II, 1908, стлб. 341; ср. также: ПСРЛ, VII. 1856, с. 39; ПСРЛ, XXV, 1949, с. 40)[404]. Так епископы и поступили: кандидат великого князя был поставлен в митрополиты в киевском соборе св. Софии главой св. Климента (см. там же; ср. еще: ПСРЛ, XXIV, 1921, с. 76; ПСРЛ, XXXIV, 1978, с. 74).

Что имели в виду епископы, поступая таким образом?

По свидетельству новгородского паломника Добрыни Ядрейковича (будущего архиепископа Антония), посетившего Константинополь около 1200 г., в императорском дворце хранилась рука Иоанна Предтечи, которой ставили императоров («рука Иоанна Крестителя правая и тою царя поставляют на царство» — Савваитов, 1872, стлб. 30, 87-88), тогда как в Софийском соборе находилась рука патриарха Германа I (715-730), защитника иконопочитания, которой ставили патриархов («Германова рука еюже ставятся патриарси» — там же, стлб. 13-14, 66). Некоторые исследователи считают, что русские епископы, поставившие Климента Смолятича, имели в виду прецедент поставления патриархов рукой св. Германа (см.: Савваитов, 1872, стлб. 57, примеч. 8; Голубинский, I/1, с. 306, примеч. 1; Соколов, 1913, с. 78-80); вполне возможно, однако, что речь шла о поставлении рукой Иоанна Предтечи, как об этом и говорится в летописи (см.: Мурьянов, 1991, с. 77сл.)[405].

Есть основания полагать вообще, что этот византийский обычай был известен на Руси. Так, в 1072 г. митрополит Георгий благословил киевских князей Изяслава и Всеволода Ярославичей — а по некоторым источникам также и Святослава Ярославича — рукой св. Глеба (см.: Абрамович, 1916, с. 22, 56; Усп. сб., с. 62); не исключено, что митрополит, грек по национальности, ориентировался при этом именно на практику поставления императоров в Константинополе рукой Иоанна Предтечи — киевские князья оказываются уподобленными таким образом византийским «царям»[406]. После принятия Студийского устава в русской церковной службе появляется специальный «Канон честныя руки Иоанна Предтечи», сочиненный Феодором Дафнопатом (славянский перевод этого канона представлен в русских служебных Минеях XI-XII вв.: РГАДА, ф. 381, № 99, л. 21об.-23об.; ГИМ, Син. 163, л. 88-94об.), причем здесь говорится, что рукою Предтечи «цесареви верьнуму даеться проутвьржение» (Мурьянов, 1991, с. 90; ср.: Ганник, 1985, с. 183сл.)[407]. По-видимому, имеется в виду интересующий нас ритуал поставления императоров (ср. иную интерпретацию: Мурьянов, 1991, с. 115-116); если это так, то традиция поставления императора рукой Иоанна Предтечи восходит к X в., когда был сочинен данный канон (вскоре после перенесения этой реликвии в Константинополь из Антиохии в 956 г.)[408].

Мощи св. Климента были привезены Владимиром Святым из Херсонеса (Корсуни) (см.: ПСРЛ, I/1, 1926, стлб. 116; ПСРЛ, II, 1908, стлб. 101; ПСРЛ, IX, 1862, с. 57; Срезневский, 1897, с. 7, 10; Зимин, 1963, с. 73; Подскальский, 1996, с. 401сл.) и, по сообщению Титмара Мерзебургского (посетившего Киев в 1018 г.), хранились в киевской Десятинной церкви, которая могла называться, соответственно, церковью св. Климента (см.: Соболевский, 1901, с. 2; Дворник, 1956, с. 227-228; Мурьянов, 1991, с. 84-85; Щапов, 1989, с. 29; Власто, 1970, с. 396, примеч. 91; Уханова, в печати); несомненно, речь идет о мощах, которые традиция связывала с именем св. Кирилла (Константина) Философа и которые, согласно Житию св. Кирилла (гл. VIII) и ряду других источников, были обретены в Херсонесе в 860 г. во время хазарской миссии (см.: Лавров, 1930, с. 12, 49; Бернштейн, 1984, с. 70-73)[409]. Надо полагать, что среди этих мощей и была глава св. Климента, которой был посвящен Климент Смолятич[410]. Упоминание об этой реликвии встречается, между прочим, в заметке о браке короля Генриха I Французского и Анны Ярославны из рукописи XII в. библиотеки г. Камбре (MS № 822 [727], л. 124об.-125): здесь сообщается, что Ярослав Мудрый («rех Georgius Sclavus»)[411]в 1049 г. показывал главу св. Климента французским послам, приехавшим сватать его дочь (см.: Кат. фр. рукописей, XVII, с. 309-310; ср. тот же текст в изд.: Болланд, Act. SS., март, II, с. *15)[412]. Иногда полагают, что эта реликвия погибла при захвате Киева татаро-монголами в 1240 г., когда была разрушена Десятинная церковь (см.: Соболевский, 1901, с. 2; Мурьянов, 1991, с. 84); вместе с тем мироточивая глава св. Климента, папы римского, числится среди реликвий Киево-Печерской лавры (она находится в Дальних пещерах); однако по утверждению иноков инкерманского монастыря св. Климента (под Севастополем) глава св. Климента, папы римского, в настоящее время находится в этом монастыре, куда она будто бы была передана из Киево-Печерской лавры (Д. Булгакова, устное сообщение)[413].

Итак, поставление от мощей определенно вписывается в византийскую традицию[414].

Каково же значение поставления от мощей? Несомненно, оно было неодинаковым в случае поставления византийского императора (рукой Иоанна Предтечи) и в случае поставления русского митрополита (главой св. Климента).

Поставление византийского императора рукой Иоанна Предтечи уподобляло императора Христу. На иконах Крещения (Богоявления) изображается Иоанн, возлагающий руку на главу Христа, и, соответственно, в стихире на Богоявление поется: «Днесь Иоанн касается верху владычню». Надо полагать, что именно эти образы и обусловили соответствующий ритуал. Таким образом, коронация императора уподоблялось крещению[415], сам же император уподоблялся Христу[416].

Как видим, в данном случае оказывался значимым не только сам факт поставления от мощей святого, но и личность этого святого. То же относится, по-видимому, и к поставлению митрополита от мощей св. Климента. При этом существенно, что речь идет о папе римском, занимающем первое место в церковной иерархии.

Вместе с тем трудно согласиться с теми исследователями, которые усматривают в поставлении Климента Смолятича ориентацию на Рим, которая противопоставляется будто бы ориентации на Константинополь (см.: Мурьянов, 1991, с. 78; ср. также: Франклин, 1991, с. XLVII). Говорить о противопоставлении Рима и Константинополя в данном случае вряд ли правомерно; гораздо большее значение имеет то обстоятельство, что св. Климент, папа римский (около 91-101 гг.), был одним из первых христианских святых, причем он возглавлял церковь в то время, когда церковь была единой (в частности, когда еще не было Константинополя и, следовательно, не было и константинопольской патриархии)[417].

Будучи православным папой римским, св. Климент в принципе обладал теми же полномочиями, что и патриарх константинопольский («Нового Рима»), который ставил русского митрополита[418].

При этом св. Климент был особенно почитаемым святым на Руси[419]; культ св. Климента на Руси, как и в других славянских странах, обусловлен его связью с кирилло-мефодиевской традицией[420]. Характерным образом на Руси Климент мог считаться вторым папой римским, т. е. непосредственным преемником апостола Петра: так, в послании киевского митрополита Иоанна II антипапе Клименту III (1084-1088 гг.), дошедшем до нас как в греческом оригинале, так и в славянском переводе, о Клименте говорится как о «первом наместнике верховного апостола Петра» (Павлов, 1878, с. 175; Григорович, 1854, с. 15); эти слова читаются лишь в славянском переводе послания, тогда как в греческом оригинале они отсутствуют.

Характер поставления митрополита Климента отразился, может быть, на его имени: не исключено, что митрополит Климент получил свое имя от поставившего его св. Климента, папы Римского: перемена имени при поставлении в епископы была возможна в Древней Руси (см.: Успенский, 1969, с. 213; Успенский, 1971, с. 483 [= Успенский, II, с. 188]; Голубинский, II/2, с. 33-34, примеч. З)[421], что, по всей видимости, восходит к византийской традиции[422]; в Византии имена могли меняться и при поставлении в патриархи[423], точно так же и папа римский после своего избрания принимает новое имя[424]. Правда, в Никоновской летописи говорится, что в митрополиты был поставлен «инок Климент Смолнянин» (ПСРЛ, IX, 1862, с. 172, 206), однако это может быть ретроспективной интерполяцией.

При поставлении Климента Смолятича на митрополию было еще одно необычное обстоятельство: до своего поставления митрополит Климент был схимником, т. е. в свое время он принял великий иноческий образ (см.: ПСРЛ, II, 1908, стлб. 340; ПСРЛ, IX, 1862, с. 172; ПСРЛ, XV, 1863, стлб. 208; ПСРЛ, XXIV, 1921, с. 76). Е. Е. Голубинский рассматривает это как отступление от традиции: «Замечательно, что при избрании кандидата в митрополиты было отступлено от обычаев греческих: в Греции не ставили в епископы монахов великого образа или схимников, каков был Климент» (см.: Голубинский, I/1, с. 306, примеч. 2). Тем не менее, поставление Климента Смолятича не противоречило каноническим правилам, и подобные случаи в Византии бывали[425]. Необходимо иметь в виду при этом, что само различие великой и малой схимы окончательно определилось лишь к XII в. (см.: Нитс, 1910, с. 498; ср.: Лисицын, 1911, с. 171-172) — таким образом Климент Смолятич был одним из первых схимников. Из послания Климента к пресвитеру Фоме явствует, что он стал митрополитом против своей воли (см.: Никольский, 1892, с. 105, строки 51-55; ср.: Подскальский, 1996, с. 164).

*

После поставления Климента Смолятича — и, несомненно, под влиянием этого прецедента — возможность поставления от мощей несколько раз обсуждалась на Руси; такая возможность была актуальна для общин, отколовшихся от официальной церкви и, соот — ветственно, нуждающихся в епископе. В частности, в XVIII в. к этому вопросу по крайней мере дважды обращались старообрядцы.

Так, в 1730 г. собор выговских старообрядцев-поморцев предложил поставить епископа рукой митрополита Макария; в послании Андрея Денисова Леонтию Федосееву (того же времени), излагающем соображения собора, говорилось: «В самом оном рукоположении да будет святая оная рука Макария митрополита на главе рукополагаемого — приятнее совестем человеческим ко приятию рукополагаемою» (Смирнов, 1908, с. 16; Любомиров, 1924, с. 62-63). Речь идет, по-видимому, о киевском митрополите Макарии, убитом в 1497 г. крымскими татарами, который был местночтимым святым; мощи его находились в киевском Софийском соборе (см. о нем: Голубинский, 1903, с. 217). Захария Копыстенский в «Палинодии» (1621-1622 гг.) говорит о его мощах как об открыто почивающих и называет Макария «святым» (см.: РИБ, IV, стлб. 847; Захария Копыстенский, 1987, с. 401); при этом «Палинодия» была хорошо известна поморским старообрядцам и пользовалась у них особым уважением (см.: Прицак, 1987, с. XXV-XXVI).

Послание Андрея Денисова было отправлено в Стародубье, где находился в это время Леонтий Федосеев; он явился туда как представитель поморских старообрядцев (как «муж премудрый, знающий учение риторское») для обсуждения вопроса о поставлении епископа[426]: ветковские старообрядцы вели переговоры по этому поводу с молдавским (ясским) митрополитом Антонием, который склонялся к тому, чтобы поставить старообрядческого епископа (см.: Субботин, 1874, с. 14-16; Мельников, VII, с. 44сл.). Насколько можно понять, старообрядцев-поморцев смущало то обстоятельство, что молдавский митрополит придерживался новых обрядов, отвергаемых старообрядцами, и именно поэтому было предложено использовать для поставления руку святого митрополита Макария; это должно было, так сказать, дополнить (укрепить) совершаемый обряд, исправить его несовершенность. Иначе говоря, поставление от мощей должно было обеспечить действенность совершаемого обряда (обряда хиротонии).

В 1765 г. в Москве поморцы и федосеевцы обсуждали с ветковскими старообрядцами-поповцами возможность поставления епископа от главы Иоанна Златоуста или же от руки митрополита Ионы или другого какого-то святителя (см.: Субботин, 1874, с. 37-39; Мельников, VII, с. 133-137; Любомиров, 1924, с. 62). Замечательно, что обращение к опыту поставления Климента Смолятича привело собравшихся к выводу, что последний был поставлен неправильно. Вот как передает обсуждение этого вопроса Андрей Иоаннов: «…говорили одни, «что есть в Москве в Успенском соборе глава святаго Златоустаго, коею де можно сие исполнить по примеру Климента Митрополита Киевскаго, освященнаго главою Климента Папы Римскаго, взятою от мощей Российскими Архиереями». Другие противоречили, что произведение «Климентово было не по закону, но по воли Князя Изяслава; а притом как сия тайна называется хиротония, то есть руковозложение; то лучше рукою святаго Ионы Митрополита, или другаго некоего святителя сие учинить подведя к мощам ставленника, и от мощей руку на главу его возложа, и читавши принадлежащия молитвы облачать новопоставляемаго во вся Архиерейская». Сие последнее мнение одобрено и подтверждено всеми единогласно, что не инако сему подобает быти, как тако. Оставалось только найти место, где бы окончить сие предприятие… На конец по взыскании и по довольном разведывании положили, ежели не в Успенском соборе, то в Нове городе; или где бы ни было, только у святителя, в нетлении святых мощей почивающаго, сие действие совершить… Радовались староверы наши… Но Бог, разрушаяй советы нечестивых, не допустил в конец приити опасному сему начатию… Посреде их радости некто из них предложил возражение таковаго содержания: «любезная братия! когда будет рукополагатися наш избранник во Епископа и когда будем мы его облекать во священная; тогда рукополагаяй его святый, коего руку мы будем держать над главою рукополагаемаго, без сомнения будет молчать устнами; а сие молчание сильно привести нас в сомнение, во первых потому, что мы не знаем, угодна ли будет наша выдумка святителю сему, и будет ли святый сей с нами согласен на все то, что мы ни делаем? Второе, кто же из нас должен руковозлагательныя молитвы вместо Архиерея читать, которыя кроме его мы простии никак не должны и не можем при толь великом действии произносить?» Сие возражение, так или инако, только в сем разуме сказанное, такое причинило в них замешательство, что принуждены были староверы наши остановиться; и на конец по довольных переговорах признать, что сие производство ни с священным Евангелием, ни с правилами святых отец несогласно, следовательно незаконно и Богопротивно» (Андрей Иоаннов, 1799, с. 198-201)[427].

Итак, старообрядцы не решились последовать примеру Климента Смолятича. Более решительными, как будто, оказались украинские священники (так называемые «самосвяты» или «липковцы»), после революции отколовшиеся от московской патриархии и образовавшие украинскую автокефальную церковь: по некоторым сведениям, 23 октября 1921 г. они поставили себе епископа (протоиерея Василия Липковского, провозглашенного «первым архиепископом и митрополитом всея Украины»), рукой того же киевского митрополита Макария, т. е. именно теми мощами, которыми в свое время предлагали поставить епископа старообрядцы-поморцы. Поставление было совершено в киевском соборе св. Софии; при этом все присутствующие в церкви положили руки на плечи (по другим сведениям, взяли за руки) тех, кто стоял перед ними, стоящие в первом ряду положили руки на плечи (или же взяли за руки) священников, а те, в свою очередь, — на руку св. Макария, мощи которого, как мы уже упоминали, находились в киевском Софийском соборе (см.: Никодим-Казимирович, 1926, с. 880; ср.: Фотиев, 1955, с. 36-37 и с. 74, примеч. 36). Представители украинской автокефальной церкви, по-видимому, сомневались в действительности этого поставления, поскольку в дальнейшем (в 1942 г.) они получили епископа от митрополита Дионисия, возглавлявшего польскую автокефальную церковь (см.: Фотиев, 1955, с. 56-57).

*

Поставление Климента Смолятича, не имея прямых последствий, весьма заметно отразилось на церковной жизни Киевской Руси. В частности, оно отразилось на новгородской епархии.

Прежде всего, оно обусловило преобразование новгородской кафедры в архиепископию.

Действительно, первым новгородским архиепископом стал Нифонт (1130-1156), который выступил против поставления Климента Смолятича[428]: знаменательно, что Нифонт именуется архиепископом уже в 1148 г., т. е. вскоре после того, как Климент становится митрополитом[429]. Такова его подпись на антиминсе (обнаруженном в свое время в Никольском-Дворищенском соборе в Новгороде), освященном 1 сентября 1148 г. для ростовской епархии по поручению ростовского епископа Нестора при князе Юрии Долгоруком: «жьртвьникъ святого мученика Георгия священъ от Нифонта архиепискупа новгородьскаго повелениемь епискупа ростовьскъго Нестора при благочьстивемь князи Георгии сыну Мономахову месяца сентября в 1 въ лето 6657 индикта 12» (Рыбаков, 1964, № 25, с. 28-32)[430].

Считая поставление Климента Смолятича неканоническим, Нифонт прервал каноническое общение с ним, т. е. отказался служить с Климентом и не поминал его за богослужением, поминая лишь патриарха (ПСРЛ, II, 1908, стлб. 341, 484; ПСРЛ, VII, 1856, с. 64; ПСРЛ, IX, 1862, с. 206; ПСРЛ, IV/1/1, 1915, с. 156; ПСРЛ, IV/2/1, 1917, с. 156-157; Кушелев-Безбородко, IV, с. 5; Киево-Печ. патерик, 1911, с. 72). Тем самым, Нифонт фактически оказался подчиненным непосредственно константинопольскому патриарху, и это, вообще говоря, в точности соответствовало положению архиепископа (см.: Голубинский, I/1, с. 264, 310)[431]. Летописи сообщают о грамотах, полученных Нифонтом от патриарха — видимо, речь идет о Николае IV Музалоне (1147-1151), — где давалась высокая оценка его поведению (см.: ПСРЛ, II, 1908, стлб. 484; ПСРЛ, IX, 1862, с. 206; ПСРЛ, IV/1/1, 1915, с. 157; ПСРЛ, IV/2/1, 1917, с. 157; ср.: ПСРЛ, VII, 1856, с. 64; ПСРЛ, XXV, 1949, с. 61); одно из посланий патриарха к Нифонту дошло до нас в составе Жития Нифонта (см.: Кушелев-Безбородко, IV, с. 5; Макарий, II, с. 581), однако подлинность этого документа вызывает сомнения (см.: Поляков, 1988, с. 287-299)[432].

Надо полагать, что патриарх закрепил за Нифонтом это положение, т. е. признал его архиепископом, — постольку, поскольку признание архиепископом освобождало Нифонта от подчинения Клименту Смолятичу (ср.: Голубинский, I/1, с. 310, 443)[433].

Тем не менее, преемник Нифонта по новгородской кафедре, Аркадий (1158-1163) вновь именуется епископом, а не архиепископом[434]. Это совпадает с тем, что в Киеве появляется (в 1156 г.) митрополит Константин I, поставленный в Константинополе. Появление в Киеве канонически поставленного митрополита делало возможным возвращение к существовавшему ранее порядку, предполагавшему последовательное иерархическое подчинение архиереев митрополиту, а митрополита — патриарху; следует иметь в виду, что в это время в Константинополе был уже новый патриарх, а именно Лука Хрисоверг (1157-1169/1170).

Во всяком случае Аркадий был поставлен согласно обычаю — киевским митрополитом (Константином I), а не константинопольским патриархом — в полном соответствии с тем, как ставились новгородские архиереи и ранее. Иначе говоря, он был поставлен как епископ и, тем самым, оказывался в непосредственном подчинении у митрополита.

По сообщению новгородских летописей, в 1156 г. новгородцы избрали Аркадия с тем, чтобы тот был поставлен от митрополита: «В то же лето събрася всь град людии, изволиша собе епископь поставити мужа Богомь избрана Аркадия… поручивъше епископью в дворе святыя Софие, дондеже придеть митрополит в Русь; и тъгда поидеши ставитися» (Новг. лет., 1950, с. 29-30, ср. с. 214; ср. еще: ПСРЛ, IV/1/1, 1915, с. 155; ПСРЛ, IV/2/1, 1917, с. 155-156; ПСРЛ, XV, 1863, стлб. 224)[435]. Таким образом, Аркадий был избран еще до того, как митрополит Константин I прибыл в Киев, но, по-видимому, после того, как узнали о его поставлении в митрополиты; Константин был поставлен в Константинополе осенью 1155 г. и приехал в Киев летом 1156 г. (Поппе, 1996, с. 456)[436]. Избрание Аркадия состоялось сразу же после смерти Нифонта: узнав о назначении Константина и о том, что тот направляется в Киев, Нифонт поспешил туда же, но скончался в Киеве еще до приезда митрополита (ПСРЛ, II, 1908, стлб. 483).

Обращает на себя внимание тот факт, что Аркадий был рукоположен через два года после своего избрания, а именно 10 августа 1158 г. (ПСРЛ, II, 1908, стлб. 498). Не исключено, что эта задержка была обусловлена неясностью в создавшемся положении: если Нифонт действительно признан был архиепископом, его должен был ставить патриарх, а не митрополит (о чем новгородцы, вообще говоря, могли и не знать). Отметим, что Аркадий был избран, когда константинопольским патриархом был Константин IV (1154-1157); вопрос решился лишь после того, когда его сменил Лука Хрисоверг.

Поскольку звание архиепископа не перешло к преемнику Нифонта, исследователи могут полагать, что это звание было отличием, лично ему, Нифонту, принадлежавшим (см., например: Соколов, 1913, с. 329; Карташев, I, с. 185; Янин, I, с. 54-56). Вряд ли с этим можно согласиться; скорее всего, новгородская кафедра была признана архиепископской, но затем Константинополь попытался отказаться от своего решения и восстановить status quo[437].

Как бы то ни было, очень скоро новгородская кафедра снова именуется архиепископской и в конце концов за ней закрепляется это наименование: это означает, по-видимому, что признание Нифонта архиепископом не имело личного характера и не было чистой условностью; несомненно, именно этот прецедент и определил закрепление за новгородской кафедрой данного статуса.

Вторичное признание новгородской кафедры архиепископской произошло при владыке Илии (преемнике Аркадия), причем это было закреплено особым соглашением с митрополитом Иоанном IV: подобно Аркадию, Илия был поставлен в Киеве (28 марта 1165 г.) как епископ, однако вскоре после этого — в том же 1165 г. — митрополит благословил его называться архиепископом (Новг. лет., 1950, с. 31-32, 219; ПСРЛ, IX, 1862, с. 233; см. в этой связи: Голубинский, I/1, с. 443; Соколов, 1913, с. 326-330; Щапов, 1989, с. 64; Поппе, 1970а, с. 172, примеч. I)[438]. Илия, в схиме Иоанн (1165-1186 гг.)[439], и считается по традиции первым новгородским архиепископом, ср.: «Сей бо Илья пръвый архиепископ Новугороду, егоже пресвященный Иван, митрополит Киевский и всеа Руси, благослови именоватися архиепископом Ноогородцким» (ПСРЛ, IX, 1862, с. 241, ср. с. 242); «…и сице оттуду начало приат епископ Новогородцкий архиепископом владыкою Наугородцким нарицатися благословением Ивана митрополита Киевскаго и всеа Руси» (ПСРЛ, IX, 1862, с. 233; ср. еще: ПСРЛ, XI, 1897, с. 143)[440].

После Илии новгородскую кафедру занял его брат Гавриил (в схиме Григорий) (1187-1193)[441]; можно предположить, что он сразу был поставлен как архиепископ. Однако Мартирий (1193-1199), сменивший Гавриила, был, видимо, поставлен как епископ: титул епископа значится на печати Мартирия (см.: Янин, I, № 60, с. 56, 177); характерно, что в Первой новгородской летописи младшей редакции он однажды назван «епископом» (Новг. лет., 1950, с. 43). Следующие по времени новгородские владыки — Митрофан (1201-1211, 1220-1223) и Антоний (1211-1219, 1225-1228) — имеют на печатях титул архиепископа (см.: Янин, I, №№ 61, 62, с. 56-57, 178)[442]. Именно тогда, вероятно, титул архиепископа окончательно закрепляется за новгородской кафедрой.

Вместе с тем начиная с Илии новгородские архиепископы имели лишь титулярное звание архиепископа, которое не освобождало их от подчинения киевскому митрополиту (см.: Голубинский, I/1, с. 443-444).

Таким образом, если Нифонт, по-видимому, стал архиепископом по благословению константинопольского патриарха, то Илия получил этот титул по благословению киевского митрополита. Поскольку звание архиепископа означало, вообще говоря, непосредственное подчинение главе церкви (т. е. в данном случае — константинопольскому патриарху), киевский митрополит реально не мог сделать новгородского владыку архиепископом; тем самым, этот титул мог иметь только номинальный характер. Очевидно, вместе с тем, что новгородские архиереи, начиная с Илии, удостоились этого звания именно потому, что перед тем архиепископом признан был Нифонт.

Итак, возведение Нифонта в сан архиепископа дало основание, по-видимому, новгородским владыкам настаивать на признании новгородской кафедры архиепископией, несмотря на вероятное сопротивление Константинополя и Киева. В результате был найден условный выход из положения — новгородские владыки стали именоваться архиепископами, но при этом продолжали подчиняться киевскому митрополиту[443].

На этом основании новгородцы настаивают в дальнейшем (в XIV в.) на праве ношения новгородским архиепископом полиставрия, т. е. кресчатой фелони[444]. Равным образом со второй половины XIV в. они настаивают на праве самостоятельного владычного суда, при котором новгородский архиепископ является высшей и конечной инстанцией; соответственно, они отказывают митрополиту в праве так называемого месячного апелляционного суда и на получение пошлин, предусмотренных этим судом, что приводит к постоянным конфликтам с митрополитами (см.: Голубинский, II/1, с. 306-319, 394-395, 417, 434-435; Голубинский, II/2, с. 108, примеч. 1; Макарий, III, с. 220сл.; ср.: Янин, II, с. 58-60; Янин, 1995, с. 151-152)[445].

Так или иначе, преобразование новгородской кафедры в архиепископию в конечном счете связано, по всей вероятности, с поставлением Климента Смолятича. В результате новгородский архиерей становится первым из суффраганов Киевской митрополии (каковым прежде был белгородский епископ, см.: Поппе, 1989, с. 198; Подскальский, 1996, с. 443). И впоследствии новгородский архиерей является старшим по степени в русской иерархии; лишь после перехода киевской митрополии под юрисдикцию московской патриархии в 1685 г., соответствующее место занимает киевский митрополит, тогда как митрополит новгородский оказывается на втором месте (см.; Амвросий, I, с. 32-33).

*

Процесс преобразования новгородской кафедры в архиепископию отразился и на порядке избрания новгородского владыки. Ранее новгородский архиерей присылался из Киева, т. е. его избрание (предшествующее поставлению) осуществлялось в Киеве. Это относится и к Нифонту, который, до того как стать новгородским епископом (в 1130 г. при великом князе Всеволоде Мстиславиче), был иноком Киево-Печерского монастыря (Новг. лет., 1950, с. 22, 207; Кушелев-Безбородко, IV, с. 4; Киево-Печ. патерик, 1911, с. 72). Положение кардинальным образом меняется именно после Нифонта, начиная с его преемника Аркадия: Аркадий, как мы видели, был избран самими новгородцами («събрася всь град людии»), после чего он был послан в Киев для поставления (хиротонии). Это определило и последующий порядок избрания новгородских владык, который существенно отличается от порядка избрания всех прочих архиереев[446].

Аркадий был первым архиереем, выбранным в Новгороде, а не в Киеве (см.: Янин, I, с. 54; Щапов, 1989, с. 63). В дальнейшем существование данной традиции в Новгороде, несомненно, связано с тем, что новгородские владыки носили титул архиепископа — постольку, поскольку этот титул в принципе предполагает относительную независимость от митрополита. Аркадий, как мы знаем, не именовался архиепископом, однако характер его избрания предвосхищает закрепление данного титула за новгородской кафедрой.

Выбор епископа на месте — в Новгороде — определил и особую процедуру избрания, специфичную именно для Новгорода. Начиная с Аркадия, новгородский архиерей обычно избирался — как правило, из трех кандидатов — по жребию (см.: Соколов, 1913, с. 320-326; Никитский, 1879, с. 56-67; Васильевский, 1888, с. 449; Неселовский, 1906, с. 272-273; Иконников, II/1, с. 636; Мейендорф, 1981, с. 81-84 [= Мейендорф, 1990, с. 103-106]). Новгородская практика, по-видимому, отражает при этом монастырскую традицию выбора игумена по жребию из трех кандидатов (см.: Соколов, 1913, с. 320) II[447].

В других случаях выбор епископа — также из трех кандидатов, — обычно осуществлялся митрополитом[448]. В домонгольское время и еще в XIII в. епископа на Руси мог также назначать князь (см.: Соловьев, II, с. 56-57; Флоря, 1992, с. 60) — как правило, великий[449]или, точнее говоря, старший, самодержавный князь[450], но в каких-то случаях и удельный[451], — что иногда приводило к конфликту между митрополитом и князем[452]. Назначение епископа князем отвечает, вообще говоря, традиции патроната по отношению к церкви, известной как у западных, так и у восточных славян (см. об этом: Флоря, 1992, с. 60сл.); вместе с тем в случае восточных славян такая практика могла быть поддержана ориентацией на византийского императора: если обычно в Византии епископа выбирал митрополит, в принципе его мог назначать и император[453]. Нельзя не отметить при этом, что назначение епископа как императором, так и князем входило в прямое противоречие с каноническими правилами[454].

Избрание жребием осмыслялось как проявление Божьей воли; соответственно, выражение «Богом избранный» или «Богом назнамен(ов)анный» применительно к новгородскому владыке свидетельствует о том, что соответствующее лицо было избрано жребием (ср.: Мейендорф, 1981, с. 84, примеч. 39 [= Мейендорф, 1990, с. 395, примеч. 39]). Впервые это выражение встречается в Первой новгородской летописи при описании поставления Аркадия в 1156 г. (Новг. лет., 1950, с. 29, 216); в более позднем источнике — Второй новгородской летописи — сообщается, что «наугородци по жребию владыкою Аркадия поставиша» (ПСРЛ, XXX, 1965, с. 166; ПСРЛ, III, 1841, с. 125; ср.: Новг. лет., 1879, с. 8).

Вот как описывает процедуру избрания новгородского владыки Первая новгородская летопись: после преставления архиепископа Гавриила в 1193 г. собрались новгородцы «с княземь Ярославом, с игумены и с софияны и с попы и думаша собе: инии хотяху Митрофана поставите, а друзии Манзурия [Мартирия], а и сии [sic! по другому списку: друзии] хотяху пакы Гричина [Гречина]; в них пакы распря бысть немала, и ркоша к себе: «да сице положим три жребиа на святеи тряпезе в святеи Софеи». И абие положиша и повелеша пети святую литургию, и по совершении службы и послаша с веца слепца, да котораго дасть Бог, и выняся Божию благодатью жребии Мантуриев; и послаша по него, и привезоша и из Русе [из Старой Русы], и посадиша его в епископьле дворе; и послаша о немь к митрополиту, и митрополит пакы прислаше по него с великою честью» (Новг. лет., 1950, с. 231-232; ср.: ПСРЛ, IV/1/1, 1915, с. 175; ПСРЛ, IV/2/1, 1917, с. 175-176)[455]. В 1359 г. «владыка Моисии съиде с владычьства по своей воли, немощи деля своея, на память святого отца Моисиа; и молиша его много всь Новъград с поклоном, и не послуша их, но благослови, рек: «изберите собе мужа, его же вы Бог дасть». Много же гадавше посадник и тысячкой и весь Новъград, игумени и попове, и не изволиша себе от человек избрания сътворити, нъ изволиша собе от Бога прияти извещение и уповати на милость его, кого Бог въсхощеть и святая Софея, того знаменаеть; и избраша три мужи: Олексея чернца, ключника дому святыя Софея, и Саву, игумена Онтонова манастыря, и Ивана, попа святыя Варвары; и положиша три жребиа на престоле в святеи Софеи, утверьдивше себе слово: его же въсхощеть Бог и святая Софея, премудрость Божиа, своему престолу служебника имети, того жребии да оставит на престоле своемь. И избра Бог, святая Софея святителя имети мужа добра, разумна и о всем расмотрелива Олексиа чернца, и остави жребии его на престоле своем, и възведоша его на сени честьно всь Новъград…; и посадиша его, дондеже позовет митрополит на поставление: беаше бо тогда митрополит в Киеве; и послаша к нему послове» (Новг. лет., 1950, с. 365; ср.: Новг. лет., 1879, с. 33; ПСРЛ, XVI, 1889, стлб. 89)[456]. То же повторяется в 1388 г., после того как архиепископ Алексий, подобно своему предшественнику Моисею, «съиде с владычества по своеи воли»: «И много молиша и всь Новъград, чтобы побыл в дому святеи Софеи, донележе изведают, кто будет митрополит Рускои земли, и не послуша их, нь благослови я, рек: «изберите собе три мужа, его же вы Бог дасть». И створиша новгородци тако; мъного же гадав посадник и тысячкои и всь Новъград, игумены и попове, и не изволиша себе от человек избранна, нь изволиша от Бога прияти извещение и уповати на милость его. И избраша три мужи: Иоанна игумена святого Спаса с Хутина, Парфениа игумена святого Благовещениа, Афанасиа игумена святого Рожества, и положиша три жребии на престоле в святей Софеи, утвердивше тако: егоже въсхощеть Бог и святая Софея своему престолу служебника, того жребии остави на престоле своем. И начаша иереи сбором обеднюю пети, а новгородци сташа вецем у святей Софеи; и сконцане святей службе вынесе протопоп Измаило жеребеи Афанасьев, потом Порфениев; и избра Бог и святая Софея и престол Божии мужа добра, тиха, смирена Иоана, игумена святого Спаса, и [о]стави жеребей его на престоле своемь; и възведоша и на сени честно всь Новъград…; не бысть тогда митрополит в Рускои земли» (Новг. лет., 1950, с. 381-382; ср.: Новг. лет., 1879, с. 36, 112, примеч. 2; ПСРЛ, III, 1841, с. 133-134; ПСРЛ, XVI, 1889, стлб. 133; ПСРЛ, IV/1/2, 1925, с. 349)[457]. Ср. затем описание избрания Самсона, нареченного при поставлении Симеоном, в 1415 г.: «Того же лета новгородци, сдумав на Ярославле дворе и став вецем у святеи Софеи, и положиша три жеребьи на престоле, во имена написав: Самсона чернца от святаго Спаса с Хутина, Михаила игумена от святаго Михаила с Сковоротке, Лва игумена святеи Богородици с Колмова; и по отпетьи святыя службы Василии протопоп старыи пръвое вынесе на веце Лвов жеребеи, по сем Михаилов, а на престоле остася Самсонов. И посадник Оньдреи Ивановичь и тысячкыи Олександр Игнатьевич с новгородци възведоша Самсона честно в дом святеи Софеи на сени, месяца августа 11, в неделю… Тои зимы, февраля 23 [1416 г.],… поехал Самсон к митрополиту ставится владыкою… Поставлен бысть архиепископом великому Новуграду в церкви архистратига Михаила, и наречен бысть от митрополита Семеоном» (Новг. лет., 1950, с. 405-406; ср.: Новг. лет., 1879, с. 39; ПСРЛ, XVI, 1889, стлб. 162; ПСРЛ, XVII, 1907, стлб. 56-57, 131-132; ПСРЛ, XXXV, 1980, с. 33, 55, 105; Белокуров, 1897, с. 65-66; ПСРЛ, XXV, 1949, с. 242). Почти в тех же выражениях описывается и избрание следующего по времени архиепископа, Феодосия, в 1421 г.: «Того же лета сдумавше новгородци на веце на Ярославле дворе, и став вецем у святеи Софеи, положиша 3 жеребьи на престоле во святеи Софеи, написав: игумена Феодосиа святеи Троице с Клопьска, игумена Захарью от Благовещениа святеи Богородици, Арсиния ключника владычня с Лисиции горке, и по отпетии святыя службы Труфан поп первои вынесе Арсениев жеребии, потом Захарьин, а на престоле остася Феодосьев жеребии; посадник Тимофеи Васильевич и тысячкыи Кузма Терентеевич с новгородци възведоша игумена Феодосиа честно в дом святеи Софеи на сени, месяца сентября в 1, в понедельник… (Новг. лет., 1950, с. 414; ср.: Новг. лет., 1879, с. 49, ср. с. 266)[458]. Ср. затем записи об избрании Емелиана (Брадатого), названного при поставлении Евфимием, в 1423 г. («того же лета възведоша Омельяна по жеребию к престолу святеи Софеи» — Новг. лет., 1950, с. 414; ср.: Новг. лет., 1879, с. 50; ПСРЛ, XI, 1897, с. 239; ПСРЛ, XVI, 1889, стлб. 177; ПСРЛ, IV/1/2, 1925, с. 431), Евфимия II (Вяжицкого) в 1429 г. («възведен бысть по жеребью священноинок Еуфимии с Лисицьи горке на сени в дом святеи Софеи» — Новг. лет., 1950, с. 415; ср.: ПСРЛ, IV/1/2, 1925, с. 433; ПСРЛ, XII, 1901, с. 9)[459], наконец, Феофила в 1470 г. (Новг. лет., 1879, с. 266; ср.: ПСРЛ, XXV, 1949, с. 284; ПСРЛ, VIII, 1859, с. 159; Соловьев, III, с. 14)[460].

Судя по всему, эта традиция установилась не сразу. Во всяком случае она не была непрерывной: хотя большинство новгородских архиереев в XII-XV в. и было избрано жребием, такая процедура применялась не всегда.

Мы видели, что Аркадий в 1156 г. был избран жребием. Мы ничего не знаем о том, как был избран преемник Аркадия, Илия (в 1165 г.), однако следующий владыка, Гавриил, явно был назван в 1186 г. как единственный кандидат — как брат Илии: «Преставися Илия арьхиепископ новъгородьскыи… Новгородьци же с князем Мьстиславомь и с игумены и с попы съдумавъше, изволиша собе поставити брата его Ильин Гаврила; и послаша с мольбою к митрополиту к Никифору…» (Новг. лет., 1950, с. 38, 228). Таким образом, при избрании Гавриила жеребьевка не применялась.

Следующие архиепископы Мартирий (в 1193 г.) и Митрофан (в 1199 г.) опять были избраны жребием, однако сменивший Митрофана в 1211 г. архиепископ Антоний (в миру Добрыня Ядрейкович) был избран персонально. Это объясняется тем, что предшественник Антония, архиепископ Митрофан, был ставленником великого князя владимирского Всеволода Юрьевича (Большое Гнездо)[461]. Положение меняется после того, как в 1210 г. новгородским князем становится Мстислав Мстиславич Удалой. В 1211 г. новгородцы вместе с князем прогоняют Митрофана и избирают Антония (Добрыню Ядрейковича), который перед тем вернулся из Константинополя, привезя с собой частицу Гроба Господня, и принял монашеский постриг: «и волею Божиею възлюби и князь Мстислав и вси новгородьци, и послаша и в Русь ставиться; и приде поставлен архиепископ Антонии и створи полату Митрофаню церковь в имя святого Антония» (Новг. лет., 1950, с. 52, 250; ПСРЛ, V/1, 1925, с. 191-192; ПСРЛ, XXXIX, 1994, с. 69; ПСРЛ, XV, 1863, стлб. 311). Насколько можно понять, Антоний был избран непосредственно вечем — в качестве единственного кандидата, — а не жребием[462].

В дальнейшем, после того как удаляется из Новгорода князь Мстислав Удалой (1218 г.) и новгородским князем становится Всеволод Мстиславич (1219 г.), новгородцы прогоняют Антония и снова зовут к себе Митрофана. В 1220 г. «приде архиепископ Митрофан оправився Богом и святою Софиею в Новгород», тогда как Антония митрополит Матфей перемещает на перемышльскую кафедру, специально при этом учрежденную (Новг. лет., 1950, с. 60, 261; ПСРЛ, V/1, 1925, с. 201; ПСРЛ, XXXIX, 1994, с. 73; ПСРЛ, XV, 1863, стлб. 331)[463]. После смерти Митрофана, последовавшей в 1223 г., Антоний в 1225 г. возвращается на новгородскую кафедру (Новг. лет., 1950, с. 64, 72, 269, 281, 474; ПСРЛ, XV, 1863, стлб. 345).

Перед возвращением Антония в 1223 г. на новгородскую кафедру был избран Арсений, который, однако, не был рукоположен в архиепископы. В 1225 г. он был изгнан — может быть, ввиду возвращения Антония. Как именно избран был Арсений, мы не знаем.

Как видим, поставление Антония нарушило складывавшуюся было традицию избрания архиепископа жребием. Соответственно, в 1229 г., после того как Антоний из-за болезни оставил кафедру, возник вопрос о том, как следует избрать его преемника. В Первой новгородской летописи читаем: «Томь же лете рече князь Михаил: «се у вас нету владыкы, а не лепо быти граду сему без владыце; оже Бог казнь свою възложил на Онтония, а вы сочите [т. е. сыщите] таковаго мужа в попех ли, в ыгуменех ли, в череньцих ли». И рекоша некотории князю: «есть чьрньц дьякон у святого Георгия, именьмь Спиридон, достоин есть того»; а инии Осафа, епископа володимирьскаго велыньскаго, а друзии Грьцина: «кого дасть митрополит, тот нам отец». И рече князь Михаил: «да положим 3 жребья, да которыи Бог дасть нам». И положиша на святеи трапезе, имена написавше и послаша из гридьнице владыцьне княжиця Ростислава; изводи Бог служителя собе и пастуха словесьных овьчь Новугороду и всеи области его и выяся Спуридон. И послаша по нь в манастырь и, приведъше, посадиша и в дворе, дондеже поиде Кыеву ставиться» (Новг. лет., 1950, с. 68, ср. с. 274-275; ср.: ПСРЛ, IV/2/1, 1917, с. 203; ПСРЛ, V/1, 1925, с. 208)[464]. Как видим, при этом обсуждалась возможность предоставления права выбора архиепископа митрополиту, однако соответствующее предложение было отвергнуто.

Следующий архиепископ, Далмат, был поставлен в 1251 г. митрополитом Кириллом II, который специально для этого приехал в Новгород (см. ниже). Мы не знаем, как был избран Далмат; в принципе не исключено, что он был избран митрополитом. Следующий архиепископ, Климент, в соответствии с новгородской традицией был в 1273 г. избран жребием (он называется «Богом назнаменянным»), однако — вопреки этой традиции — не из трех, а из двух кандидатов, которые были указаны перед смертью Далматом (см. ниже). После этого архиепископ в Новгороде всегда избирался жребием[465]. Так окончательно установилась новгородская традиция избрания архиерея.

Эта традиция противоречила общепринятой практике избрания архиерея, и характерно, что митрополит Феогност (1328-1353) пытался, по-видимому, настаивать на своем праве выбирать новгородского архиепископа. Так, в 1331 г. он осуществил избрание Василия Калики — из трех кандидатов в соответствии с обычной канонической практикой — после того, как тот уже был избран в Новгороде жребием (летопись называет его «Богом назнаменанным»); эта процедура была чисто формальной, причем митрополит утверждал таким образом свою власть над новгородской архиепископией (см.: Мейендорф, 1981, с. 84 [= Мейендорф, 1990, с. 106]; ср.: Новг. лет., 1950, с. 342-343; РИБ, VI, дополн., № 7, стлб. 443-444; Васильевский, 1888, с. 452; Регель, 1891, с. 56)[466].

Как видно из цитированных описаний, процедура жеребьевки была неодинаковой в разные периоды. Во всех случаях жребии кандидатов в епископы (почти всегда три жребия) кладутся на престол Софийского собора, после чего служится литургия; непосредственно после литургии и происходит выбор жребия. При этом в наиболее ранних из дошедших до нас описаний говорится, что был вынут жребий избранника: так описывается избрание Мартирия в 1193 г. («…и выняся Божию благодатью жребии Мантуриев») или Спиридона в 1229 г. («…и выяся Спуридон»)[467]. В обоих случаях в Новгороде жребий вынимает не священнослужитель, а какой-то особый — специально для этого случая выбранный — человек, через которого и действует в данном случае благодать Божия: так Мартирия выбирает слепец, выбранный на вече («да послаша с веца слепца, да которого дасть Бог»), тогда как Спиридона выбирает ребенок, сын князя («и послаша из гридьнице владыцьне княжиця Ростислава»).

Не позднее XIV в., однако, устанавливается иная процедура: в соответствующих описаниях не говорится, что жребий был вынут, но сообщается, чей жребий остался на престоле. Согласно этой новой процедуре, три жребия кладутся на престол Софийского собора и служится литургия; после литургии священник — по всей вероятности, тот, кто служил литургию, — один за другим выносит на вече первые два жребия, и там провозглашаются написанные на них имена; таким образом узнаются имена тех, кого отвергла святая София; соответственно, тот, чей жребий остается на престоле, считается избранным. При такой процедуре новгородского владыку выбирает собственно не человек, который вынимает жребии (т. е. священник), а сама св. София, которая и оставляет жребий избранника на своем престоле, ср. типичную формулу, произносимую при избрании: «егоже восхощеть Бог и святая Софея, премудрость Божиа, своему престолу служебника имети, того жребии да оставит на престоле своемь» (Новг. лет., 1950, с. 365, ср. с. 381). Иначе говоря, св. София действует не через священнослужителя, а непосредственно.

Как правило, в жеребьевке участвуют три кандидата, названные на вече. Лишь однажды, насколько мы знаем, выбор производился из двух кандидатов. Это произошло в 1273 г. при избрании архиепископа Климента, причем оба кандидата были указаны перед смертью его предшественником, архиепископом Далматом. Ср.: «Преже преставлениа Далматова посадник Павъша с мужи старейшими биша челом Далмату: «кого, отче, благословишь на свое место пастуха и учителя». Далмат же нарече два игумена: святого Георгия [т. е. игумена Юрьева монастыря] Иоана и отца своего духовнаго Климента: «коего собе излюбите, того вам благословлю». Иде посадник… и созва новгородци, и сказа им слово Далматово; и възлюбиша вси Богом назнамена [т. е. выбранного жребием] Климента, и благослови его Далмат своею рукою, и по преставлении Далматове послаша в Кыево ставится» (Новг. лет., 1950, с. 322-323; ср.: Новг. лет., 1879, с. 207; ПСРЛ, V, 1851, с. 199). Избрание Климента вообще представляет собой исключительный случай. Отклонение от традиции проявляется в данном случае не только в том, что в жеребьевке участвуют два кандидата; существенно, что кандидаты эти не были выдвинуты на вече, но указаны архиепископом Далматом — вопреки каноническим правилам, запрещающим архиереям назначать себе преемников[468]. Избрание жребием одного из двух кандидатов может объясняться при этом ориентацией на новозаветный образец (таким образом был избран на место Иуды апостол Матфей, см.: Деян., I, 26).

*

После избрания посылались послы к митрополиту и затем митрополит приглашал к себе избранника для поставления (рукоположения). Поставление, как правило, совершалось, в митрополии, т. е. сначала в Киеве, затем во Владимире и, наконец, в Москве, — хотя нередко бывали и исключения.

До татарского нашествия новгородских архиепископов, по всей видимости, ставили в Киеве[469]. После разорения Киева татарами, в 1251 г. митрополит Кирилл II вместе с ростовским епископом Кириллом приезжает в Новгород и ставит там архиепископа Далмата (Новг. лет., 1950, с. 80, 304; ПСРЛ, XXXIX, 1994, с. 87)[470]. Следующий архиепископ, Климент, избранный в 1273 г., отправился для поставления в Киев, где он и был поставлен тем же митрополитом Кириллом II в 1276 г. (Новг. лет., 1950, с. 323).

После того как киевский митрополит (Максим) в 1299 г. оставляет Киев и переселяется во Владимир на Клязьме (ср. Экскурс ХII, с. 374), место поставления новгородских владык на какое-то время перестает быть стабильным. В 1299 г. новгородцы выбирают жребием Феоктиста (так же, как и его предшественник, он именуется «Богом назнаменанным»), однако не посылают его ставиться, поскольку не знают, где находится митрополит («въведоша его [Феоктиста] с поклономь, и посадиша и в владычни дворе, донде уведають кде митрополит»); в 1300 г. в Новгород приезжает митрополит Максим вместе с ростовским епископом Симеоном и тверским Андреем и ставит здесь Феоктиста (Новг. лет., 1950, с. 90-91, 330; ПСРЛ, V, 1851, с. 203; ПСРЛ, XXXIX, 1994, с. 96). Следующий архиепископ, Давыд, был уже поставлен в 1309 г. во Владимире митрополитом Петром (Новг. лет., 1950, с. 92, 333; ПСРЛ, XXXIX, 1994, с. 97); его преемник, Моисей, был поставлен в 1325 г. тем же митрополитом Петром, но в Москве (Новг. лет., 1950, с. 97, 340; ПСРЛ, V, 1851, с. 217; ПСРЛ, XXXIX, 1994, с. 104). Василий Калика, сменивший Моисея, в 1331 г. отправляется для поставления во Владимир-Волынский, где в это время находится митрополит Феогност (Новг. лет., 1950, с. 343; ПСРЛ, VII, 1856, с. 203; ПСРЛ, X, 1885, с. 204-205; ПСРЛ, V, 1851, с. 219; ПСРЛ, XXXIX, 1994, с. 106)[471]. Следующий владыка, Алексий, ставится в 1360 г. митрополитом Алексием во Владимире на Клязьме (Новг. лет., 1950, с. 366; ПСРЛ, XXV, 1949, с. 181; ПСРЛ, V, 1851, с. 228-229; ПСРЛ, XXXIX, 1994, с. 113).

Вслед за тем новгородские архиепископы ставятся в Москве: так были поставлены Иоанн (митрополитом Пименом в 1389 г.), Самсон, названный при поставлении Симеоном (митрополитом Фотием в 1416 г.) и Емелиан Брадатый, названный при поставлении Евфимием (митрополитом Фотием в 1424 г.) (Новг. лет., 1950, с. 382, 406, 415; ПСРЛ, V, 1851, с. 243, 259-260; ПСРЛ, XXXIX, 1994, с. 128, 141)[472]. Однако Евфимий II (Вяжицкий), сменивший Евфимия Брадатого, должен был отправиться в 1434 г. для поставления в Смоленск, резиденцию митрополита Герасима, который отказался от пребывания в Москве (Новг. лет., 1950, с. 417; Экскурс ХIII, с. 413-414)[473]. После того как Иона становится митрополитом (см. Экскурс VII, с. 213-219), новгородские архиепископы вновь ставятся в Москве (начиная с 1459 г., когда митрополит Иона ставит здесь архиепископа Иону).

Вопрос о месте поставления новгородского архиепископа приобретает особую актуальность после смерти архиепископа Ионы (5 ноября 1470 г., см.: ПСРЛ, VI, 1853, с 275) и избрания на его место Феофила. Новгородцы посылают послов в Москву к великому князю Ивану III и митрополиту Филиппу и получают приглашение для поставления. Однако новгородское вече в 1470-1471 г. решает, что архиепископ должен быть поставлен не в Москве (митрополитом Филиппом), а в Киеве (митрополитом Григорием) и с этой целью отправляет послов к королю Казимиру IV (ПСРЛ, VI, 1853, с. 191; ср.: ПСРЛ, XXV, 1949, с. 285; ПСРЛ, XII, 1901, с. 126; ПСРЛ, VIII, 1859, с. 159-162; ср. Экскурс VII, с. 240, примеч. 61); в договорной грамоте с Казимиром IV новгородцы обговаривают право ставить архиепископов там, где они хотят: «А у нас, честны король, веры греческие православные наши не отьимати. А где будет нам, Великому Новугороду, любо в своем православном крестьянстве, ту мы владыку поставим по своей воле. А римских церквей тебе, честны король, в Великом Новугороде не ставити, ни по пригородом новгородцким, ни по всей земли Новгородцкои» (ГВНП, № 77, с. 132; ААЭ, I, № 87, с. 64; ср.: Янин, 1991, № 110, с. 187-188). При этом Феофил, который был избран по жребию (см. выше), является, по-видимому, сторонником поставления в Москве[474], но другой кандидат в архиепископы, Пимен, также участвовавший в жеребьевке, претендует на то, чтобы быть поставленным в Киеве (см.: ПСРЛ, VI, 1853, с. 6, ср. с. 191; ПСРЛ, XXXIX, 1994, с. 152; ПСРЛ, XVI, 1889, стлб. 223-224; Новг. лет., 1879, с. 283-284; Соловьев, III, с. 14; Экземплярский, I, с. 200); тем самым, решение ставиться в Киеве оказывается связанным в данном случае с отказом от традиционного порядка избрания архиепископа.

После похода Ивана III на Новгород в 1471 г., новгородцы обещают впредь ставить архиепископов только в Москве и при этом специально оговаривается традиционный порядок избрания, ср. договорную грамоту Ивана III с Новгородом от 11 августа 1471 г.: «А на владычьство нам, Великому Новугороду, избирати нам собе по своеи старине; а ставитися нашему владыце в дому Пречистые и у гроба святого Петра чюдотворца на Москве у вас, у великих князеи, и у вашего отца, у митрополита, которыи митрополит у вас, у великих князеи, ни будет; а инде нам владыки, опроче московского митрополита, нигде не ставити» (ГВНП, № 26, с. 46; ААЭ, I, № 91, с. 99 ср.: Янин, 1991, № 112, с. 189-191). Вслед за тем 15 декабря 1471 г. митрополит Филипп ставит Феофила в Москве. Как видим, обещая ставить архиепископов в Москве, новгородцы одновременно настаивают на своем праве избирать их «по своеи старине».

Новгородская традиция избрания архиерея сохранялась до присоединения Новгорода к Московскому государству (см.: Никитский, 1879, с. 127-128, 132-133). В 1480 г. по распоряжению Ивана III новгородский архиепископ Феофил был отправлен из Новгорода в Москву и помещен в Чудов монастырь (ПСРЛ, XXV, 1949, с. 326; ПСРЛ, VIII, 1859, с. 204; Иоас. лет., с. 119; Новг. лет., 1879, с. 139, 309); в Москве от него потребовали отреченной грамоты, и в 1483 г. он отрекся от владычества (ПСРЛ, VI, 1853, с. 235; ср. отреченную грамоту: ААЭ, I, № 378, с. 476-477; РИБ, VI, № 110, стлб. 745-748; РФА, II, № 77, с. 152-253). Следующий новгородский архиепископ — Сергий — был прислан в Новгород из Москвы (в 1483 г.); таким образом был восстановлен первоначальный порядок (существовавший до избрания Аркадия), когда новгородский владыка присылался из митрополии.

Замечательно, однако, что в соответствии с новгородской традицией Сергий попрежнему был выбран жребием, но если ранее имена кандидатов принято было класть на престол новгородского Софийского собора, то теперь они были положены на престол московского Успенского собора (незадолго перед тем освященного). При этом жребий Сергия был вынут, а не остался на престоле, как это имело место в Новгороде в древнейший период; можно предположить, что избрание Сергия в Москве было подчеркнуто ориентировано на древненовгородские обычаи. Ср.: «князь великий Иван Васильевичь всеа Русии, объмысля с своим отцом митрополитом Геронтием, и со архиепископом Асафом Ростовьским, и Симеоном епископом Рязаньским, и с Герасимом епископом Коломеньским, и с Прохором епископом Сарьским, положыша жребий на престол Елисеа архимандрита Спаского, да Генадия архимандрита Чюдовского, да Сергия старца Троицьского, на архиепископьство в Великий Новгород. И митрополит сам служил со всеми с теми епископы и со архимандриты, и вынялся жребей Сергиев на архиепископьство в Великий Новъгород» (ПСРЛ, XII, 1901, с. 214-215; ср.: ПСРЛ, III, 1841, с. 220; ПСРЛ, VIII, 1859, с. 214-215; ПСРЛ, XXV, 1949, с. 330; ПСРЛ, XXXIX, 1994, с. 163; Иоас. лет., с. 124; Новг. лет., 1879, с. 3 09)[475].

Следующий новгородский архиепископ — Геннадий (Гонзов), который был одним из кандидатов на выборах 1483 г. — уже выбирается митрополитом (в 1484 г.), подобно тому, как это происходит и с другими, т. е. неновгородскими, архиереями.

Так прекратилась новгородская традиция избрания архиерея, существовавшая более трех веков (с 1156 по 1483 г.). Как видим, эта традиция также связана в конце концов — если не непосредственно, то опосредствованно — с поставлением Климента Смолятича.

*

Отдельные случаи избрания архиерея жребием наблюдаются и вне Новгорода, однако в отличие от Новгорода здесь они не составляют традиции; во всех этих случаях с той или иной долей вероятности может предполагаться новгородское влияние, которое могло быть как непосредственным, так и опосредствованным.

Так, избрание жребием могло иметь место и в Твери. Именно так в 1411 г. был избран здесь епископ Антоний, ср.: «…поеха Фотеи митрополит на Тферь и тамо постави владыку Антония игумена Ильинского. А бышя в жеребьи Парфении Федоровьскыи игумен, Антонеи игумен Ильинскыи, москвитин; и служил владыка Митрофан Суздальскыи по митрополичью слову и благословению в соборнои церкви в святом Спасе. И отслужив обедню, такы в ризах взял один жребии, и принесл к митрополиту и ту сущю князю великому Иоану Михаиловичю и всем князем и бояром; и распечаташа жребии, и обретеся жребии Антоньев. Не хотевшим Тферичом поставлен бысть епископом» (Белокуров, 1897, с. 62-63; ПСРЛ, XVII, 1907, стлб. 54-55; ПСРЛ, XXXV, 1980, с. 54; ср.: Клюг, 1994, с. 269). Как видим, в жеребьевке участвуют два кандидата, и при этом выбранным оказывается тот, чей жребий был вынут.

Аналогичное явление наблюдается затем при поставлении патриарха Иосифа в 1642 г.: в отличие от предшествующих патриархов, Иосиф был избран жребием (см.: ДРВ, VI, с. 230-242; ср.: Олеарий, 1906, с. 327; Голубцов, 1888, с. 329-335; Карташев, II, с. 113)[476]; в других случаях выбор из числа кандидатов, определенных собором, осуществлял царь, что соответствует византийской практике избрания патриарха[477]. В данном случае в жеребьевке участвовало не три, а шесть кандидатов, которые были избраны при этом царем, а не собором. Кандидаты были разделены на две группы, так что первые два раза попрежнему фигурировали три жребия и лишь на третий раз выбор был из двух — до этого уже вынимавшихся — жребиев; как видим, число три попрежнему оказывается значимым. Жребии клали в золотую панагию, которую носили прежние патриархи[478], и вынимали оттуда; сначала положили три жребия, и из них один был вынут ростовским митрополитом Варлаамом; затем положили другие три жребия, и из них один был вынут Крутицким митрополитом Серапионом; наконец положили два отобранных жребия, и один из них вынул новгородский митрополит Афоний, «понеже бо он по степени первый в российских митрополитах». Митрополитом стал тот, чей жребий был в конце концов вынут.

Можно предположить, что и процедура избрания Иосифа так или иначе связана с новгородской традицией (ср.: Карташев, II, с. 113), однако связь эта во всяком случае не была непосредственной. Вместе с тем эта процедура соответствует порядку избрания епископов в середине XVII в. В свое время, как уже упоминалось, выбор из трех кандидатов осуществлялся главой церкви (митрополитом); в первой половине XVII в. этот выбор начинает осуществляться сначала патриархом и царем и затем одним царем[479]. Между тем Павел Алеппский, описывая русские обряды середины XVII в., сообщает: «Обычай при рукоположении архиереев таков: буде патриарх пожелает, он избирает кого ему угодно, а не то устраивает жребий для двенадцати лиц, коих имена пишутся на бумажках; бумажки прикрепляют к свече и кладут ее на престол. После совершения в течение трех дней литургии призывают маленького мальчика: чью бумажку он вынет, тот и выбран» (Павел Алеппский, IV, с. 18). Число двенадцать, скорее всего, определяется числом апостолов; характерно при этом, что жребий вынимает ребенок, подобно тому, как это имело место в Новгороде в 1229 г. при избрании Спиридона. Эта процедура избрания архиереев выпадает из традиции; во всяком случае данный обычай не сохранился в русской церкви. Очевидно, однако, что избрание жребием патриарха Иосифа и избрание епископов, описанное Павлом Алеппским, представляют собой явления одного порядка[480].

Любопытно, что греки могли осуждать подобную практику; см. послание царю Алексею Михайловичу 1660 г., где обсуждается вопрос выбора нового патриарха (после ухода патриарха Никона), причем указывается, что выбор не может решаться жребием, поскольку такого правила нет в греческой церкви (Дело Никона, № 22, с. 80-81). Коллинз указывает, что патриарх Иоасаф II, сменивший Никона на московской кафедре (в 1667 г.), был избран жребием; по его словам, «царь… предоставил избрание патриарха жребию, потому что имел (как он думает) худой успех в избрании последнего патриарха Никона» (Коллинз, 1846, с. 37). Это сообщение не заслуживает доверия: Коллинз, который жил в России с 1659 по 1666 г., т. е. до избрания Иоасафа, пишет явно с чужих слов. В действительности Иоасаф II был избран царем из трех кандидатов (см.: ДРВ, VI, с. 295-297; Макарий, VII, с. 375), что соответствовало византийской традиции избрания патриарха. Характерно, вместе с тем, что при его избрании первоначально выбрано было двенадцать кандидатов, из которых затем уже было отобрано три; таким образом, и здесь может быть усмотрена связь с процедурой избрания архиерея, о которой говорит Павел Алеппский.

Позднее к избранию жребием прибегают старообрядцы. Так, старообрядческий (белокриницкой иерархии) митрополит Кирилл (в миру Киприан Тимофеев, ум. в 1873 г.), сменивший митрополита Амвросия после удаления того в ссылку, был рукоположен в 1846 г. в епископа майносского. Он был одним из трех кандидатов на майносскую кафедру: «промысел Божий указал на него как на достойнейшего путем жребия» (Вургафт и Ушаков, 1996, с. 139). В середине XIX в. старообрядцы-поповцы, отколовшиеся от Белокриницкой иерархии, жребием избрали старообрядческого патриарха; и на этот раз в жеребьевке участвовали три кандидата — два архиерея (симбирский Софрония и уральский Виталий) и старец Израиль, который был выбран и поставлен в патриарха Всероссийского (см.: Арсений, 1995, с. 24-25; Вургафт и Ушаков, 1996, с. 65).

Русская православная церковь обратилась к практике избрания патриарха жребием при восстановлении патриаршества в 1917 г.: именно таким образом был избран (5 ноября 1917 г. по старому стилю) патриарх Тихон (Белавин) (см.: Деяния 1917-1918 гг., с. 38 сл., 99-100, 107-109; Определения 1917-1918 гг., с. 3-6). В жеребьевке участвовали три кандидата, что соответствовало новгородской традиции избрания архиерея; три жребия были положены на престол московского храма Христа Спасителя в особом ковчежце, и избран был тот кандидат, чей жребий был вынут первым. Обращение к этой традиции как к традиции национальной и, вместе с тем, республиканской отвечало общей направленности Поместного собора 1917-1918 гг.

Так эхо событий 1147 г. сложными путями истории доходит до наших дней.

*

Другим эпизодом русской церковной истории, так или иначе связанным с поставлением Климента Смолятича, явилась, по-видимому, попытка Андрея Боголюбского образовать особую Владимирскую митрополию. Обстоятельства этой истории не вполне ясны; мы знаем о ней из двух источников — Никоновской летописи и послания к Андрею патриарха Луки Хрисоверга (1157-1169/70).

Как сообщает Никоновская летопись (под 1157 г.), Андрей Боголюбский, став князем в Ростове и Суздале, «мышляше в себе, еже бы како митрополии быти в Ростове или в Суздале, или паки град велий воздвигнута Володимерь, его же созда блаженны и великий князь Владимерь, иже крести всю Русскую землю» (ПСРЛ, IX, 1862, с. 209). Затем читаем (под 1160 г.): «Совръшена бысть святая церковь соборная пречистыа Богородици Успение… в новом граде Владимире, егоже созда князь велики Андрей Боголюбьский Ростовьский и Суждалский… И даде Господу Богу, и пречистей Богородице и святей церкви еа Успению соборней, еяже предивно украси, много стяжаниа и имениа, и власти и слободы купленыа и з данми, и села лучшаа и з данми, и в торгех десятыа недели, и в житех, и в стадех, и во всем десятое, хотя бо зде не точию великого княжениа, но и священныа и божественны а митрополии, и оправданна, и пошлины святительскиа по Греческим святым уставом и по блаженнаго и святаго уставлению великаго князя Владимира утвердити…» (там же, с. 220-221). И далее (под тем же годом): «Того же лета князь Андрей Юрьев сын Долгорукаго Ростовъский и Суждалский глагола князем и бояром своим сице: «град сей Владимир во имя свое созда святый и блаженный великий князь Владимер, просветивый всю Русскую землю святым крещением, ныне же аз, грешный и недостойный, Божиею благодатию и помощию пречистыа Богородици разьширих и вознесох его наипаче, и церковь в нем создах во имя пречистыя Богородици святаго и славнаго ея Успениа, и украсих и удоволих имениемь, и богатьством, и властьми, и селы, и в торгех десятыя недели, и в житех, и в стадех и во всемь десятое дах Господу Богу и пречистей Богородице, хощу бо сей град обновити митропольею, да будеть сей град великое княжение и глава всем». И сипе возлюбиша князи и бояре его вси тако быти. И посла в Констянтинъград к патриарху посла своего Якова Станиславина, да благословит град Владимерь митропольею и да поставит в него митрополита… Пресвященный же Лука патриарх Константиноградьский сиа слышав (имеются в виду речи посла] и пред священным собором повеле пронести посланиа его, туже сущу и Нестеру епископу Ростовъскому и Суздальскому, аще же и послу Феодора митрополита Киевскаго и всеа Руси и посла к нему посланиа сице» (там же, с. 222-223); затем следует текст послания патриарха Луки Хрисоверга к Андрею Боголюбскому.

Говоря о «пошлинах святительских по Греческим святым уставом и по блаженнаго и святаго уставлению великаго князя Владимира», летописец имеет в виду церковную десятину: вслед за Владимиром Святым, который установил десятину для построенной им Десятинной церкви, Андрей Боголюбский устанавливает десятину для построенного им Успенского собора во Владимире. Десятинная церковь в Киеве была также посвящена Успению Божьей матери; в обоих случаях десятина была предназначена для содержания митрополита[481]. Таким образом, владимирский Успенский собор был задуман, вероятно, как повторение Десятинной церкви. Вообще, строя Владимир как митрополичий город, Андрей явно стремится уподобить его Киеву. Это проявляется, в частности, в строительстве Золотых ворот: если Золотые ворота у Софийского собора в Константинополе демонстрируют ориентацию на Иерусалим, то Золотые ворота у Софийского собора в Киеве знаменуют ориентацию на Константинополь; в свою очередь, Золотые ворота у Успенского собора во Владимире свидетельствуют об ориентации на Киев, который и является, видимо, для Андрея непосредственным образцом стольного города — резиденции как князя, так и митрополита. Именно при Андрее Боголюбском, возможно, возникает легенда о том, что Владимир был основан князем Владимиром Святославичем, просветителем Руси[482]. Параллелизм Владимира и Киева призван был уподобить Андрея Боголюбского Владимиру Святому[483].

Послание Луки Хрисоверга известно в двух редакциях — так называемой «краткой», представленной в рукописи XVII в. (см. изд.: Макарий, II, с. 581-583), и «пространной», вошедшей в Никоновскую летопись (ПСРЛ, IX, 1862, с. 223-229); сводный текст обеих редакций опубликован А. С. Павловым (см.: РИБ, VI, № 3, стлб. 63-76). Краткая редакция единодушно признается исследователями более аутентичной (в частности, на основании языковых данных[484]), однако текст представлен в ней неполностью — здесь содержится лишь начало послания[485]. В дальнейшем мы будем цитировать послание по краткой редакции и затем перейдем к рассмотрению пространной редакции.

В послании патриарха говорится: «Сказывает же нам писание твое, иже град Володимерь из основаниа воздвигл еси велик со многом [sic!] человек, в ней же [имеется в видуград —в тексте отражается женский род исходного греческого слова πόλις]; не хощеши же его быти под правдами епископьи ростовскиа и суждалскиа, но обновити е митрополиею и поставити от нас в не [т. е.: в ней] митрополита, тамо сущаго у благородна твоего Феодора». Пагриарх Лука отказывает Андрею в его просьбе, ссылаясь на канонические правила, не позволяющие ему будто бы разделять митрополию: «…а еже отъяти таковый град от правды епископьи ростовскиа и суждалскиа и быти ему митрополиею, не мощно то есть» (РИБ, VI, № 3, стлб. 64-65; Макарий, II, с. 581; ПСРЛ, IX, 1862, с. 223).

Канонические правила, вообще говоря, не давали оснований для отказа на просьбу Андрея Боголюбского (Голубинский, I/1, с. 331; Франклин, 1992, с. 147). Надо полагать, что отказ патриарха продиктован фактическим разделением мигрополии при Клименте Смолятиче: патриарх подчеркивает здесь, что в Ростовской и Суздальской области «едина епископья была издавна и един епископ во всей земли той, ставим же по временом священным митрополитом всеа Руси, иже есть от нас святыя и великия церкве ставим и посылаем тамо [в летописной редакции читается продожение: «той же есть сам митрополит от нас святыа и великиа церькви ставим и посылаем тамо на священный и божественый стол мигрополский в Киев и на всю Русь, и той тамо избирает и ставит под ним сущих епископов, по священным и божественым правилом и уставом, и судит и управляет всех иже под ним сущих, и сице отъяти и претворити того не можем]» (РИБ, VI, № 3, стлб. 65; Макарий, II, с. 582; ПСРЛ, IX, 1862, с. 224). Очевидно, вместе с тем, что этим же разделением обусловлена и инициатива князя Андрея. Несомненно вообще, что идея учреждения мигрополии во Владимире в конечном счете была спровоцирована поставлением Климента Смолятича (ср.: Франклин, 1991, с. LVI-LVIII).

В этом же послании упоминается о конфликте Андрея с ростовским епископом, который в это время находился в Константинополе; в летописной редакции послания Луки Хрисоверга называется имя этого епископа — «Нестор», что согласуется с цитированным выше указанием самой летописи, однако, как мы увидим, это вызывает сомнения исследователей. Этот епископ был в чем-то обвинен Андреем (существо обвинений изложено в той части послания, которая дошла в его пространной редакции, см. ниже), однако собор, состоявшийся в Киеве с участием митрополита и в присутствии великого князя всея Руси, оправдал его. Тем не менее, это не разрешило конфликта, и епископ оказался в Константинополе, куда была посланы также особые грамоты Андрея с обвинениями против епископа. Патриарх полностью оправдывает этого епископа и посылает его к Андрею, предписывая последнему принять его «в свою землю». Отказывая Андрею в его просьбе учредить митрополию во Владимире, патриарх одновременно разрешает ему перенести во Владимир епископскую кафедру (с тем, чтобы епископская кафедра и княжеский стол были в одном месте). Ср.: «Прочтохом же и присланые грамоты твои, на нихже бяху обинныи вины на боголюбиваго епископа твоего. А понеже уведахом и священнаго митрополита грамотою [и] епископ, и от самого посла дръжавнаго и святаго нашего царя и от инех многих, оже таковая епископа твоего обинениа молвлены суть многажды во своем тамо у вас соборе и пред великим князем всеа Руси, пришедшим о том некым мужем благородия твоего, и явилася некрепка, якоже бы епископу спакостити, и оправлен убо сий епископ своим собором: и неподобно и мы мнехом отинюдь того порядити, занеже суть истязанна тамо; яко бо и священная правила не велят нам того творити: иже велят коемуждо епископу своим собором судитися. Но понеже епископ, надеяся на свою правду, прележаше моляся нам истязати паки нам, таковая нам послушахом молбы, и прочтохом, иже на него благородием твоим посланую грамоту. А понеже противу которой вине своей в оправду силне по правилом отвещал есть, а оправдан есть и нами, и в службу его с собою прияхом, и служил с нами. И се же есть и к твоему благородию послан, как и от самого Бога, нашим смирением [и] божественым и священым великим собором, и известно надеемся, яко не восхощеши ся противити суду всех святитель и нашему смирению… А пастыря имея… такого, то боле не проси иного, но имей его, яко святителя, и отца, и учителя, и пастыря. И приими его опять в свою землю, да паствит Божие стадо… Аще ли твое благородие годующе хощет жити в созданием тобою граде, а хотети начнет и епископ в нем с тобою быти, да будет сий боголюбивый епископ твой с тобою. В том бо ему несть пакости, занеже есть таковый град под областью его. Ожели паки, якоже не имам веры, ни дай Бог быти, по его оправлении и священным митрополитом всеа Руси и его епископы и нашим совершенным утвержением… не будеш к нему, якоже подобает, ни повинутися начнеши его поучением и наказанием, но и еще начнеши гонити сего Богом ти данного святителя и учителя… ведомо ти будет, благословенный сыну,… аще всего мира исполниши церкви и грады возградиши паче числа, гониши же епископа, главу церковную и людскую, то не церкви, то хлеви [в летописной редакции: «то убо не церкви, но хлеви суть»], ни единоя же ти [здесь обрывается текст краткой редакции; в летописной редакции фраза заканчивается словами: «ни единоя же ти будеть мзды и спасениа»]» (РИБ, VI, № 3, стлб. 66-68; Макарий, II, с. 582; ПСРЛ, IX, 1862, с. 224-225).

Итак, из послания Луки Хрисоверга выясняется, что Андрей Боголюбский прогнал своего епископа, предъявив к нему какие-то обвинения, и просил патриарха учредить в ростово-суздальской земле митрополию с центром во Владимире, предложив при этом поставить своего кандидата Феодора. Это, собственно, го главное, что можно извлечь из послания в его краткой — наиболее аутентичной — редакции. Между тем в полной — как полагают, более поздней и менее достоверной — летописной редакции содержатся дополнительные сведения. Прежде всего, как мы уже отмечали, здесь названо имя епископа, которого прогнал Андрей и который оказался затем в Константинополе у патриарха: согласно летописной редакции, это епископ Нестор (РИБ, VI, № 3, стлб. 64, примеч. 6; ПСРЛ, IX, 1862, с. 223) — очевидно, речь идет о том же Несторе, который возглавлял ростовскую епархию при Клименте Смолятиче и по поручению которого Нифонт, архиепископ новгородский, освящал церковь в Суздале (см. выше). Мы узнаем далее, что Феодор, кандидат в митрополиты, является «сестричичем» (т. е. племянником, сыном сестры) епископа Мануила — смоленского епископа, в свое время выступившего вместе с Нифонтом против Климента Смолятича. О Феодоре при этом говорится как о священнике, лишившемся своей церкви и пришедшем из другой епархии. Ср.: «Знаменано же убо есть нам известно о благочестивем епископе твоем, яко же уведехом, не про ино что гоним есть и безчествуем, но некоего ради Феодора, сестричича епископля Мануилева, лишившася в ней же церкви поставлен…»; и далее: «Того же убо Феодора отжени от себе и к его епископу понуди его ити; да аще обратится и покается, благодать Богу; аще ли еще учнеть, тамо пребывая, церковныа смущати и млъвити вещи, и укоризны и досады на епископа наводити, супротивная творя священным и божественым правилом, отлучена его имееть священный и божественый великый собор с нашим смирением» (РИБ, VI, № 3, стлб. 68, 74; ПСРЛ, IX, 1862, с. 225, 228)[486].

Наконец, здесь сообщается о существе обвинений, выдвинутых против ростовского епископа: оказывается, в основе конфликта лежал спор о том, можно ли есть скоромное в среду или пятницу, если на эти дни приходятся Господские праздники или «память котораго нарочитаго святаго», а также по средам и пятницам во время «святой пятидесятницы», т. е. в период от Пасхи до Троицы: ростовский епископ считал, что в эти дни необходимо поститься, тогда как Феодор настаивал на разрешении поста (РИБ, VI, № 3, стлб. 69; ПСРЛ, IX, 1862, с. 225); патриарх защищает точку зрения ростовского епископа, восхваляя воздержание, уподобляющее людей ангелам[487]; вместе с тем он не дает определенного ответа на этот вопрос, но предоставляет его решать епископу, считая безусловно необходимым, чтобы князь Андрей в любом случае подчинялся его решению (там же, стлб. 69, 73-74)[488].

Как видим, вопрос о посте каким-то образом соединился с вопросом о Владимирской митрополии. Это обстоятельство, возможно, до некоторой степени способствовало защите ростовского епископа как в Киеве, так и в Константинополе: как Киев, так и Константинополь, безусловно, не были заинтересованы в разделении митрополии. Показательно в этом смысле присутствие «великого князя всея Руси» (возможно, Ростислава Мстиславича) на киевском соборе, рассматривавшем это дело[489]: по-видимому, оно имело не только обрядово-конфессиональный характер. В дальнейшем, сообщая о походе Андрея на Киев в марте 1169 г., летописец объясняет поражение киевского князя (Мстислава Изяславича) божественным возмездием за «митрополичью неправду» — постольку, поскольку митрополит Константин II перед тем (в конце 1168 г.) наложил епитемью на печерского игумена Поликарпа за то, что тот разрешал пост в среду и пятницу, когда они совпадали с праздниками[490]. Вопрос о посте оказывается, таким обазом, лейтмотивом летописного повествования об Андрее Боголюбском: правильное решение этого вопроса символизирует правоту позиции Андрея по другим вопросам.

Сообщение о том, что Андрей Боголюбский прогнал Нестора в связи с разногласиями по вопросу о посте, которое содержится как в самом тексте Никоновской летописи (ПСРЛ, IX, 1862, с. 210-211), так и в летописной редакции послания Луки Хрисоверга, не находит подтверждения в других летописных источниках. Вместе с тем эти сведения соответствуют тому, что мы знаем о преемнике Нестора, Леоне, и большинство исследователей сходится на том, что в послании патриарха говорилось не о Несторе, а о Леоне (Гётц, 1908, с. 175сл.; Соколов, 1913, с. 98; ср.: Подскальский, 1996, с. 78, примеч. 243; Водов, 1974, с. 198). Ипатьевская летопись вообще не упоминает о Несторе; Лаврентьевская говорит о нем лишь как о предшественнике Леона.

Так, Лаврентьевская летопись рассказывает о том, что в 1156 г. (еще до того, как Андрей Боголюбский занял ростово-суздальский стол) митрополит Константин I смещает с ростовской кафедры епископа Нестора и затем в 1158 г. ставит туда своего кандидата Леона (это случилось уже при Андрее Боголюбском, который правит здесь с 1157 г.); в 1159 г. ростовцы и суздальцы прогоняют Леона, «зане умножил бяше церковь, грабяи попы» (ПСРЛ, I/2, 1927, стлб. 347-349; ср.: ПСРЛ, II, 1908, стлб. 491-493)[491]; заметим при этом, что мигрополит Константин I в конце 1158 г. покидает Киев и в начале 1159 г. умирает. Через некоторое время, однако, Леон снова оказывается на кафедре: Ипатьевская летопись под 1162 г. сообщает о том, что князь Андрей прогоняет Леона из Суздаля, затем возвращает его, принеся покаяние, однако разрешает жить ему не в Суздале, а в Ростове, т. е. отдельно от княжеской резиденции; после этого возникает спор о посте, и Андрей снова прогоняет Леона; Леон идет в Чернигов и затем в Киев; ср.: «Том же лете выгна Андрей епископа Леона ис Суждаля и братью свою погна, Мстислава и Василка, и два Ростиславича сыновца своя, мужи отца своего передний. Се же сотвори, хотя самовластец быти всей Суждальскои земли. Леона же епископа возврати опять, покаявъся от греха того, но в Ростов, а в Суждали не да ему седети. И держа и 4 месяци в епископии, нача просити у него от Воскресения Христова до Всих Святых ести мясо и в среду и в пяток, а прочею добре хранити. Он же противу вину [sic!] погна и своей земли. И приде Чернигову к Святославу Олговичу. Святослав же, утешив добре, пусти к Киеву к Ростиславу» (ПСРЛ, II, 1908, стлб. 520). Между тем Лаврентьевская летопись говорит под 1164 г.: «Леон епископ не по правде поставися Суждалю, Нестеру епископу Суждальскому живущю, перехватив Нестеров стол. Поча Суждали учити не ести мяс в Господьскыя праздники, в среды и в пяткы, ни на Рождьство Господне, ни на Крещенье. И бысть тяжа про то велика пред благоверным князем Андреем и предо всеми людми. И упре его владыка Феодор. Он же иде на исправленье Царюгороду, а тамо упрел и Анъдриан епископ Болгарскыи перед царем Мануилом, стоящи царю товары над рекою. Леону молвящу на царя, удариша слуги царевы Леона за шью и хотеша и в реце утопити, сущим ту у царя всем слом: Кыевьскыи сол, и Суждальскыи [сол] Илья, и Переяславьскыи, и Черниговьскыи. Се же сказахом верных деля людии: да не блазнятся о праздниках Божиих»; мнение Леона о постах летописец называет «ересью Леонтианьской» (ПСРЛ, I/2, 1927, стлб. 351-352; ср.: ПСРЛ, IX, 1862, с. 221-222; ПСРЛ, XXIV, 1924, с. 79-80; ПСРЛ, XXXVIII, 1989, с. 131; ПСРЛ, XLI, 1995, с. 90-91; см. в этой связи: Соколов, 1913, с. 101-104; Водов, 1974, с. 194-197)[492].

Между тем, по сообщению Никоновской летописи, Нестор, епископ Ростовский, будучи оклеветан и запрещен в 1156 г. митрополитом Константином I, в следующем 1157 г. был тем же митрополитом оправдан и возвращен на кафедру, причем все это произошло еще до того, как князь Андрей стал ростово-суздальским князем (ПСРЛ, IX, 1862, с. 207, 209). В том же году Нестор был прогнан с кафедры из-за вопроса о посте: «Того же лета изгнан был Нестер епископ Ростовский с престола его Ростовскаго и Суждалскаго про Господьскиа празники; не веляше бо мяса ясти в Господьскиа празники, аще прилучится когда в среду или в пяток, такоже от светлыа недели и до пентикостиа» (там же, с. 211-212). После этого в 1158 г. «прииде Леон на епископьство в Ростов и Суздаль», однако через некоторое время (в 1160 г.) Андрей Боголюбский прогоняет, обвинив его в том, что тот занял кафедру Нестора: «Того же лета препирание бысть с Леоном епископом, зане не по правде поставися Ростову и Суздалю на епископьство, Нестеру убо епископу Ростовъскому и Суздальскому живу сущу, прехватив Нестеров стол не по повелению священных правил святых апостол и святых отець, и изгна его князь Андрей Юрьевичь» (там же, с. 214, 221). Затем, однако, Андрей возвращает Леона на епископию, но и тот, подобно Нестору, начинает учить «не ясти мяс в Господьскиа празники, в среды и в пятки на Рожество Христово и на Крещение, и бысть о сем с ним благоверному князю Андрею Юрьевичю и всем людемь сопрение великое, и упре его Феодор епископ. Он же иде на исправление в Константинополь, и бывшу ему у Луки патриарха, таже иде ко царю Мануилу, и упре его о сем пред царем Мануилом Андреан епископ Болгарский… Того же лета прииде от Луки патриарха Константиноградскаго посол Андрей к великому князю Андрею Юрьевичю Ростовъскому и Суждальскому о Нестере епископе Ростовъском и Суждальском: «да даси ему, рече, внити на свой ему стол Ростов и Суздаль, да не заблужает в чюжих странах, да не имя Христово хулится, да не постигнет тя гнев Божий» [очевидно, это пересказ послания Луки Хрисоверга, которое помещено далее в летописи под тем же годом]» (там же, с. 221-222); отметим, что Нестор, согласно даннной летописи, находится в Константинополе у патриарха в то время, когда туда приходит посол Андрея Боголюбского.

Как видим, показания Никоновской летописи, вообще говоря, не противоречат показаниям других летописей, но скорее их дополняют: то, что говорится здесь о Леоне, совпадает с тем, что сообщают другие источники, однако, если верить данной летописи, Нестор, изгнанный Андреем, продолжает добиваться своего восстановления на кафедре и с этой целью отправляется в Константинополь, чтобы апеллировать к патриарху (может быть в период отсутствия митрополита или же тогда, когда в Киеве снова был Климент Смолятич?)[493].

Нельзя исключать, таким образом, что в интересующем нас послании патриарха Луки говорится именно о Несторе; вопрос этот, впрочем, не столь важен для нашей темы[494].

Гораздо важнее для нас упоминание о некоем «владыке Феодоре», который вступает с Леоном в прения о посте (в Суздале, в присутствии князя Андрея и «всех людей»), защищая княжескую точку зрения, и одерживает победу в этом споре: «и упре его владыка Феодор» (ПСРЛ, I/2, 1927, стлб. 352; ПСРЛ, IX, 1862, с. 222; ПСРЛ, XXIV, 1924, с. 80). Одни исследователи предполагают, что речь идет о том же Феодоре, протеже Андрея Боголюбского, о котором говорит послание Луки Хрисоверга и который затем претендует на то, чтобы быть епископом владимирским (см.: Карамзин, III, стлб. 21; Голубинский, I/2, с. 468, примеч. 1; Соколов, 1913, с. 101; Воронин, 1962, с. 32; Воронин, I, с. 119). Другие авторы отождествляют, однако, этого Феодора с митрополитом Феодором (1159-1163), поставленным после смерти митрополита Константина I (см.: Макарий, II, с. 335 и с. 509, примеч. 187; Поппе, 1989, с. 198; Поппе, 1996, с. 457-458). По словам А. Поппе, «вопреки господствующему мнению в оценке дошедших до нас сведений, видимо, следует исходить из того, что «владыка Феодор», победивший в споре ростовосуздальского епископа Леона, — это отнюдь не Феодорец, любимец Андрея Боголюбского, сведения о котором появляются только в конце 1160-х гг. и который никогда не был рукоположен, а киевский митрополит Феодор. Дело в том, что этот диспут, как видно из сопоставления обоих летописных текстов [Лаврентьевской и Ипатьевской летописи] должен был происходить в Киеве в 1162 или начале 1163 г., когда епископ Леон, изгнанный Андреем Боголюбским, проезжал через Киев по пути в Византию, где его мнение также было опровергнуто летом 1163 г. в ходе публичных прений в присутствии императора Мануила I Комнина» (там же)[495]. С этим утверждением невозможно согласиться: из летописей ясно видно, что диспут Леона и «владыки Феодора» происходил в ростово-суздальской земле, а не в Киеве. Наименование Феодора «владыкой» этому не противоречит: можно предположить, что диспут происходил после того, как Леон был сведен с кафедры, и Феодор был уже наречен на владычество; нареченный епископ мог называться «владыкой»; не исключено, наконец, что Феодор назван «владыкой» ретроспективно — в этом случае во время прений Феодор еще не был наречен на владычество, однако запись данного известия относится к тому времени, когда Феодор уже стал «владыкой». Послание патриарха Луки Хрисоверга также не подтверждает мнения о том, что киевский митрополит Феодор победил Леона в споре о посте: в этом послании говорится, напротив, что ростовский епископ (Нестор или Леон) был оправдан в Киеве, т. е. что его позиция по этому вопросу была признана правильной[496]. Добавим, наконец, что наименование «владыка» в летописном тексте необычно для митрополита: так обычно называют епископа (Никоновская летопись и называет Феодора епископом: «и упре его Феодор епископ»).

Итак, Андрей Боголюбский задумывает учредить митрополию во Владимире и прочит в митрополиты Феодора. В дальнейшем, однако, он, по-видимому, отказывается от этого намерения. Летописи под 1169 или более поздним годом помещают рассказ о конфликте Феодора с князем Андреем: мы узнаем, что Феодор находится во Владимире, управляя Ростово-Суздальской епархией[497]. При этом все летописи, кроме одной — Никоновской, — утверждают, что он не был поставлен в епископы; обвиняя Феодора в том, что он «наскочил на святительский сан» или «сам поставися», эти летописи называют его «лжим владыкой», т. е. лжеепископом (ПСРЛ, I/2, 1927, стлб. 355; ПСРЛ, II, 1908, стлб. 551, 554; ПСРЛ, XXIII, 1910, с. 48; ПСРЛ, XXIV, 1921, с. 82; ПСРЛ, XLI, 1995, с. 92-93). Скорее всего, Феодор был нареченным епископом, т. е. он был наречен, но не рукоположен в епископы, что и давало ему право исполнять обязанности епископа (см.: Соколов, 1908, с. 148сл.; Воронин, 1962, passim; Щапов, 1989, с. 211; Поппе, 1989, с. 198, 199; Поппе, 1996, с. 457, 459); Никоновская летопись утвержает, однако, что Феодор получил поставление в Константинополе, т. е. был рукоположен самим патриархом (ПСРЛ, IX, 1862, с. 239; ср.: Макарий, II, с. 296; Голубинский, I/1, с. 439-443; Соловьев, II, с. 55)[498]. Как сообщают летописи, Андрей велел Феодору идти в Киев к митрополиту на поставление (Никоновская летопись, соответственно, говорит не о поставлении, а о благословении, которое Феодор должен был получить от митрополита), однако Феодор отказался это сделать[499]; Андрей настаивает, и тогда Феодор затворяет церкви во Владимире, т. е. накладывает на Владимир интердикт: «сь же не токмо не всхоте поставленья от митрополита, но и церкви все в Володимери повеле затворити и ключе церковные взя; и не бысть ни звененья, ни пенья по всему граду; и в сборнеи церкви, в неиже чюдогворная мати Божия и ина всяка святыни ея… и ту дерзну церковь затворити; и тако Бога разгневи и святую Богородицю, том бо дни изгнан бысть» (ПСРЛ, I/2, 1927, стлб. 355; ср.: ПСРЛ, II, 1908, стлб. 552; ПСРЛ, IX, 1862, с. 239-240; ПСРЛ, XXIV, 1921, с. 81; ПСРЛ, XLI, 1995, с. 93). Андрей насильно посылает Феодора в Киев, и митрополит Константин II подвергает его жестокой казни «яко злодея и ере гика»: ему отрезали язык, отсекли правую руку и выкололи глаза; «Се же списахом, да не наскакають нецыи на святительскыи сан», заключает повествование о Феодоре летописец (ПСРЛ, I/2, 1927, стлб. 356-357; ср.: ПСРЛ, II, 1908, стлб. 552-554; ПСРЛ, XXIV, 1921, с. 81)[500].

Отметим, что Феодор явно осознавал себя как самостоятельного и полноправного епископа, независимого от киевского митрополита; особенно знаменательно, что он считает себя вправе наложить интердикт. Достойно внимания при этом, что изгнание Феодора летописец именует «чудом» (ПСРЛ, I/2, 1927, стлб. 355; ПСРЛ, II, 1908, стлб. 551); по-видимому, положение Феодора во Владимире как епископа, вполне независимого от киевского митрополита, было перед тем очень прочным, что и соответствовало церковной политике Андрея Боголюбского. Таким образом, «чудом» явилось изменение позиции князя Андрея по отношению к Феодору и вообще к проблеме подчинения киевскому митрополиту; согласно летописцу, в этом изменении проявилась воля Бога и Владимирской Богородицы; «Бог… посетив спасе рабы своя рукою благочестивою царскою правдиваго и благовернаго князя Андрея» (ПСРЛ, I/2, стлб. 367; ПСРЛ, II, 1908, стлб. 554).

Как объяснить это изменение позиции Андрея Боголюбского? Ранее он настаивал на церковной независимости Владимира по отношению к Киеву, и эта позиция была так или иначе связана с поставлением Климента Смолятича: как и его отец, Юрий Долгорукий, Андрей, по. всей видимости, был сторонником непосредственного подчинения Константинополю. Этим объясняется как обращение к патриарху с просьбой об образовании митрополии во Владимире, так и то, что после отказа на эту просьбу Феодор, кандидат в митрополиты, ведет себя как епископ, независимый от Киева. Теперь же, напротив, Андрей настаивает на том, чтобы церковные полномочия Феодора были санкционированы киевским митрополитом, т. е. он признает церковную зависимость Владимира от Киева.

Это изменение позиции по отношению к Киеву становится понятным, если иметь в виду, что рассматриваемый эпизод (конфликт с Феодором) происходит вскоре после победоносного рейда войска Андрея Боголюбского на Киев (в марте 1169 г.). Андрей овладевает Киевом, но — нарушая сложившуюся традицию — не садится на киевский стол, но ставит туда своего брата, Глеба Юрьевича; Киев оказывается в вассальной зависимости от Владимира. Находясь во Владимире, Андрей является таким образом самовластным правителем всей русской земли (см.: ПСРЛ, XV, 1863, стлб. 249-250; ср.: Пеленский, 1987, passim; Пеленский, 1988-1989, с. 772; Мейендорф, 1993, с. 17; Франклин и Шепард, 1996, с. 350)[501].

В этой ситуации Андрей Боголюбский уже не нуждается в самостоятельном митрополите для Северной Руси — он правит Русью, находясь во Владимире, тогда как митрополит находится в Киеве. Владимир не становится центром митрополии, как это имелось в виду ранее, однако он становится стольным городом всей Руси[502].

В этом, собственно, и состоит изменение позиции Андрея. Ранее он ориентировался на Киев: поэтому собственно он и хотел учредить митрополию во Владимире. Он строит Владимир как новый Киев. Теперь же, когда после подчинения Киева киевский митрополит оказывается от него в зависимости, он не настаивает более на том, чтобы во Владимире — княжеской резиденции — был митрополит[503].

Своеобразие политики Андрея Боголюбского по отношению к предшествующей традиции проявляется именно в том, что он не связывает полномочия власти с местом правления. В отличие от своих предшественников, он не считает нужным занять киевский стол для того, чтобы быть единовластным правителем всей русской земли. Точно так же он не считает необходимым, чтобы резиденция митрополита находилась в том же месте, где находится резиденция князя (как это имело место в Киеве, ориентированном в этом отношении на Константинополь)[504].

И в дальнейшем владимирские князья («всея Руси») не считают нужным сидеть в самом Владимире для того, чтобы управлять русской землей: владимирский стол связывается исключительно с полномочиями власти, а не с местом княжеской резиденции. Так же, как ранее в случае Киева, владение Владимиром дает право на великое княжение, — и владимирские князья называют себя князьями «всей Руси» (см. ниже), — однако, в отличие от Киева, это не предполагает реального пребывания в стольном городе (предполагая лишь настолование в нем)[505]. Соответственно, и резиденция митрополита после переноса митрополии во Владимир может не совпадать с резиденцией князя. Московские князья затем восстанавливают киевские традиции; в результате с определенного времени князь и митрополит находятся в одном городе — Москве, — которая является одновременно административной и церковной столицей.

Построение Владимира как второго Киева, обусловленное стремлением Андрея Боголюбского учредить в нем митрополию (что нашло выражение как в сооружении соборов, гак и — прежде всего — в перенесении туда иконы Владимирской Божьей Матери), создает предпосылки для переноса туда митрополии после татаромонгольского нашествия. Уже митрополит Кирилл II (1242/1243-1281) фактически рассматривает Владимир как свою резиденцию[506].

В 1299 г. при митрополите Максиме киевская митрополия переходит во Владимир[507]. В дальнейшем (начиная с митрополита Петра) митрополиты Киевские и всея Руси постоянно живут в Москве[508], но официальной резиденцией их — по-видимому, до учреждения московского патриаршества в 1589 г. — считается Владимир[509](наряду с Киевом, который может считаться резиденцией митрополитов, проживающих в Москве, вплоть до разделения митрополии в 1459-1460 гг., см. Экскурс VII, с. 222). Хотя наименование «владимирский» и не входило в официальный титул митрополитов, неофициально они могут называться как «Киевскими», так и «Владимирскими»[510]. См. в этой связи Экскурс ХII (с. 373-375).

Начиная с Дмитрия Ивановича (Донского), московские князья наследуют великое княжение Владимирское, т. е. оно становится их наследственной вотчиной (см.: Ключевский, II, с. 35; Зызыкин, 1924, с. 24; Черепнин, I, с. 9, 60-61, 90, 93, 159), и это обстоятельство оправдывает пребывание в Москве главы русской церкви[511].

*

Таким образом, поставление Климента Смолятича определило противопоставление в церковном отношении Северной и Южной Руси; в дальнейшем они будут называться Великой и Малой Россией (ср. в этой связи: Соловьев, 1947; Соловьев, 1957; Борщак, 1948), что определенным образом свидетельствует об изменении перспективы, т. е. о восприятии Южной Руси в великорусской перспективе[512]. Как мы видели, поставление Климента Смолятича обусловило стремление к независимости как северо-западных, так и северо-восточных диоцезов. Это, в свою очередь, создало предпосылки как для перенесения митрополии во Владимир (см. Экскурс XII, с. 373-374), так в конечном счете для образования русской автокефальной церкви с центром в Москве (см. Экскурс VII, с. 223сл.).

Наконец, поставление Климента Смолятича отразилось и в Галицкой Руси. Ранее Галич входил в Владимиро-Волынскую епархию, однако поставление Климента обнаружило несогласие между епископом владимиро-волынским (Феодором) и галицким князем (Владимирком). Князь Владимирко Галицкий принадлежал к коалиции князей, враждебной по отношению к князю Изяславу Мстиславича и не признавших Климента Смолятича. Напротив, Феодор, епископ владимиро-волынский, поддержал князя Изяслава и участвовал в поставлении Климента Смолятича. Это привело к образованию самостоятельной галицкой епархии (Поппе, 1970а, с. 170-171; ср.: Поппе, 1968, с. 156-157). По настоянию князя был поставлен епископ Косьма, сведения о котором относятся к середине XII в.; надо полагать, что он был рукоположен митрополитом Константином I, после того как тот прибыл в Киев в 1156 г. (см.: Щапов, 1989, с. 212; Поппе, 1989, с. 197; Поппе, 1996, с. 457; ср.: Янин, I, с. 58). Усиление Галицкого княжества (особенно при князе Данииле Романовиче) приводит затем к образованию Галицкой митрополии (см. Экскурс XII, с. 395сл.); при этом образование Галицкой митрополии непосредственно связано с переносом Кивской митрополии во Владимир (см. там же, с. 397) и, тем самым, опосредственно — с поставлением Климента Смолятича.

Можно сказать, таким образом, что поставление Климента Смолятича обусловливает дезинтеграционные процессы в Киевской митрополии, которые и приводят в конечном итоге к ее разделению.

Не случайно именно с этого времени киевские митрополиты начинают называться «митрополитами всея Руси». Этот титул митрополита фиксируется со второй половины XII в. (см.: Шевченко, 1967, с. 95-96; Плигузов, 1991, с. 345; Плигузов, 1992, с. 1037); впервые он встречается (в греческой форме: πάσης 'Ρωσίας) на печати митрополита Константина II (1167-1169/1170) (см.: Янин, I, с. 49-52, 175-176)[513]. Появление этого титула связано, как полагают, с попыткой Андрея Боголюбского учредить митрополию во Владимире (см.: Шевченко, 1967, с. 95-96; Янин, I, с. 53; Янин, 1975, с. 66; Франклин, 1991, с. LVIII; Франклин, 1992, с. 147-148; Поппе, 1979-1980, с. 686).

Следует отметить, что определение «всея Руси» иногда встречается и в титуле киевского великого князя, однако здесь оно, по-видимому, появляется нерегулярно и имеет индивидуальный характер, т. е. не является непременным атрибутом титула как такового; характерным образом при этом в послании патриарха Луки Хрисоверга к Андрею Боголюбскому киевский митрополит именуется «митрополитом всея Руси», а киевский князь — вероятно, Ростислав Мстиславич (1159-1167) — «великим князем всея Руси» (РИБ, VI, № 3, стлб. 66; Макарий, II, с. 582; ср.: ПСРЛ, IX, 1862, с. 224). Наиболее ранний пример такого рода представлен на печати Всеволода Ярославича (1077-1093): άρχων πόσης 'Ρωσίας· (см.: Янин, 1975, с. 64-66; Соловьев, 1970, с. 436; Водов, 1987, с. 2), причем определение «всея Руси» в данном случае указывает, по-видимому, на объединение под одной властью киевского и новгородского княжеств (см: Янин, 1975, с. 66)[514]. Как видим, в обоих случаях это определение находится в текстах греческого происхожения. Оно встречается и в летописях, однако соответствующие случаи здесь могут объясняться позднейшей интерполяцией. Так, Ипатьевская летопись под 1126 г. называет таким образом Владимира Мономаха (ПСРЛ, II, 1908, стлб. 289), а Лаврентьевская под 1212 г. — Юрия Долгорукого (ПСРЛ, I/2, 1927, стлб. 436); относительно Ипатьевской летописи в этом отношении см. специально: Шахматов, 1938, с. 77.

В дальнейшем определение «всея Руси» входит в титул великого князя владимирского, и есть основания полагать, что именно титул митрополита оказывает влияние на титул великого князя (см.: Шахматов, 1938, с. 77; Насонов, 1940, с. 100, примеч. 1; Шефтель, 1979, с. 60; ср. противоположную точку зрения: Ловмяньский, 1972, с. 270-271). Великий князь владимирский присоединяет к своему титулу определение «всея Руси» с начала XIV в.: так именуется уже Михаил Ярославич Тверской, судя по посланию к нему патриарха Нифонта 1312-1315 гг. (РИБ, VI, № 16.1, стлб. 147; см.: Дьяконов, 1889а, с. 12; Дьяконов, 1908, с. 402-403), и затем московские князья — Иван Калита и его преемники (ААЭ, I, № 3, с. 1; ГВНП, № 84, с. 142; Янин, II, с. 26-27; Федоров-Давыдов, 1981, с. 53сл., 106, 126; ср.: Соловьев, II, с. 487; Шефтель, 1979, с. 60).

Надо полагать вообще, что великие князья владимирские стали называть себя таким образом после перенесения митрополии из Киева во Владимир. Объединяя под своей властью русские княжества, митрополит «всея Руси» служит естественным ориентиром для великого князя, занимающего стольный город (см.: Пресняков, 1918, с. 352-353); при этом, если по отношению к митрополиту определение «всея Руси» имеет более или менее реальный смысл (поскольку в ведении митрополита находятся как северные, так и южные епархии), по отношению к великому князю оно может быть чисто условным. Показательно в связи со сказанным, что до конца XV в. (до княжения Ивана III) в тех случаях, когда формула «митрополит всея Руси» предшествует упоминанию великого князя, слова «всея Руси», как правило, не повторяются при наименовании великого князя, поскольку это определение относится к ним обоим (см.: Шефтель, 1979, с. 60). Соответствующее наименование великого князя владимирского находит отражение и в константинопольских патриарших грамотах: он может называться здесь (μέγας) ρήξ πόσης 'Ρωσίας, а также μέγας ρήξ Μοσχοβίου και πόσης ' Ρωσίας и т. п. (РИБ, VI, прилож., №№ 5, 16, 30, 37, стлб. 25, 97, 165, 175, 253, 259; ММ, I, №№ 118, 264, 266, 267, 268, с. 263, 516, 520, 522, 523; ММ, II, №№ 337, 444, с. 12, 15, 177, 180).

Следует подчеркнуть, что определение «всея Руси» в титуле владимирского и затем московского великого князя употребляется более или менее последовательно: так же, как и в случае титула митрополита, это определение является компонентом полного титула, т. е. является общей, а не индивидуальной характеристикой; соответственно, отсутствие данного определения в титуле того или иного великого князя в принципе не означает, что данный князь не считается великим князем «всея Руси»[515].

*

С середины XV в. московский великий князь называет себя «господарь (государь) всея Руси», и таким образом титулы главы государства и главы церкви обнаруживают полный параллелизм. Впервые такое наименование («осподарь всея Руси») встречается на монетах Василия II конца 1440-х гг. (см.: Орешников, 1910, №№ 545, 579, 586, 602, 611, 613, 615, 617-619, 625, 627-629, 632, 634, 637 ср.: Чернявский, 1955, с. 359, примеч. 65; Алеф, 1959, с. 6), и эт< совпадает, возможно, с поставлением митрополита Ионы (ср. Экскурс VII, с. 213)[516]. Вскоре после этого великий князь московски, начинает именоваться и «царем всея Руси»: уже в «Слове… на латыню» 1461 — 1462 гг. тот же Василий II последовательно именуется «руским царем» или «царем всея Руси» (Попов, 1875, с. 379 382, 384, 392, 393, 395)[517]. В текст официального документа титул «царь всея Руси» попадает лишь в 1474 г.: так именует Ивана III и его сына Ивана Молодого договор Новгорода и Пскова с Дерптским епископством (ГВНП, № 78, с. 133); см.: РФА, V, с. 983; ср. также: Водов, 1988, с. 58-60.