Предисловие
Эта книга в первую очередь посвящена процессам адаптации византийской культуры на русской почве; речь пойдет об усвоении — или, говоря точнее, о переосмыслении — византийских представлений о главе государства и главе церкви. Вместе с тем в книге будут затронуты более общие проблемы русской истории и истории русской культуры.
Одна из таких проблем — это проблема своеобразия русской культуры.
Россия всегда была эксплицитно ориентирована на чужую культуру. Сперва это была ориентация на Византию, затем — на Запад. Реформы Владимира Святого, ознаменовавшие приобщение Руси к византийской цивилизации, и реформы Петра I, декларировавшие приобщение России к цивилизации западноевропейской, обнаруживают принципиальное сходство; реформы эти, в сущности, аналогичны по своему характеру — меняется лишь культурный ориентир. В одном случае провозглашается принцип «ex Oriente lux», в другом — «ex Occidente lux», однако в обоих случаях ценности задаются извне, и это с необходимостью предполагает сознательное усвоение чужих культурных моделей и концептуальных схем. Проблема старого и нового предстает при этом как проблема своего и чужого, культурное развитие осознается как освоение чужого опыта.
Однако, попадая на русскую почву, эти модели обычно получают совсем другое наполнение, и в результате образуется нечто существенно новое, — непохожее ни на заимствуемую культуру (т. е. культуру страны-ориентира), ни на культуру реципиента. В результате именно ориентация на чужую культуру в значительной степени способствует своеобразию русской культуры[1].
Это может показаться парадоксом; тем не менее, механика этого процесса более или менее очевидна. Понятно — в общем и целом — как это происходит, какие культурные механизмы при этом действуют: это механизмы семиотические.
В результате ориентации на чужой культурный эталон в Россию приходят те или иные тексты (как в узком лингвистическом, так и в широком семиотическом смысле этого слова) — тексты, служащие выражением усваиваемой культурной традиции. Однако эти тексты функционируют здесь вне того историко-культурного контекста, который в свое время обусловил их появление; более того, они и заимствуются собственно для того, чтобы воссоздать здесь соответствующий культурный контекст. Культурная установка, идеологическое задание опережают реальность, и призваны собственно создать новую реальность.
Так, в частности, ориентация на византийскую культуру приводит к появлению определенных ритуалов, так или иначе связанных с концепцией власти; рассмотрению такого рода ритуалов собственно и посвящена настоящая работа. В самой Византии соответствующие ритуалы служат формальным выражением определенной идеологии, за ними стоит та или иная концепция власти; они постепенно сформировались — в процессе исторической эволюции — в некотором историко-культурном контексте, однако в Россию они приходят, так сказать, уже в готовом виде — вне этого контекста: они являются символами культурной ориентации. Усваивается прежде всего форма, а не значение, выражение, а не содержание — русские заимствуют ритуал и наполняют его содержанием. Естественно, что это семантическое наполнение не обязательно соответствует исходному содержанию. Так ритуалы, заимствованные из Византии или же созданные в процессе ориентации на византийскую культуру, получают на Руси новый смысл и способствуют формированию новых культурных концептов — в частности, специфических представлений о власти; если в обычном случае ритуалы отражают некоторую идеологию, то в данном случае они, напротив, формируют идеологию.
Нечто подобное происходит, вообще говоря, при коммуникации на естественном языке, т. е. в ситуации диалогической речи: в процессе коммуникации смысл порождает текст, но текст, в свою очередь, может порождать некоторый новый смысл, не вполне адекватный исходному; затем этот новый смысл находит выражение в новом тексте — в ответной реакции адресата; и т. д. и т. п. Ведь значения слов, которыми обмениваются говорящий и слушающий, как правило, аморфны, границы их в принципе размыты и эти значения конкретизируются (актуализируются) в ситуационном контексте; однако ситуация, из которой исходит говорящий при порождении текста, и ситуация, из которой исходит слушающий при понимании этого текста, могут не совпадать — что, естественно, не может не приводить к недоразумениям. В процессе коммуникации осуществляется корректировка смысла — в той степени, в какой она необходима для практических задач коммуникации. Речевая деятельность — это эвристическая игра, когда в диалогической речи образуется некоторое содержание (контекст) и в рамках этого общего содержания уточняется, актуализируется значение конкретных слов.
Исторический процесс также может рассматриваться как своего рода дискурс, однако здесь может не быть коммуникации, предполагающей попеременный обмен ролями говорящего и слушающего. Если при этом и имеет место диалог, т. е. обмен текстами, то диалог этот может быть как угодно растянут во времени — настолько, что сами участники этого диалога претерпевают существенные изменения. В этих условиях тексты постоянно переосмысляются, и тем самым исторический дискурс представляет собой процесс не столько коммуникационный, сколько смыслообразующий — мы имеем здесь, в сущности, не столько обмен информацией, сколько создание новых смыслов. Аналогичный эффект возникает в том случае, когда участники диалога говорят на разных языках и при этом считают, что понимают друг друга: они обмениваются текстами, но каждая сторона понимает текст по-своему (на своем языке) — таким образом у соответствующего текста появляется принципиально новый смысл, что отражается на реакции адресата, а в конечном счете и на самом диалоге.
Существенно при этом, что тексты по определению фиксированы, тогда как содержание изменчиво; в этих условиях тексты могут читаться — осмысляясь тем или иным образом — много лет спустя после того, как они были созданы.
Итак, в процессе историко-культурного дискурса одна сторона получает от другой некоторые тексты, но не получает всего того комплекса значений, который связан с этими текстами. Эти тексты наполняются — в новом культурном контексте — определенным содержанием, которое не обязательно соответствует содержанию, обусловившему в свое время появление данных текстов.
В дальнейшем это может приводить к культурным конфликтам, когда при обмене информацией стороны пользуются как бы одними словами, но в разном значении. Такого рода конфликты типичны вообще для истории; они в большой степени и определяют ход истории, т. е. динамику исторического процесса.
В этой книге речь пойдет о русской истории XV-XVII в. — времени, когда создается Московское государство. Формирование этого государства основывается, как мы попытаемся показать, на новой концепции власти. Вместе с тем эта концепция в значительной степени основывается на филологических или семиотических недоразумениях — что отнюдь не делает ее менее реальной. Представления о власти обусловливают поведение исторических деятелей и тем самым оказывают непосредственное влияние на исторический процесс.
*
Эта книга была начата в 1991 г. Непосредственным импульсом для ее написания послужила подготовка доклада, прочитанного на XVIII-м (московском) международном съезде византинистов (см.: Успенский, 1991а). Дальнейшая работа превратилась в монографию, которая была в первоначальном варианте закончена в 1993 г. в гостеприимных стенах берлинского Института высших научных исследований (Wissenschaftskolleg zu Berlin); автор пользуется случаем, чтобы поблагодарить Wissenschaftskolleg за превосходные условия для научной работы. После того настал неизбежный и затяжной период окончательной шлифовки текста. Помимо московских библиотек, автор имел счастливую возможность работать в замечательной библиотеке Варбургского института (Warburg Institute) в Лондоне, а также в библиотеке Папского восточного института (Pontificio Istituto Orientale) в Риме; всем этим научных учреждениям он выражает благодарность.
Работа над текстом книги потребовала пересмотра — новой интерпретации или уточнения — целого ряда фактов русской, а отчасти и зарубежной истории, которые лишь опосредствованно (косвенно) связаны с нашей темой.
Это отразилось в разнообразных примечаниях и экскурсах, которые занимают значительную часть книги. Эти многочисленные отступления необходимы для понимания позиции автора по тем или иным вопросам, а также для более углубленного рассмотрения проблем, которые лишь в общем виде затронуты в основном тексте. Вместе с тем ознакомление с ними не обязательно при чтении книги. Именно поэтому соответствующие разъяснения и вынесены в экскурсы и примечания — собственно, для того, чтобы их можно было и не читать. Доверчивый читатель в принципе может ограничиться чтением основного текста, который мы старались сделать как можно более лаконичным. Однако дотошный читатель, так же как и читатель недостаточно компетентный, несомненно, нуждается в разъяснениях. Их он найдет в примечаниях; тематически связанные примечания объединяются в экскурсы. В ряде случаев экскурсы представляют собой самостоятельные исследования, в которых сообщаются новые факты или дается принципиально новая интерпретация уже известного материала. В отличие от основного текста, мы стремились сделать экскурсы достаточно подробными; этим объясняется определенная диспропорция между экскурсами и основным текстом (некоторые экскурсы сопоставимы по своему размеру с основным текстом) — диспропорция, которая может показаться странной, но которая во всяком случае является вполне сознательной постольку, поскольку она определяется композиционной стратегией автора[2].
Итак, — повторим это еще раз — в основном тексте мы старались сосредоточиться на основных тезисах (которые сформулированы в Введении): аргументация в основном тексте, как правило, относится к этим основным положениям, все же остальные положения (не относящиеся непосредственно к существу дела) излагаются здесь, так сказать, декларативно, без аргументации; в тех случаях, когда они нуждаются в аргументации, последняя дается в примечаниях и экскурсах.
*
Примечания имеют сквозную нумерацию в пределах каждой главы или экскурса. Если при ссылке на примечание нет указания, к какому разделу (или же к какой странице настоящего издания) оно относится, имеется в виду примечание того же самого раздела, в котором встретилась данная ссылка; в противном случае дается специальное указание.
Многоточие и разрядка в цитатах, равно как и текст, взятый в квадратные скобки, всегда принадлежат автору настоящей работы; напротив, курсив при цитировании используется для выделений в тексте, принадлежащих автору цитаты.
Даты, относящиеся к русской истории, даются по старому стилю.
В отношении передачи греческих терминов необходимо оговорить следующее.
Слово βασιλεύς· обычно передается нами как «император»; однако в некоторых контекстах кажется уместным называть византийского императора словом «царь» (как и это было принято на Руси) — постольку, поскольку слово «царь», как и βασιλεύς (но в отличие от слова «император»), может относиться как к Богу, так и к монарху. Соответственно, титулы «император» и «царь» по отношению к византийскому императору (царю) используются в настоящей работе как синонимичные.
Слово σύνοδος в зависимости от смысла может передаваться как словом «собор», так и словом «синод»: в соответствии с русским словоупотреблением «синод» означает постоянно действующий орган церковного управления. Тем самым, σύνοδος ενδημούσα при константинопольском патриархе соответствует тому, что по-русски называется «синод».
Слово οίκονομία в специфическом церковном значении «домостроительства» (относящегося к Церкви и обусловливающего отступление от канонических правил во имя церковного благосостояния) мы передаем формой «икономия» — таким образом, слова «икономия» и «экономия» оказываются противопоставленными в зависимости от церковного или светского содержания, соответствующего значению исходного греческого слова·[3].
При передаче греческих фамилий мы руководствовались следующими принципами. В византийских фамилиях воспроизводится лишь основа, т. е. мы передаем ΙΓαλαιολόγος как «Палеолог», Δοξοπατρής как «Доксопатр» и т. п. Напротив, в современных греческих фамилиях окончание сохраняется, и, соответственно, мы пишем Ράλλης как «Раллис» и т. п. Тем самым фамилия Λάσκαρις передается как «Ласкарь», если речь идет о византийском императоре (Феодоре Ласкаре), но как «Ласкарис», если имеется в виду современный исследователь (М. Ласкарис). Во всех случаях транскрипция ориентирована на рейхлиново, а не эразмово произношение. Мы отступаем от этих принципов лишь тогда, когда они входят в противоречие с устоявшейся традицией передачи того или иного имени (соответственно, мы пишем, например, «Цимисхий», а не «Цимисх»).
Польские фамилии, а также аналогичные по форме немецкие фамилии славянского происхождения передаются в русифицированной (склоняемой) форме. Таким образом, мы пишем, например, «Рачиньский», а не «Рачиньски» (Raczydski), «Ловмяньский», а не Ловмяньски», «Подскальский», а не «Подскальски» (Podskalsky) и т. п.
Автор считает долгом выразить свою признательность Е. В. Беляковой и А. И. Плигузову, которые так или иначе участвовали в обсуждении данной работы на ее предварительных стадиях. Их замечания, несомненно, способствовали сокращению количества недостатков этой книги; само собой разумеется при этом, что они не могут нести ответственность за оставшиеся погрешности. Особая благодарность — покойному отцу Иоанну Мейендорфу, который успел ознакомиться с первым вариантом данной работы; отклик на нее был получен перед самой его кончиной. Светлой памяти отца Иоанна и посвящается эта книга.
