В отечественных и зарубежных исследованиях второй половины XX — начала XXI в. выход на категорию ненасилия и освещение ее историко-философских, историко-культурных, ценностно-смысловых и нормативно-регулятивных аспектов чаще всего

115

осуществляются в контексте определения перспектив развития человечества (см., например: Госс, 1991, с. 6—7; Гусейнов, 1994. с. 38 39, Фрадлина, 1995, с. 8; и др.). Они видятся в становлении новой целостной цивилизации, гуманного и демократического общества. О такой возможности свидетельствуют происходящие в настоящее время фундаментальные изменения, связанные с радикальным обновлением предметной среды, возникновением новых форм кооперирования, типов коммуникаций, способов хранения и передачи информации, превращением истории отдельных народов, регионов, автономных сфер культуры в глобальную и единую историю. В условиях интеграции значительно возрастает роль консенсуса, становятся необходимыми новые стратегии социализации человека, его воспитания в духе толерантности. Все указанные тенденции вызывают необходимость выработки новых мировоззренческих ориентиров и установок социально-практической деятельности, а ранее господствовавшие оцениваются как исчерпавшие свои возможности. Доминирование общецивилизационных процессов над формационными обусловливает особую актуальность антропологических факторов (развитие человека, его культура, уровень образования, нравственность) наряду с технологическими и геополитическими, опору не только на новейшие концепции в сферах политики, экономики, науки, техники, но и на культурное наследие многих народов, на фундаментальные нравственно-этические принципы прошлого.

Вместе с тем объединение человечества рассматривается как длительный исторический процесс, и на своих начальных этапах он неизбежно сопровождается формированием неустойчивого мира, в котором углубляется разрыв между «развитыми» и «слаборазвитыми» народами, преобладают насильственные методы их сближения, а доминирование первых связано с подавлением вторых. Реалии политической, экономической, социальной и духовной жизни свидетельствуют о превалировании во всех этих сферах установок на господство, ориентаций на внешнее управление ради поддержания стабильности, требующих жесткого контроля. Кроме того, существующее положение поддерживается (либо устанавливается) в основном насильственными методами, с явным злоупотреблени-

116

ем ими в индивидуальных и коллективных отношениях, что позволяет оценивать данную ситуацию как несправедливость, агрессию, насилие в целом. Вся современная цивилизация, по мнению теоретиков, в ее восточном и западном вариантах имеет своим фундаментом и включает как органический элемент именно насилие (см.: Гусейнов, 1992, с. 19, 21; Ненасильственные движения и философия ненасилия, 1992, с. 8—11; Ненасилие: философия, этика, политика, 1993, с. 62). В европейском обществе его основанием являются, в частности, специфическое понимание деятельности как активности, направленной на преобразование объекта с целью подчинения его власти человека, и отношение к миру — природному и социальному — как к полю приложения субъектных сил, материалу, который можно целенаправленно и неограниченно преобразовывать. В восточных обществах, несмотря на присущее им гармонизирующее видение индивида и космоса и имеющее, как следствие, адаптивные формы поведения, насилие над личностью осуществлялось со стороны социума и государства.

Анализ политической, экономической, социальной истории приводит исследователей к следующему выводу: несмотря на невозможность превалирования насилия в общем историческом процессе (в противном случае человечество уже прекратило бы свое существование), на современном этапе именно оно представляет собой доминирующую тенденцию. Вместе с тем существенной характеристикой XX — начала XXI в. стали усиление факторов сдерживания агрессии и насилия, опора при отстаивании гражданской справедливости и защите общественных институтов на альтернативные ему основы, средства и принципы; наконец, формирование новой парадигмы мышления, ориентирующей на ценности сотрудничества, согласия, диалога.

Особая роль в этот переломный период отводится философии: она не только выявляет мировоззренческие структуры, определяющие образ мира и образ жизни людей, но и, рефлектируя, предлагает возможные варианты новых жизненных смыслов и новых ценностей (см.: Ненасильственные движения и философия ненасилия, 1992, с. 5, 25—26; Степин, 1994, с. 10). В качестве последних и рассматривается ненасилие, которое оценивается как «парадигма вы

117

живания человечества», «не имеющая альтернативы перспектива общества», «противостоящий насилию и единственно адекватный путь достижения справедливости», «более достойный с моральной точки зрения, более эффективный и созидательный с точки зрения решения практических задач», «предпочтительная форма общественного бытия» (см.: Гусейнов, 1991, с. 17—18, 22; Ненасильственные движения и философия ненасилия, 1992, с. 14; Степин, 1994, с. 19).

На наш взгляд, вполне правомерно в настоящее время говорить о формировании целостного направлений — философии ненасилия как самостоятельной области современного гуманитарного знания; сам термин «философия ненасилия» достаточно популярен у теоретиков, разрабатывающих общие и прикладные аспекты данной концепции. Структурно эта дисциплина представлена теорией ненасилия, этикой ненасилия, историей ненасилия, социологией ненасилия и пр. Большое внимание при этом уделяется этике ненасилия, которая понимается как особая форма общественной практики человека, а ее основная теоретическая задача видится в обосновании реальности, практической осуществимости данного принципа (см.: Гусейнов, 1991, с. 19; Морозова, 1992, с. 49; Ненасильственные движения и философия ненасилия, 1992, с. 3, 5, 14; и др.). Кроме того, философия ненасилия имеет основания для рассмотрения ее как интегративной области знаний, поскольку опирается на основные положения и результаты исследований ряда наук.

Непосредственную связь она обнаруживает с гуманитарной отраслью, прежде всего с философией (включая этику как практическую философию и историю философии). Кроме того, следует отметить и использование естественно-научных данных, например биологических теорий о генетических программах человека и животных, механизме и ходе эволюции и пр. Большое значение, в частности, приобретают достижения социобиологии, раскрывающие глубинные корни агрессии. Особое внимание в этом отношении привлекает этология, занимающаяся генетически обусловленными компонентами и эволюцией поведения и усматривающая исток агрессии в противоборстве мотивов, в конфликте витальных потреб-

118

ностей со стремлением доминировать в общественной иерархии, что вызывает психическую напряженность и «прорывается» в агрессивных формах. В этой же связи значимым становится анализ агрессии и враждебности, осуществляемый в русле психологических интерпретаций (см.: Лоренц, 2001; Рапопорт, 1991, с. 4—6; и др.) Привлечение результатов подобных исследований считается оправданным, так как позволяет избежать опасностей «морализаторского проповедования».

Основными направлениями современных исследований в области философии ненасилия можно признать следующие:

1. Изучение культурного наследия, религиозных и философских систем и концепций, включающих категорию ненасилия в качестве важнейшего элемента их содержания.

2. Анализ и оценка исторического и культурного опыта, современного состояния основных сфер общественной жизни, критерием которых является ненасилие. В этой связи выделяются работы, освещающие факты применения данной концепции в истории человечества; традиционные ценности и институты той или иной культуры, а также отдельные современные тенденции в политической, социальной, экономической, духовной жизни, способствующие появлению и распространению идей ненасилия.

3. Освещение и анализ имеющегося опыта применения ненасилия.

4. Определение объектов приложения концепции в современных условиях, разработка ее практических аспектов.

5. Исследования в области теории ненасилия, которым отводится одно из ведущих мест в работах, отражающих состояние концепции в настоящее время.

Прежде всего можно отметить многочисленные попытки определения понятия ненасилия, что связано с преодолением целого ряда трудностей как объективного, так и субъективного характера. Они возникают уже на этапе этимологического анализа. В современных европейских языках ненасилие обрело терминологический статус как буквальный перевод слова «ахимса» — «не-насилие», которым пользовался Ганди для обозначения отказа от «силы насилия» в борьбе за справедливость. Таким образом,

119

в буквальном понимании ненасилие означает отрицание насилия; это делает очевидной связь двух понятий — насилия и ненасилия. С точки зрения формальной логики они представляют собой понятия положительное (характеризующее в предмете наличие того или иного качества) и отрицательное (означающее отсутствие указанного качества), находящиеся в отношении противоречия (при котором первое указывает на некоторые признаки, а второе эти признаки отрицает, исключает, не заменяя никакими другими). Следовательно, для определения отрицательного понятия (в нашем случае — ненасилие) необходимо прежде всего определить положительное (насилие). Кроме того, дефиниция первого приобретает специфическую особенность: оно становится негативным, поскольку не заменяет отрицаемые признаки иными. Однако наука не может оперировать подобными понятиями; таким образом, возникает проблема определения позитивного содержания ненасилия.

Это, в свою очередь, связано с преодолением трудностей второго порядка. Современная концепция имеет длительную историю, опирается на культурное наследие многих философских и религиозных систем, в которых понятия, отражающие идею ненасилия, неидентичны по смыслу: достаточно сослаться на рассмотренные нами принципы невреждения, недеяния, непротивления. Кроме того, категория ненасилия представляет собой аккумуляцию многих аспектов — социальных, религиозных, политических и др. Наконец, при раскрытии содержания понятия довольно трудно избежать эмоциональной насыщенности. Это осложняется многочисленными стереотипами и предрассудками, бытующими в сфере индивидуального и общественного сознания, согласно которым ненасилие отождествляется с пассивностью, смирением, беспомощностью, капитуляцией, отсутствием мужества.

Все указанные особенности нельзя оставлять без внимания при определении понятий насилия и ненасилия, иначе они приобретут очень широкое значение, невнятный и неопределенный смысл, а идеи, заложенные в их содержании, будут восприниматься поверхностно или в искаженном виде. Основные направления современных исследований, позволяющие преодолеть трудности как

120

первого, так и второго порядка и учесть возможные недостатки при определении, молено отразить следующим образом.

1. Стремление исключить из научного обихода употребление понятий «насилие» и «ненасилие» как негативно или позитивно-ценностных, склоняясь к дескриптивным, ценностно-нейтральным, что, по мнению некоторых авторов, позволит избежать субъективности определений (см.: Лазари-Павловска, 1990, с. 61).

2. Строгое обособление понятия силы, которая признается неотъемлемым и фундаментальным свойством витального (например, агрессивность, самооборона) и социального (политика, власть) бытия человека, имеющим как разрушительную (насилие), так и конструктивную (ненасилие) форму своего выражения (см.. Гусейнов, 1992, с. 79). Такое понимание снимает проблему отождествления силы и насилия, бессилия и ненасилия; ненасилие в данном случае — отказ не от силы, а от насилия. В этой связи следует отметить работу Д. Шарпа «Роль силы в ненасильственной борьбе», раскрывающую природу и динамику силы в группе ненасильственного действия и ее оппонентов, методы воздействия на источники силы последних, ведущих к их ограничению, изоляции, снижению действенности и установлению контроля над ними. Таким образом, сила, которая обозначает совокупность различных видов воздействий и давления, помогающих группе или обществу сохранить себя, реализующих их политический курс и способствующих ведению внутренней и внешней борьбы, рассматривается как важный элемент ненасильственных акций (см.: Шарп, 1992, с. 30—39).

3. Признание необходимости рассматривать понятия «насилие» и «ненасилие» в более широком контексте, раскрывать их смысл через отношение к другим элементам матрицы категориальных смыслов, имеющейся в любой культуре, через отношение к таким универсальным понятиям, как добро и зло, власть, справедливость и т. п. Это позволяет наиболее объективно, строго и ясно подойти к определению насилия и ненасилия и в то же время учесть и отразить связь этих понятий. Существующие варианты в этом случае обусловлены выбором конкретной универсалии, через отношение к которой раскрывается их смысл.

121

Так, А. А. Гусейнов определяет насилие как «тип отношений между людьми, когда выгода, благо одних покупается ценой страдания других и во имя этого используется сила, прямое принуждение»; такие действия, кроме того, «совершаются в пространстве свободной воли и подлежат моральной санкции» (Гусейнов, 1991, с. 15). Помещение насилия в пространство свободной воли и рассмотрение его в качестве разновидности властно-волевых отношений позволяет, по мнению исследователя, еще в большей степени уточнить данное понятие.

Основываясь на определении силы и власти, данном И. Кантом, А. А. Гусейнов рассматривает последнюю как принятие решения за другого, умножение, усиление одной воли за счет другой. Оснований для этого и, следовательно, типов властных отношений и форм принуждения, направленных на ограничение деструктивных проявлений, может быть несколько: реальное превосходство зрелой воли над незрелой (патернализм); предварительный взаимный договор, по которому индивиды сознательно в рамках и для целей сообщества отказываются от части своей свободы и передают право решения по определенным вопросам лицам и институтам (право). И на патерналистское, и на правовое принуждение получено (или могло бы быть получено) согласие тех, против кого оно направлено. Насилие же — это принуждение, которое осуществляется вопреки воле того, против кого оно направлено, на него в принципе не может быть получено согласие последнего, так как оно не считается с его целями, правами, интересами; это узурпация свободной воли, посягательство на ее свободу. Такое понимание насилия позволяет, по мнению автора данного подхода, отличать его не только от других форм принуждения, но и от инстинктивных природных свойств человека (агрессивности, плотоядности и пр.), поскольку, в отличие от них, является актом сознательной воли. Ненасилие же в этом плане представляется не случаем иерархической связанности воль, а перспективой их солидарного слияния, лежащей не в вертикальной координате властных отношений, а в горизонтали дружеского общения (дружба при этом понимается в широком смысле).

122

Б. В. Емельянов, в свою очередь, считает ненасилие и непротивление важнейшими понятиями, составляющими понятийное поле толерантности (см.: Емельянов, 2000, с. 383—385). Иную универсалию при определении избирает Л. А. Полищук. Ненасилие (соответственно и насилие) рассматривается как принцип общения, поскольку «оно возможно лишь по отношению к другому, то есть в ситуации общения, которая предполагает наличие как минимум двух различных субъектов общения с различными интересами и целями» (Полищук, 1994, с. 57).

Позитивное содержание ненасилия в современных концепциях раскрывается и уточняется не только посредством прямых определений, но и путем сравнения его с другими способами отрицания насилия. Возможные реакции человека на насилие сводятся к трем основным: пассивность (смирение), контрнасилие (ответное насилие), активное ненасилие15. При первой нечто оценивается как насилие и несправедливость, но ничего не предпринимается для изменения создавшегося положения. Мотивы пассивной позиции могут быть различными: страх, недостаток знаний или внутренней и внешней силы, стремление к удобству или возможной прибыли и др. В любом случае человек, отказавшись от борьбы, тем самым отказывается и от своей ответственности; более того, своим смирением он поддерживает насилие. Более эффективным в практическом и более достойным в нравственном плане признается ответное насилие. Прибегающие к нему обнаруживают тем самым ответственность, преследуют цель восстановления справедливости. Однако она не может быть достигнута подобным образом: логика такова, что вовлекает в эскалацию насильственных средств, в спираль насилия. Действительно, в этом случае желающий добиться победы должен быть сильнее нападающего, двум противостоящим сторонам придется постоянно увеличивать свой потенциал, а успеха может добиться не обязательно защитник справедливости.

—————

15Отметим, что выделение и характеристика данных позиций стали уже классическими в соответствующих работах: на них ссылаются многие авторы, исследующие данный аспект (см., например: Госс, 1991, с. 7—10; Госс-Майер, 1990, с. 70—71; Гусейнов, 1994, с. 38—39; Лазари-Павловска, 1990, с. 61—69; и др.).

123

Кроме того, по замечанию Ж. Госса, «когда убивают нацистов... философия, которая вдохновляет их, не искореняется. Идеи и установки находятся не в теле, но в уме, в душе, в чувствах» (Госс, 1991, с. 8). Таким образом, убеждение, что насилие — автономное средство, способное служить как злым, так и благим целям, следует признать одним из самых глубоких заблуждений.

Осознание невозможности преодолеть несправедливость с помощью ответного насилия является основой позиции активного ненасилия, использующего в ситуации несправедливости ненасильственные методы, отказывающегося от всех явных и неявных способов причинения людям ущерба любой формы. Как отмечает, например, А. А. Гусейнов, эти три линии поведения с прагматической и аксиологической точек зрения образуют восходящий ряд: по данным критериям контрнасилие выше пассивности, ненасилие выше контрнасилия. Пассивность — позиция того, кто «не поднялся» до ответного насилия, ненасилие же — способ поведения человека, «переросшего» насильственный способ решения проблемы (см.: Гусейнов, 1994, с. 39). Исходит он из общечеловеческих ценностей: высшей, «метафизически священной» признается индивид как свободное существо, заслуживающее изначального, ничем не обусловленного доверия, и его жизнь, которая должна уважаться без исключений.

Представления сторонника ненасилия о человеке нельзя охарактеризовать как чрезмерно благостные и потому нереалистичные; напротив, признается моральная амбивалентность индивида. Душа — «арена борьбы добра и зла», и считать кого-то радикально злым или бесконечно добрым — значит незаслуженно клеветать на него или откровенно льстить. Поскольку доброе начало составляет часть человеческого существования, именно на него следует делать акцент, найти его истоки у каждого, востребовать, культивировать и дать возможность развиться16. Из постулата свободы человека следует признание его способности к выбору добра или зла,

—————

16Показательно, например, то, что в соответствии с учением о ненасилии субъект, против действий которого ведется борьба, называется не противником, а оппонентом.

124

к различению праведного и неправедного. Считая моральную амбивалентность неустранимой основой бытия, сторонник ненасилия, сознательно ориентируясь на добро, тем не менее и себя не исключает из того зла, против которого ведет борьбу, так же как не отлучает оппонента от добра, во имя чего она ведется (см. об этом: Гжегорчик, 1992, с. 60; Госс, 1991, с. 9; Гусейнов, 1992, с. 75—76; Лыкин, 1992, с. 10; Ненасилие: философия, этика, политика, 1993, с. 77; и др.).

Подобные воззрения распространяются и на общество, его историю и культуру. В любом его типе признается сосуществование альтернативы — ценностных ориентаций и нормативных систем, одна из которых исходит из стремления подавлять или манипулировать противоборствующей стороной, господствовать над ней, эксплуатировать ее возможности и ресурсы, другая отказывается от подобных действий и установок. «Удельный вес» каждой из них неодинаков в разных культурах и в разные исторические периоды одной и той же культуры, поэтому такая оценка оказывается справедливой для цивилизаций и восточного, и западного типа, в отличие от укоренившихся представлений, согласно которым именно европейская культура была источником идеи насилия (см.: Ненасильственные движения и философия ненасилия, 1992, с. 5— 6, 8, 11, 22—23, 25).

Несмотря на невозможность полного устранения насилия, имеющего глубокие корни в онтологии человека, в его историческом и психологическом опыте, в современной цивилизации, по мнению теоретиков, возможно выделение предпосылок, свидетельствующих о вероятности реализации ненасилия. Так, высоко оценивается роль христианства, утвердившего в западной культуре ценности любви к ближнему, добротолюбия, искоренения зла в человеческой душе и поступках; руссоистского культа природы в идеологии Просвещения; стремления возродить созерцательное, гармоничное отношение к природе в русле романтизма и пр., что послужило основой формирования аксиологической ориентации, утверждавшей приоритет гармонии, сотрудничества, ненасилия, любви. Что касается сферы власти, то важные шаги для сдерживания проявлений насилия были предприняты при создании буржуазно-демократических

125

политических режимов; введение конституционных и юридических ограничений на полномочия правителей, конституционно закрепленное разделение властей, идея прав человека и т. п. Возможности реализации ненасилия демонстрирует и процесс современного технологического развития: например, появление новых стратегий освоения природы, в которых человек выступает не внешним фактором по отношению к экосистеме, а ее особым компонентом. Не стоит также оставлять без внимания и предпосылки, имеющие негативный характер и предстающие в форме глобальных опасностей. Наглядным примером является ядерное оружие; именно перспектива взаимного уничтожения в результате его применения заставила страны, имеющие его в своем распоряжении, отказаться от силы как средства обеспечения своих интересов и перейти от конфронтации к диалогу и сотрудничеству. В целом же современный этап развития цивилизации, несмотря на видимое преобладание насилия, оценивается как период, превративший ненасилие из моральной идеи в принцип социальных действий.

Поэтому концепция ненасилия, как констатируют ее сторонники, в настоящее время существует не только как теоретическая конструкция, но и как сумма практических опытов, связанных прежде всего с деятельностью Л. Н. Толстого, М. К. Ганди, М. Л. Кинга и их последователей. Это не просто философская, мировоззренческая позиция, но и образ жизни, особая технология, и результативно развивать их отдельно друг от друга нельзя. Теоретические идеи в данной области представляют собой одновременно и проект, который определяет цели, средства и методы деятельности; благодаря взаимосоотнесенности теории и практики первая выявляет свои эмпирические границы и предметное содержание, а вторая предстает как сознательно культивируемая жизненная установка. В данный момент именно нормативная философия ненасилия, которая, в отличие от вненормативной, описывает и анализирует представления и опыт ненасилия с акцентом на его применение, становится все более популярной как объект исследований.

Термины «нормативная» и «ненормативная» в отношении философии ненасилия предложены Р. Холмсом. Этот же автор в своей работе демонстрирует попытку классифицировать возможные

126

формы последнего (см.: Холмс, 1993, с. 28—32). Прежде всего он различает ненасилие принципиальное (определяемое моральными мотивами) и прагматическое (в данном случае ведущими становятся мотивы внеморальные). Второе руководствуется социальными, политическими, государственными соображениями и принимает ненасилие лишь в той степени, в какой оно «работает» в качестве инструмента; в принципе, оно может быть использовано и для достижения аморальных целей: достаточным основанием является практическая целесообразность. Принципиальное же ненасилие следует моральным целям, имеет моральное основание; важной для него оказывается не практическая, а этическая эффективность.

Принципиальное ненасилие может быть абсолютным (отвергает использование насилия в любых обстоятельствах) и условным (с теоретической точки зрения допускает гипотетические обстоятельства, в которых применение насилия будет обоснованным); а кроме того, минимальным (предполагает отказ только от физического насилия) и максимальным (отказ от насилия как физического, так и психологического)17.

Принципиальное ненасилие в любой из его форм обязательно предполагает осознание невозможности преодолеть ситуацию несправедливости с помощью ответного насилия и веру в безусловную ценность и адекватность самой концепции. Иллюстрацией того и другого является, на наш взгляд, аргументация, выдвигаемая сторонниками в ее пользу, и их же опровержения оправданности использования насилия.

Наиболее часто встречающиеся возражения против ненасилия состоят в следующем: оно исходит из слишком благостного представления о человеке, негативно по определению и потому не может позитивно направлять людей; ненасилие никогда не «срабатывало»; отказ от насилия невозможен в ситуации защиты невинных. Концепция моральной амбивалентности человека, лежащая в осно-

—————

17Термины, содержание которых раскрывает Р. Холмс, широко используются современными исследователями (см., в частности: Лазари-Павловска, 1990, с. 63—65).

127

ве ненасилия, и позитивное его содержание (с точки зрения теоретиков) были раскрыты выше, поэтому остановимся на двух последних возражениях.

Против «слабости» ненасилия в конкретных ситуациях свидетельствуют многочисленные исторические примеры его использования в борьбе за права, гражданские свободы, экономические преобразования, деколонизацию, против диктатур и т. п. В этом отношении довольно интересны сведения о применении ненасилия, приводимые, в частности, Д. Фейхи и группой исследователей Института им. А. Эйнштейна в сборнике «Антология ненасилия». Как отмечает Д. Фейхи, он далек от утверждения, будто все ненасильственные действия приводили к победе или будто данный принцип всегда использовался должным образом; его цель — показать, что ненасилие применимо в большем количестве ситуаций, чем принято думать (см.: Фейхи, 1996, с. 90—92).

Возражение же по поводу защиты невинных, по мнению Р. Холмса, достаточно серьезно, к нему должен быть готов каждый сторонник ненасилия (см.: Холмс, 1993, с. 32—39). Контраргумент в этом случае следующий: ненасилие не пассивно, а активно; поэтому человек, следующий данному принципу, не должен пассивно наблюдать, как люди подвергаются насилию, напротив, он должен вмешаться с целью его предотвращения, используя ненасильственные методы.

В целом же, чтобы обосновать точку зрения сторонников ненасилия, которую они пытаются отстоять, выдвигая указанные аргументы, требуется представить пример ситуации, полностью исключающий оправдание ненасильственных действий, что практически невозможно. Кроме того, само убеждение в необходимости такого оправдания, по мнению И. Лазари-Павловска, абсолютно неверно, поскольку само собой разумеющимся должно считаться как раз противоположное: именно применение насилия нужно воспринимать как нечто чрезвычайное (см.: Лазари-Павловска, 1991, с. 54, 58; Холмс, 1993, с. 37).

Множество аргументов в пользу насилия, которые анализируют в своих работах современные теоретики ненасилия, можно, на наш взгляд, объединить в несколько подходов.

128

● Подход обыденный. Согласно мнению большинства людей, насилие эффективно и героично: победа в драке, особенно если противник не причинил тебе ущерба, свидетельствует о мужестве, силе, храбрости, смелости; для того, чтобы самому «делу быть», можно стать ее инициатором, применять все подручные средства и использовать преимущество первого удара. Ненасилие же — не только трусость, но и утопия, красивая мечта. Эти и подобные им аргументы можно оценить как обусловленные стереотипами обыденного сознания, которые рассматривались выше.

● Подход биологизаторский. В этом случае апеллируют к ссылке на унаследованную от животных природную биологическую агрессивность человека, генетически детерминированные механизмы, естественный отбор. Так, у человека, в отличие от многих видов животных (согласно исследованиям А. Кестлера), отсутствует генетическая программа «не убий себе подобного». Однако человек обладает и альтернативными генетическими программами, направленными на ограничение агрессивности (например, врожденная программа общения), а усиление и ограничение каждой из указанных программ зависит от той культурной и социальной среды, в которой формируется его сознание. Часто в рамках этого подхода обращаются к учению Ч. Дарвина, слишком буквально понимая его термин «борьба за существование». Этим якобы обусловлена объективность, естественность насилия. В действительности же Ч. Дарвин использовал данный термин в широком и метафорическом смысле, объединяя в нем зависимость одного существа от другого и успех в оставлении потомства (см. об этом: Кропоткин, 1922; Ненасильственные движения и философия ненасилия, 1992, с. 15—16). В качестве контраргумента обращает на себя внимание также заявление, принятое в 1986 г. в Севилье на встрече ведущих ученых мира под эгидой ЮНЕСКО. Подписанное профессорами и академиками, оно оспаривает и разоблачает «биологические открытия», используемые для оправдания насилия и войны (см.: Заявление о насилии, 1996, с. 247—248).

• Подход морализаторский. Многообразие этических мнений по вопросу возможных случаев нравственно оправданного

129

насилия наиболее полно представлено в работах А. А. Гусейнова (см.: Гусейнов, 1990, с. 127—136; 1995, с. 10; 2001, с. 303—305; 1994, с. 35—36). В первую очередь он выделяет такие типы ответов на указанный вопрос, как апология насилия; мягкое, допускающее исключения его отрицание; радикальное отрицание (из указанных вариантов первые два и являются, собственно, объектом анализа). Констатируя невозможность интерпретации насилия в качестве морального принципа, к чему сводится его апология, пристальное внимание исследователь уделяет позиции, согласно которой насилие в соответствующих ситуациях может быть нравственно оправданным, но в рамках общего отрицательного отношения к нему. Результаты размышлений (вместе с контраргументами) суммируются следующим образом. Насилие считается оправданным по нескольким причинам. Во-первых, как отказ от части во имя целого (этот аргумент признается этически неубедительным, поскольку этика исходит из идеи самоценности личности). Во-вторых, как жертва на алтарь будущего (однако будущее не существует независимо от действий, которые предпринимаются ради него, кроме того, оно утверждает новые алтари). В-третьих, как способ борьбы с насилием по формуле «Цель оправдывает средства» (в то время как данная формула неприменима к морали, поскольку последняя является целью, совпадающей со средствами своего осуществления; кроме того, после совершения насилия ответное уже не является его предотвращением). В-четвертых, как справедливость в качестве легитимного насилия в двух исторических формах — талиона и государственного насилия (однако они получили нравственное оправдание не потому, что не были насилием, а потому, что являются его принципиальным ограничением). В-пятых, как историческое деяние, необходимая форма восходящего развития общества (но это не означает этического оправдания насилия в качестве принципа индивидуально-ответственного поведения). В-шестых, как применяемое в малых дозах (однако определение последних проблематично, поскольку единицы измерения насилия не существует). В-седьмых, в ситуациях, когда зло нельзя блокировать иначе, как уничтожив его носителей (в этом отношении Л. Толстой, например, писал об отсутствии критерия, дающего возможность четкого раз-

130

деления добра и зла, отчего каждый имеет право выступать от имени первого). Нравственно оправданным, заключает А. А. Гусейнов, насилие может быть только в том случае, если бы на него было получено согласие тех, против кого оно направлено, но возможность такого согласия делает ненужным само насилие.

Перечисленные выше аргументы, как и теория ненасилия в целом, наряду с оценкой исторического опыта и анализом имеющейся практики способствуют формированию убеждения о целесообразности, адекватности и эффективности ненасилия как средства решения общественных конфликтов и достижения справедливых целей.

Однако быть сторонником ненасилия — это не значит лишь отказаться от насилия и совершать ненасильственные действия: их нужно совершать потому, что они именно ненасильственны. Поэтому данная концепция требует, чтобы «мы прилагали усилия не только к тому, чтобы поступать (разрядка наша. —О. Ш.) определенным образом, но и чтобы быть людьми определенного характера» (Холмс, 1993, с. 32). Иными словами, приверженность принципу требует напряженной и постоянной внутренней работы человека над самим собой. Этому аспекту придается большое значение как на уровне теории, так и на уровне практики. Все исследователи отмечают, что требуются высокая степень сознательности и активности самого субъекта, напряжение его познавательных и нравственных сил, психической интуиции, для того чтобы владеть ненасилием не только в действиях, но и в словах и мыслях. Необходимыми становятся такие качества, как моральная сила, духовная стойкость, мужество, героизм ответственного поведения, готовность принять возможные неприятные последствия для самого себя.

Естественно, что следование ненасилию накладывает определенные обязательства на поведение его сторонников как в ситуации реакции на несправедливость, зло, так и в повседневных отношениях. Принципы, которыми он должен при этом руководствоваться, являются прямо обусловленными позитивным содержанием ненасилия, концепциями человека и общества и отражаются в теоретических исследованиях и практических пособиях и руководствах

131

по ненасилию (см., например: Госс, 1991, с. 10; Госс-Майер, 1990, с. 71; Гусейнов, 1992, с. 17; 1994, с. 38; 1992, с. 77; Ненасилие: философия, этика, политика, 1993, с. 60, 106; Антология ненасилия, 1996, с. 97). Основными принципами признаются следующие.

1. Отказ от монополии на истину, готовность к изменению, открытость для диалога и компромисса; принятие во внимание той части правды и тех потребностей, которые отстаивает оппонент.

2. Решение споров и конфликтов (личных и общественных) через сотрудничество.

3. Осознание своей причастности к конкретному злу в результате анализа собственного поведения с целью выявления того, что в нем могло спровоцировать враждебную позицию оппонента.

4. Анализ ситуации глазами оппонента с целью понять его; поиск выхода, который позволил бы оппоненту сохранить достоинство и с честью выйти из конфликта.

5. Бороться со злом, но любить людей, стоящих за ним; выступать против несправедливости, но не людей или групп, поскольку ненасилие направлено на устранение основы конфликта.

6. Полная открытость поведения, отсутствие в отношении оппонента лжи, скрытых намерений.

7. Сознательность и инициативность в действиях; требование усилий прежде всего со своей стороны, а не со стороны других людей.

8. Предварение действий не требованиями и претензиями, а анализом ситуации; определение в ней собственной роли.

9. При отсутствии сотрудничества со стороны оппонента принятие на себя «тяжести морального возрождения» последнего, а не отказ от воздействия и дальнейших попыток к диалогу.

Разработка рекомендаций подобного рода сочетается в современной концепции ненасилия с анализом состояния общества, основных сфер его жизнедеятельности, что делает возможным определение конкретных направлений деятельности по их изменению в сторону желаемого.

Несмотря на популярность идеи ненасилия, даже, как отмечает Р. Г. Апресян, ее «модность» (см.: Ненасильственные движения и философия ненасилия, 1992, с. 14—15), и имеющиеся предпо-

132

сылки к ее реализации, она не получила достаточной опоры в общественном сознании. Причины сложившегося положения многообразны. Во-первых, это продолжающие бытовать стереотипы и предрассудки, результатом которых являются преувеличение роли насилия и недооценка возможностей ненасилия; во-вторых, привычка к быстрому решению сложных проблем (насилие в этом случае представляет собой форму «эмоционального нетерпения»); в-третьих, сложившаяся в культуре своеобразная романтизация, героизация насилия (например, решение проблем защиты совести, чести, достоинства через дуэль); в-четвертых, продолжающееся давление на общественное сознание со стороны идеологии; в-пятых, морализирующий абсолютизм некоторых сторонников ненасилия, в случае которого отрицание насилия становится сугубо моральной программой, вступающей в конфронтацию с реальной жизнью вплоть до радикальной критики современной цивилизации; и т. п.

Обращает на себя внимание оценка с этой точки зрения ситуации в современной России. На восприятие идеи ненасилия здесь значительное влияние оказала марксистская идеология, отобравшая из исторического контекста отдельные аспекты (бунтарство, революция и т. п.) и объявившая их единственно существенными, подлинно народными и определяющими ход исторического процесса. Это имело два следствия: 1) произошло отвержение альтернативных традиций, которые были объявлены дикостью и темнотой, и отторжение, принижение творчества тех мыслителей, которые стремились обосновать и воплотить идеи ненасилия; 2) провозглашенные цели не были достигнуты, стали очевидными масштабы насилия большевизма во имя светлого будущего (см., в частности. Лыкин, 1992, с. 8—9). Это вызвало критику способов и средств его построения и обращение массового сознания к их альтернативе — ненасилию. Этот факт, однако, не свидетельствует о глубоком преобразовании менталитета: привычка прибегать к насильственным действиям при решении конфликтов, в частности национальных, сохранилась.

Указанные конфликты своими причинами имеют многие противоречия, и в немалой степени им способствовало, как считает Д. Гайер, злоупотребление историей. Оно проявляется в инструмен-

133

тализации исторической памяти, мобилизации непросвещенности исторического сознания для стратегий насилия (см.: Гайер, 1995, с. 28—31). Действительно, властные элиты множества субъектов бывшего СССР и современной Российской Федерации требовали легитимировать отпадение их республик не только путем переговоров и соглашений, но и укоренением новых Отечеств в национальной истории, уходящей в далекое прошлое. Большую популярность приобрело слово «возрождение», которое зачастую стало означать не только новое открытие и возвращение национальных корней, но и изобретение исторической традиции. Это дает возможность гражданам новых республик считать себя не просто популяцией, а нацией с собственной отечественной историей. Подобное национальное государство должно быть суверенным, его земля объявляется «политой кровью отцов», которую нужно освобождать и защищать с оружием в руках. Таким образом, мобилизованная история превращается в эликсир насилия, поэтому только негативную оценку заслуживают историки, предоставляющие воинствующему национализму якобы научные аргументы. «Как известно, — иллюстрирует свои выводы Д. Гайер, — войне в Нагорном Карабахе предшествовала длительная война перьев со стороны ученых, ее вели между собой академические институты истории в Баку и Ереване. Когда историки покончили со своей наукой, заговорили “Калашниковы”» (Гайер, 1995, с. 31).

Особую роль в отказе от традиционных моральных норм, терпимости к насилию, готовности оправдывать его высшими соображениями, благом государства Л. Я. Гозман усматривает в так называемой психологии перехода (см.: Гозман, 1995, с. 21). Она складывается под влиянием представлений о современности как временном состоянии, связанном с состоянием перехода от одного типа социального устройства к другому. Поскольку социальные нормы рассчитаны прежде всего на стабильную жизнь, то затянувшаяся «временность» нынешней ситуации делает следование им абсолютно необязательным.

Современное общественное сознание в России характеризуется к тому же высокой степенью моральной демагогии, которую А. А. Гусейнов считает одной из форм апологии насилия (см.: Гу-

134

сейнов, 1995, с. 11). Это подтверждается следующими фактами. Во-первых, общественные цели зачастую формулируются как нарочито неопределенные, акцентированно-возвышенные, заведомо непроверяемые: «Возрождение», «Духовное обновление», «Великая Россия». Подобные масштабы не позволяют думать об отдельной личности. Во-вторых, общественная полемика часто доводится до этического противостояния, до крайней точки, приобретает морально неистовый характер (чего стоят только характеристики, которыми обмениваются оппоненты: «коммуно-фашисты», «предатели» и пр.). В-третьих, нравственно уничтожающие оценки доводятся до глубины бытия; противники не просто плохие люди, а носители дьявольского начала. Таким образом, очевидной становится связь между склонностью российского общественного сознания к моральной демагогии и свойственными ему настроениями озлобленности, вражды, ненависти.