Наиболее полно отмеченные выше особенности учений о непротивлении злу насилием проявились в концепциях XVIII—XIX вв., разработанных протестантскими проповедниками, в частности Адином Балу. В качестве основного текста непротивления он, как и остальные авторы подобных учений, рассматривал изре-

71

чение Христа: «А я говорю вам: не противься злому...» Основным его делает не только то, что оно является корнем самого термина «непротивление»; «им выражается лучше, сильнее, яснее всякого другого такого слова и основное правило, и обязанность, возлагаемая на нас учением нашего Спасителя» (Балу, 1908, с. 20)2. Однако таковым этот текст становится только в случае правильного истолкования, что требует обязательного рассмотрения его контекстов.

Опираясь на них, А. Балу прежде всего прояснил значение центральных слов заповеди — «зло» и «не противься». В силу своей многозначности понятие «зло» может подразумевать во-первых, страдания, вызванные стихийными, а отнюдь не нравственными причинами — пожарами, наводнениями, голодом и пр.; во-вторых, — порок и грех в самом общем смысле; в-третьих, — искушения, причинами которых являются плотские наклонности и страсти людей; в-четвертых, — личные оскорбления и обиды, если последние понимать в смысле «нравственного или физического насилия одного человека над другим», следствием которого «было бы уничтожение или повреждение жизни, физических или умственных способностей, извращение нравственного или религиозного чувства, уничтожение и повреждение общего благосостояния или полного благополучия той личности, над которой сделано означенное нравственное или физическое насилие, причем безразлично, права ли та личность или виновна, вредна или полезна» (17—18). Контекст («Вы слышали, что было сказано прежде: око за око, зуб за зуб...») ясно указывает, какому именно злу запрещает противиться Христос: в связи с остальной речью «слово зло бесспорно означает обиду, нанесенную человеком человеку» (22). Поскольку остальные виды зла не подразумеваются, то противление, усмирение и борьба с пороком, грехом, злыми побуждениями плоти и злыми вожделениями «не только не запрещены, но входят в круг наших обязанностей» (22).

Смысл выражения «не противься» автор выяснил путем соотнесения его с разного рода противлениями, которые применяются против личных обид. Противление может быть, во-первых, пассив-

—————

2Далее цитируется по данному изданию с указанием в скобках страниц.

72

ным, бездействующим; во-вторых, нравственным, деятельным, справедливым, т. е. кротким, но твердым обличением, в-третьих, физическим, деятельным, примиряющим, удерживающим от насилия и оскорбления: в-четвертых, оно может осуществляться по законам возмездия: око за око, зуб за зуб. По замечанию А. Балу, именно последний род противления наиболее распространен, т. е. «первым влечением обиженного будет всегда ответить обидой на обиду». Причину этого он видит не в желании самозащиты (она может быть обеспечена и другими способами) или достижения намеченной цели (это, собственно, ничего не объясняет), а в действии закона природы «Все рождает себе подобное», который распространяется на физический, умственный, нравственный и духовный мир. Им порождены и ветхозаветное «Око за око», и современное. «Отплачу той же монетой!». Переведенные в план поступков, эти чувства таят большую опасность. Насильственное действие ведет к другому такому же. Таким образом, эти насилия вызывают и следуют друг за другом и прекратиться они могут только тогда, когда силы одной из сторон полностью иссякнут. Но даже в этом случае тот, кто оказался слабее, уступит по необходимости, а не по убеждению в своей неправоте. Более того, он затаит злобу и отложит месть до более удобного времени (116—117).

Как следует из контекста, Христос запрещал противление именно четвертого рода, поэтому его слова приобретают следующий смысл: не противься личной обидой — личной обиде, что определяет суть и ограничения учения — воздержание от нанесения обид, тем более — возмездия. Отказ от последнего — средство предупреждения обид; отсюда и предписание подставлять левую щеку в ответ на удар по правой: «лучше подвергнуть себя второй обиде, чем унизить себя до нанесения оскорбления брату» (24). Что же касается остальных родов непротивлений, то, согласно контексту, пассивное непротивление Христом попросту даже не имелось в виду, а деятельное, осуществляемое с целью добра, будь оно нравственным или физическим, не запрещалось.

Выявление раскрытого выше смысла евангельской заповеди позволило А. Балу прийти к заключению о сущности христианского (т. е. изложенного в Евангелиях) непротивления, которое «есть

73

только полное воздержание от нанесения личного вреда, от непротивления обиде — обидой, вреду — вредом, злу — злом. Далее этого непротивление не идет». Само это слово употребляется только в применении к образу действий человека относительно других людей, не затрагивая отношений к животным, предметам и силам природы, и не предполагает совершенного бездействия. Более того, есть случаи, делающие необходимым применение физической силы для предотвращения зла (на дурные поступки способны, например, помешанные, невменяемые, пьяные) — тогда она расценивается как безвредная, благожелательная и благодетельная, а подобный род противления «будет безобиден и благ» (14—15).

Помимо христианского, «первообразного», которому учил Иисус, существуют и иные роды непротивления. С одними из них, например с невольным, называемым обычно пассивным послушанием, христианское непротивление не имеет ничего общего, с другими обретает точки соприкосновения: таково философское (исключающее религиозный аспект и делающее умозаключения из законов природы, целесообразности сущего и необходимости последствий) и сентиментальное (возникающее вследствие внезапного внушения высших чувств). Но отождествлять христианское непротивление с остальными его родами нельзя: все они «не что иное, как искаженные человечеством копии с настоящего» (13—14).

Анализ концепции А. Балу будет неполным без рассмотрения его точки зрения на возможность практического воплощения непротивления, следования ему в повседневной жизни. Действительно, как свидетельствует предполагаемый оппонент автора, это правило представляется крайне трудным даже для самых передовых христиан. Более того, оно людям не по силам, поэтому многие из них могут отвергнуть и христианство в целом как учение, совершенно недоступное для человека.

Ответ, на наш взгляд, заслуживает того, чтобы привести его полностью и в авторской редакции:

...Во-первых, кто судья тому, что возможно и что невозможно, — человек или Бог? Во-вторых, кто может судить о том, что требуется и сколько требуется, — учитель или ученик?.. Имеем ли мы право отказываться от долга, по тому соображению, что уплата

74

по нем кажется трудною?.. Имеем ли мы основание сомневаться в благости и милосердии Бога, и предположить, что Он не принял в расчет сил своих должников и не соразмерил своих к ним требований?.. Можем ли мы урезывать Христову истину с целью размножения поверхностных и неустойчивых последователей его учения?.. Можем ли мы в угоду неверующим, в угоду неискренним исповедникам умалять превечные требования небесного Отца?.. Таким ли путем Христос и его апостолы распространяли учение любви под гнетом презрения и преследования мира? (129).

Эти доводы, особенно их эмоциональная сторона, представляются достаточно убедительными, тем более что апеллируют они к авторитету Бога, явленному Им же примеру и взывают к долгу, который истинные христиане должны стараться исполнять всеми силами: «Бог объявил закон совершенной праведности... Бог повелел применять к делу закон непротивления всем исповедующим его, переданное Христом, учение» (129). Возможность исполнения этого долга напрямую зависит от веры; именно вера в учение Христа, и только она, должна придавать человеку силы для следования его заповедям.

Кроме того, правило непротивления у истинного христианина имеет глубокую и прочную эмоциональную основу — любовь. Для А. Балу она, в продолжение евангельского учения, не естественная привязанность к родным и близким и не сентиментальность, а чистое, просветленное, сознательное убеждение, выливающееся в естественное чувство человеческой благожелательности. Оно действует независимо от внешних влияний и внушает делать добро всем без исключения, не смущаясь даже недостатками своего предмета. Божественно совершенная и простая истина, заключенная в заповеди любви, содержалась еще в ковчеге завета Моисея, но люди не сумели выделить ее из массы постановлений и тем более понять. Христос же, «найдя древний закон... извлек его, покрытого ржавчиною времени и помраченного людским непониманием... и сделал его светочем Божественного учения своего», собой явив «высшее выражение всесовершенной, беспредельной, независимой, безошибочно мудрой, святой любви» (27—30).

75

В обоснование возможностей следования правилу непротивления протестантский проповедник не только уточнил значение и характер связи этого правила с заповедью любви, положенной Христом в основу учения, но и предпринял попытку согласовать его с законами человеческой природы. Согласно концепции А. Балу, таких законов (всемирных, вечных, предопределяющих поведение человеческих существ) — пять: 1) самосохранение (оно побуждает беречь свою особу, обставлять ее наилучшими условиями существования), 2) солидарность (заставляет людей объединяться и вызывает всю гамму общественных отношений), 3) нравственный долг (его трактовка, как отмечалось выше, подразумевает веру в Бога, в его законы, чувство зависимости от его воли), 4) рациональная гармония (разумное согласие), 5) совершенствование (прогресс) (109—110). Оказывается, что учение о христианском непротивлении с этими законами полностью согласно. Действительно, оно предлагает именно то, чего требует самосохранение: абсолютную неприкосновенность жизни, которую «при... возмездии так дешево ценят и так легкомысленно расточают». Именем любви и милосердия умоляя человечество считать себя «одним великим братством», все это учение построено на солидарности. Применение его в жизни означает исполнение нравственного долга, поскольку предполагает «высшее повиновение воле Бога». «На несокрушимой скале нравственных правил» закладывая фундамент умиротворению и гармонии, оно прекращает войны, насилия, обиды, т. е. содействует разумному согласию. Наконец, имея своим основанием разум и нравственное начало, непротивление дает возможность человечеству «прекратить служение своим похотям плоти», доказывая тем самым существование закона прогресса (113—115).

Тем не менее человечество, пребывая в полной уверенности о соответствии своих действий законам природы, прибегало и до сих пор прибегает к грубой силе, противлению обидой и прочим подобным способам, которые А. Балу оценивал как «безумные и извращенные». Вследствие этого общества становятся одержимы «запоем борьбы и возмездия». Основываясь на ложном убеждении о противоречии христианского непротивления естественным законам, они находятся в положении закоренелого пьяницы, уверяющего, что

76

полное воздержание противно его природе, хотя на самом деле его природе противен именно алкоголь. Объединение людей дает возможность совершать насильственные действия сообща, прямо и открыто, при посредстве признанных и уполномоченных вожаков. Договоры и конституции, поддерживающие и допускающие разные формы безусловной обиды и насилия (войны, смертную казнь и т. п.), являются по сути антихристианскими. Нравственно ответственным за каждое насилие является не только правительство, но и всякий присягающий, т. е. связывающий себя обязательством поддерживать (сознательно или вынужденно) данные уложения и законы. Существует лишь одна возможность прекращения этой ответственности — сознательное и полное устранение себя от солидарности с таким правительством (114—115, 24—26). Приходя к подобному заключению, А. Балу рассуждал в русле традиции, заложенной первыми христианами. Как отмечалось, их образ жизни и убеждения были альтернативой по отношению к официальной идеологии.

Анализ рассмотренной концепции позволяет выделить (в дополнение к указанным выше) еще две ее особенности. Во-первых, евангельская заповедь подвергается в них не только трансформации, но и интерпретации, также основанной на контексте и обусловленной своеобразием исходного предписания. Оно определяет лишь общую форму желаемого образа действия, что порождает возможность и необходимость истолкования и конкретизации. Вторая особенность заключается в определении места заповеди непротивления в ряду других: ей придается первостепенное значение. Так, по словам А. Балу, «учение это [о непротивлении] существеннейшая часть проповеди Христа... краеугольный камень, на котором построен весь свод нравственных обязанностей» (114).

Итак, ряд особенностей протестантизма как направления христианства обусловил появление в его русле учений о непротивлении. Официальное православие по сравнению с ним с самого начала своего возникновения оказалось, по выражению В. М. Иванова, «привязанным к государственной колеснице» (Иванов, 1991, с. 57). Особенно ярко это проявилось в России: в ходе реформ Петра I было отменено патриаршество и образована Духовная коллегия, или

77

Синод (1721), во главе со светским лицом, что означало полное подчинение духовной власти светской. Зависимость православной церкви от государства имела по крайней мере два следствия: 1) необходимость со стороны церкви оправдывать официальное насилие и 2) преследование государством религиозного инакомыслия. Следует отметить, что эти следствия имели не только негативный характер. Известна, например, патриотическая позиция, которую занимала церковь во времена татаро-монгольского нашествия, благословляя русских на борьбу с захватчиками. В целом же как официальная православная вера, так и появляющиеся в ее русле ереси не вносили в становление концепции ненасилия столь ощутимого вклада, как протестантизм.