• Рассказывали об авве Геласии: «Имел он книгу в коже, стоющую восемнадцать златниц, в которой написан был весь Ветхий и Новый Завет. Книга лежала в церкви, чтобы мог читать ее всякий желающий из братий. Один брат, странник, пришел посетить старца и, увидев книгу, покусился на нее. Он украл ее и ушел. Старец, хотя и узнал об этом, не погнался за братом, чтобы взять его. Брат пришел в город и искал, кому бы продать книгу; и когда нашел человека, желающего купить ее, то назначил ей цену в шестнадцать златниц. Желавший купить сказал брату: “Дай мне ее прежде, я узнаю о ней и тогда отдам тебе эту цену”. Брат отдал книгу. Тот, взяв ее, принес к авве Геласию показать ему и сказал о цене, какую назначил продавец. Старец говорит ему: “Купи эту книгу; она хороша и стоит назначенной цены”. Но покупавший, возвратясь, сказал продавцу иначе, а не так, как говорил старец: “Вот я, — сказал он, — показывал ее авве Геласию, и он сказал мне: ‘Книга дорога; она не стоит назначенной тобою цены’. Брат, услышав это, спросил: “Ничего тебе еще не говорил старец?” — “Ничего”, — отвечал тот. Тогда брат сказал: “Теперь уже не хочу продавать книгу”. Мучимый совестию, он пошел к старцу, признался ему и просил его взять книгу назад; но старец не хотел брать. Тогда брат говорит ему: “Если ты не возьмешь ее, я не буду иметь покоя”. Старец отвечал: “Если не можешь быть спокойным, то я беру книгу”. Брат, получив назидание от поступка старца, жил с ним до самой кончины своей».

2. Один старец, монах, живший близ Никополя, после себя оставил авве Геласию келью с окружающим ее полем. Но какой–то крестьянин Ваката, знаменитого тогда в Никополе Палестинском, родственник умершего старца, пришел к этому Вакату и просил его взять то поле, как бы долженствовавшее по законам к нему перейти. Вакат, как человек сильный, покушался самовольно отнять поле у аввы Геласия; но старец, не желая отдать монашеской кельи мирянину, не уступал. Вакат подстерег, когда рабочий скот аввы Геласия перевозил маслины с доставшегося ему поля, силою увел его, взял маслины в свой дом и едва, и то с бранью, отпустил скот с его упряжью. Блаженный старец совсем не присвоял себе плодов, а только не уступал во владение поля по сказанной причине. Вакат, раздраженный против старца и побуждаемый другими нуждами (ибо любил судиться), отправляется в Константинополь, путешествуя пешком. Проходя через Антиохию, где тогда святой Симеон сиял как великое светило (потому что был более, нежели обыкновенный человек), Вакатуслышал о делах его и, как христианин, пожелал видеть святого. Святой Симеон, увидев со столпа Вака– та, только взошедшего на монастырь, спросил: «Откуда ты и куда идешь?» Вакат отвечает: «Я из Палестины и иду в Константинополь». — «А зачем?» — спросил святой Симеон. — «По многим нуждам, — отвечал Вакат, — надеюсь по молитвам твоей святости возвратиться назад и припасть к святым стопам твоим». Святой Симеон отвечает ему: «Жалкий человек! Ты не хочешь признаться, что идешь против человека Божия; но не будет тебе счастья, и ты не увидишь более твоего дома. Итак, если ты послушаешь моего совета, то спеши отсюда к нему, раскайся пред ним, ежели только живым дойдешь до места». Вакат тотчас впал в горячку, и бывшие с ним, положив его на носилки, спешили, по слову святого Симеона, достигнуть страны своей, чтобы раскаяться пред аввою Геласием. Но пришед в Вирит, он скончался, не увидав дома своего, по предсказанию святого. Сын его, по имени также Вакат, по смерти своего отца об этом рассказывал многим людям, достойным вероятия.

3. Многие из учеников аввы Геласия рассказывали о нем еще следующее. Однажды принесли братии рыбу. Повар, изжарив ее, отнес монастырскому ключнику Ключник по какой–то нужде вышел из кельи. Оставив рыбу в сосуде на полу, он велел мальчику, прислужнику блаженного Геласия, стеречь ее до того времени, как он возвратится. Мальчик разлакомился и без пощады начал есть рыбу. Ключник, вошед и увидя, что мальчик сидит на полу и ест рыбу, в негодовании неосторожно толкнул его ногою. По какому– то действию мальчик поражен был смертельно и, испустив дух, умер. Ключник, объятый страхом, положил его на свою постель и покрыл, а сам, прибежав, пал к ногам аввы Геласия и рассказал ему о случившемся. Старец, запретив сказывать о том кому–либо другому, велел ему вечером, когда все успокоятся, принести мальчика в предолтарие, положить перед жертвенником, а самому уйти. Старец пришел в предолтарие и стал на молитву. Когда настал час ночного псалмопения и собрались братия, старец вышел, а за ним шел мальчик. О деле сем никто не знал при жизни старца, кроме его самого и ключника.

4. Не одни только ученики аввы Геласия, но многие часто посещавшие его рассказывали о нем следующее. Во время Вселенского Собора в Халкидоне Феодосий, один из первых защитников Диоскорова раскола в Палестине, предупреждая других епископов, уже намеревавшихся возвратиться к своим Церквам (а он был в Константинополе, изгнанный из своего отечества за всегдашние вмешательства в возмущения), бросился в монастырь к авве Геласию и говорил, будто Собор утвердил учение Нестория, — думая таким образом увлечь святого на помощь своему обману и расколу. Старец, по внешности сего человека и по разумению, свыше ему дарованному, проникнув злое намерение Феодосия, не увлекся на сторону сего отступника, как тогда сделали почти все, но отослал его с бесчестием, как и прилично было. Он вывел на средину мальчика, которого воскресил из мертвых, и с важным видом сказал Феодосию: если ты хочешь рассуждать о вере, то вот он будет тебя слушать и говорить с тобою; а мне недосуг слушать тебя. Феодосий, пристыженный такими словами, устремился в святой град и там под видом ревности по Боге увлекает на свою сторону все монашество, увлекает также и бывшую в то время там царицу и таким образом при ее содействии силой занял Иерусалимский престол, предвосхитив его убийствами и другими нечестивыми и противозаконными делами, о которых еще и ныне помнят многие. Получив власть и достигнув своей цели, он рукоположил множество епископов, отнимая в то же время престолы у епископов, еще не возвратившихся. Тогда он призывает и авву Геласия, приводит его в храм, лаская и вместе устрашая. Когда старец вошел в храм, Феодосий говорит ему: «Произнеси анафему на Ювеналия». Нимало не устрашившись, Геласий отвечал: «Я не знаю другого епископа Иерусалимского, кроме Ювеналия». Феодосий, опасаясь, чтобы и другие не стали подражать благочестивой ревности его, велел с бесчестием выгнать его из церкви. Последователи раскола Феодосия взяли старца, обложили его со всех сторон дровами и грозили сжечь его; но, видя, что он не боится и не страшится сего, и опасаясь возмущения народного, потому что Геласий был в большой славе (все же это происходило по Божию Промыслу), без всякого вреда отпустили мученика, который уже сам себя принес Христу во всесожжение.

5. Сказывали об авве Геласии, что он еще с юности проводил бедную и пустынническую жизнь. В это же время и в тех же местах весьма многие вели одинаковую с ним жизнь. Мевду ними был один старец самый простой и бедный, который жил до смерти своей в уединенной келье, хотя в старости своей имел учеников. Он до конца жизни соблюдал то подвижническое правило, чтобы не иметь двух хитонов и не заботиться со своими учениками о завтрашнем дне. Когда авва Геласий при помощи Божией устроил общежительную обитель, жертвовали ему большими полями и заводил он также для нужд общежития рабочий скот и волов, ибо Тот, Кто древле внушил святому Пахомию устроить общежительную обитель, помогал и авве Геласию во всем устроении монастыря. Вышеупомянутый старец, искренно любящий Геласия, видя его в сих занятиях, сказал ему: «Боюсь, авва Геласий, чтобы ум твой не прилепился к полям и прочему имуществу общежития». Авва Геласий отвечал ему: «Скорее ум твой прилепится к шилу, которым ты работаешь, нежели ум Геласия к стяжаниям».

6. Рассказывали об авве Геласии, что, будучи часто возмущаем помыслами, побуждавшими его удалиться в пустыню, в один день он сказал ученику своему: «Сделай милость, брат, потерпи, если что я сделаю, и не говори со мною ни о чем в продолжение сей недели!» Он, взяв пальмовую палку, начал ходить по монастырскому двору; утомившись, садился на несколько времени, а потом, встав, опять ходил. Когда настал вечер, он говорил своему помыслу: «Странствующий по пустыне не хлебом питается, но травою; а ты по немощи своей сеешь небольшой овощ». Сделав так, он опять говорит помыслу: «Пустынник спит не под кровлей, а на открытом воздухе; и ты так сделай». После сего он ложится и спит на дворе. Когда ходил таким образом по монастырю три дня, вечером вкушал немного цикория, а ночью спал под открытым небом, — авва утомился. Тогда, укоряя по– мысл, возмущавший его, он обличил его так: «Если не можешь совершать дел пустынных, то сиди в своей келье, постоянно оплакивая грехи свои, и не вдавайся в обман. Око Божие везде видит дела человеческие; ничто не скрывается от него, и оно знает делающих доброе».