Сколько недоумѣній, споровъ, ожесточенныхъ нападковъ вызвали послѣднія строки «Двѣнадцати» Александра Блока.

И какъ будто признался поэтъ. Правда, прельщенъ былъ его умъ, и сердце соблазнилось. Покаянный стонъ слышится въ стихотворномъ письмѣ къ Leo Ly. Можетъ быть оттого, что просто «не сразу все понялъ и не сразу все постигъ»; на самомъ дѣлѣ перебѣгалъ соратникъ Дмитрія Донского черезъ Непрядву въ станъ враговъ «съ раскосыми и жадными глазами». Но именно отъ тѣхъ послѣднихъ строкъ своихъ «Двѣнадцати» онъ не отрекся. Напротивъ. Настаивалъ на своемъ прозрѣніи: да, это Христосъ виднѣется вдали, за Христомъ идетъ Русь — черезъ снѣжные сугробы большевизма, черезъ голодъ и братоубійственную брань, черезъ горчайшую сладость искупленія:

Грядетъ — уже грядетъ — не лгу Христосъ.

— И въ древнемъ храмѣ будемъ мы молить съ тобой колѣносклонно, чтобъ Дѣва Мать изъ тяжкой тьмы взяла насъ въ садъ свой благовонный…

На грани мы. Никогда не металась такъ душа въ трепетѣ между невѣріемъ и вѣрою отцовъ.

I. Урокъ Собора въ Карловцахъ.

Значеніе Собора затуманено нашумѣвшимъ политическимъ его постановленіемъ. Но только не въ немъ вовсе дѣло, а при свѣтѣ его еще яснѣе выступаетъ суть. Она только церковная.

Ну да, сжилось высшее русское духовенство съ «петровскимъ официромъ», властнымъ прокуроромъ Святѣйшаго Синода. Церковь сама стала ощущать себя однимъ изъ бюрократическихъ вѣдомствъ. Владыкъ прельстило сановничество. Они поддались искушенію. И вотъ ,въ наши бурные годы, бѣженцами изъ своихъ епархій, за границей, по застарѣлой привычкѣ, жмутся къ другимъ такимъ же какъ они бывшимъ вѣдомственнымъ сановникамъ и ко всему бѣжавшему чиновничеству. Не хватало ни мужества, ни глубины пониманія, чтобы прозрѣть. Отсюда и дѣло Собора невольно, по застарѣлой уже привычкѣ, не рѣшились повести иначе, какъ въ сопряженности съ «вѣдомственными» людьми. Пригласили ихъ сверхъ выбранныхъ отъ только что возникшихъ около посольскихъ церквей приходовъ. Черезъ эту то приоткрытую дверь и проникли на Соборъ руководители Рейхенгалльскаго монархическаго съѣзда. Не всѣ, конечно. Многіе явились и представителями приходовъ. Но и тамъ вѣдь дѣло обстояло также. Церкви эта недавно только что сами были цѣликомъ вѣдомственными естественно, что тамъ вѣдомственные люди оказались ближе, желаннѣе, болѣе свои. И вклинился еще и оттуда въ Соборъ Рейхенгалль. Прошло предложенное Марковымъ II монархическое постановленіе.

Оно обсуждалось однако лишь въ самые послѣдніе дни Собора. когда главное и основное, то, что дѣйствительно составляетъ важное событіе, уже завершилось: Соборъ цѣликомъ призналъ начала Московскаго Собора 1917 года. Выработано было устройство мѣстныхъ церквей на новыхъ выборныхъ началахъ.

Какъ же могли одни и тѣ же люди совершить одновременно и въ томъ же составѣ такія два взаимно исключающія дѣла? Вѣдь не будь революціи и останься въ силѣ прежняя монархія, не было бы Собора, и нельзя бы было даже и думать серьезно о Соборѣ въ Москвѣ и тѣмъ болѣе о возвращеніи русской церкви къ патріаршеству. Надо ли настаивать на этомъ несомнѣнномъ положеніи? А если это такъ, что значитъ монархическое постановленіе? Вѣдь оно въ противорѣчіи, совершенно зіяющемъ и не подлежащемъ никакому сомнѣнію, противорѣчіи съ подчиненіемъ себя началамъ Московскаго Собора 1917 г.

Нѣсколько подробностей освѣтятъ создавшееся положеніе.

Когда предлагалъ Марковъ II свою широковѣщательную, ничего и не говорившую по существу резолюцію съ неопредѣленнымъ обращеніемъ къ дому Романовыхъ, — значительное число, по преимуществу священнослужители, воздержались отъ голосованія. Ихъ было 32 изъ 85 присутствовавшихъ. Цифра интересная, если принять въ соображеніе, что владыками было приглашено лично на съѣздъ около 30 разныхъ бывшихъ сановниковъ, разумѣется, членовъ Рейхенгалля. Они и дали большинство. А отъ имени меньшинства, т. е. воздержавшихся, говорилъ не кто иной, какъ владыка Беньяминъ, епископъ арміи генерала Врангеля. При этомъ въ его воодушевленномъ словѣ нѣсколько разъ прозвучало: «Воля народа», «Богъ и народъ». Чувствовался совсѣмъ иной и новый пафосъ, именно такой, который совпадалъ бы съ духомъ началъ Московскаго Собора.

Меньшинство только воздержалось, и воздержавшіеся оказались все–таки сравнительно немногочисленны, даже и исключивъ сановниковъ. Но могъ ли Соборъ не быть правымъ по настроенію, весь цѣликомъ и помимо приглашенныхъ людей вѣдомствъ? Воздержавшіеся батюшки, конечно, тоже правые. Какіе же еше? Неужели можно на одну секунду предположить, что они могли бы быть республиканцами? И вотъ политически правый по основному составу, а съ искусственнымъ введеніемъ цѣлой трети членовъ Собора властью владыкъ, еще и самый, что ни на есть крайній правый, тѣмъ не менѣе, несмотря на неминуемое тяготѣніе своихъ участниковъ къ прежнему бюрократическому укладу и жизни, и церкви, этотъ–то нарочито подобранный, въ нарочитой средѣ и обстановкѣ возникшій Соборъ въ Карловцахъ подчинился началамъ Московскаго Собора, и значительная часть его участниковъ, священнослужителей, ясно сознавала всю несовмѣстимость, все непреодолимое противорѣчіе, какія немедленно должны возникнуть, если только вмѣшается въ дѣло политическая реакція.

Часто приходится слышатъ о какихъ–то «пріобрѣтеніяхъ революціи». О, если и тутъ не бояться внутренняго противорѣчія, тогда конечно; отрицательныхъ пріобрѣтеній сколько угодно, разрушено до основанія все: монархія, Дума, Учредительное Собраніе, промышленность, народное хозяйство, правосознаніе, сословія, единство государства, все, все, включая сюда и соціализмъ; даже самый большевизмъ, признавшій себя открыто разлагающимся трупомъ, долженъ быть причисленъ къ этой парадоксальной категоріи отрицательныхъ пріобрѣтеній революціи! А что взамѣнъ? Вѣдь и тѣ 25 проц, частновладѣльческой земли, которые революція должна была непосредственно передать крестьянамъ, остались въ какомъ–то неопредѣленномъ положеніи, въ пустѣ и тунѣ, и падутъ, чтобы ихъ судьбу опредѣлили какія цибудь аграрныя реформы. Но ихъ нѣтъ. Даже проектовъ нѣтъ, потому что разрушены той же революціей и всѣ до единой нѣкогда существовавшія соціально–политическія партіи. Развѣ, если рѣшиться называть вещи ихъ именами, не должны старые революціонеры прежней Россіи счесть себя революціонерами стараго режима, а отсюда совершенно такими же бывшими людьми, какъ и бывшіе губернаторы?

Одна церковь православная не только устояла, но — что я считаю въ высшей степени знаменательнымъ — обновилась, возсіяла въ мученичествѣ и творчествѣ, какъ въ сознаніи русскаго народа· и его интеллигентныхъ силъ, такъ и въ своемъ собственномъ отвлеченномъ и положительномъ бытіи.

Таковъ наглядный урокъ Собора въ Карловцахъ. Онъ новое подтвержденіе и яркій показатель жизненности религіознаго творчества, проявленнаго Московскимъ Соборомъ 1917. Нѣтъ единой Россіи, но съ возникновеніемъ русской митрополіи за границей русская православная церковь — едина и обновлена въ своемъ единствѣ.

Вотъ, въ самомъ дѣлѣ, доподлинное пріобрѣтеніе революціи.

По затверженной, отравившей умъ привычкѣ разсуждать, не одни марксисты, но и ихъ самые непримиримые противники, точно и они увѣровали въ экономическій матеріализмъ, какъ рѣшающій соціологическій факторъ, причины и послѣдствія великой войны разсматриваютъ исключительно съ точки зрѣнія государственнаго хозяйства. Тотъ начавшійся со среднихъ вѣковъ процессъ образованія національныхъ государствъ, который эта война закончила, упорно замалчивается, хотя онъ такъ ясенъ и такъ несомнѣненъ. Тоже самое относительно вышедшей изъ войны революціи. Въ ней не хотятъ видѣть ничего кромѣ политики и соціальнаго броженія. Но революція эта — по крайней мѣрѣ въ Россіи— великое религіозное явленіе. Мы поистинѣ подошли къ новой эрѣ, новымъ судьбамъ православія, къ его возрожденію, къ благовѣстительсгву его еще не вполнѣ выявившагося лика святого, перевернулась страница церковной нашей исторіи, можетъ быть, даже земного бытія всего христіанскаго міра.

II. Послѣ ста лѣтъ религіозныхъ исканій.

Какъ только сталъ выходить въ Лондонѣ «Колоколъ», немедленно посыпались къ Герцену изъ Россіи письма: «зачѣмъ вы хотите заставитъ русскій народъ дать міру соціализмъ?» А Апполонъ Григорьевъ, вдумываясь въ новыя, взволновавшія русскіе умы передовыя теоріи, назвалъ ихъ всѣ вообще, какія только несетъ народу русская интеллигенція, «идоломъ неумолимо жаднымъ». Было ли это предчувствіемъ? Вѣрнѣе просто правильной оцѣнкой. Тогда въ 50–ыхъ годахъ какъ было предвидѣть, какою кровавой мертвящей дѣйствительностью окажутся когда нибудь взваленныя на плечи русскому народу мучительныя усилія въ угоду вотъ этому «идолу неумолимо жадному» — теоріямъ. Даже неудержимое, растревоженное, больное воображеніе Достоевскаго, когда онъ возненавидѣлъ передовыя идеи и въ особенности тѣ «математическія головы», изъ которыхъ онѣ выходятъ, придумалъ для нихъ преступленія, кажущіяся теперь ребячествомъ; вѣдь, что такое убійство ростовщицы или Шатова или даже старика Карамазова своимъ незаконнымъ сыномъ передъ окровавленнымъ трупомъ искалѣченной Россіи? Можетъ быть, одинъ Гоголь, потому что мучилась его душа, перемалываясь въ мучицу между жерновами человѣческихъ и божескихъ началъ, предвидѣлъ, усмѣхнувшись сквозь слезы, куда занесетъ, громыхая бубенцами разскакавшаяся русская тройка, и сознательно вторилъ ему передъ смертью, уже продѣлавъ весь опытъ своей души, Достоевскій, когда завѣщалъ намъ свое страшное: «на меньшемъ мы не остановимся»…

Ровно сто лѣтъ тому назадъ въ 1822 году вышелъ: «Plan des travaux necesaires pour reorganiser la societe» Огюста Конта, гдѣ заключалась эта скала восхожденія человѣчества отъ оказавшейся ей болѣе ненужной, отброшенной ею религіи, черезъ блужданіе метафизики къ положительному знанію. И поползла, разросталась, клубилась, какъ комъ перекати поля, эта теорія все дальше на востокъ и сѣверъ, туда въ это чудовищное вмѣстилище всѣхъ западныхъ идей — Россію. Безостановочно перебирался комъ, то застрѣвая, то торопясь по глади черезъ «молодую Германію», черезъ естествоиспытательскій матеріализмъ, черезъ Спенсера и Милля, черезъ соціализмъ Маркса и Энгельса, черезъ детерминизмъ явленій и всякіе возвраты къ Канту и гегельянству, пока наконецъ, вспыхнувъ, не. разгорѣлся пожарищемъ. Вѣдь всѣ самыя мрачныя преступленія и самыя свѣтлыя чаянія всего человѣчества искупаетъ теперь Россія и когда еще искупить.

И не въ соціализмѣ тутъ дѣло, а именно въ опьяняющемъ, зачаровавшемъ надеждами и забвеніемъ ядѣ, контовскаго и послѣ контовскаго позитивизма съ его требованіемъ безбожія.

Что соціализмъ? Только пугаются противники соціализма его неразрывной связью съ отрицаніемъ Бога, отечества, семьи, морали… а если они — русскіе, ищутъ при этомъ заступничества у Достоевскаго, заставившаго именно вотъ такъ, какъ на безбожіе, смотрѣть на соціализмъ своего Алешу Карамазова. Правда, Марксъ и Энгельсъ настойчиво требовали отъ своихъ послѣдователей атеизма и измѣны родинѣ; прочь отечество, прочь вѣру отцовъ! ·— кричалъ сгоряча Коммунистическій Манифестъ 1847 г.; но вѣдь уже давнымъ давно больше четверти вѣка, какъ нѣмецкій соціализмъ отказался отъ споровъ съ религіей. Объ этомъ достаточно краснорѣчиво свидѣтельствуетъ знаменитый 0–ой пунктъ «эрфуртовской программы», который Бебель рѣшительно бралъ подъ свое покровительство, каждый разъ какъ какая нибудь горячая голова старалась вернуть соціалистовъ къ юношеской нетерпимости Маркса и Энгельса. И тоже самое и относительно измѣны отечеству. И это оказалось вовсе не нужнымъ и даже совершенно лишнимъ нѣмецкимъ соціалистамъ, даже настолько, что лозунгъ: у пролетаріевъ нѣтъ отечества, выродился въ нѣкій задорный парадоксъ, а министръ, соціалистъ, у власти во время міровой войны, поступалъ строго патріотически. Но еще яснѣе обстоитъ дѣло, если обратиться къ соціалистамъ той страны, гдѣ соціализмъ всего старше, къ Англіи. Тамъ требованіе атеизма ни разу и не прозвучало, а что и говорить о томъ, чтобы англійскій соціалистъ вздумалъ отказаться отъ чести принадлежать къ Соединенному Королевству. Больше. Безъ малѣйшаго уклона въ сторону такъ наз. христіанскаго соціализма, члены обновившейся «оксфордскимъ движеніемъ», вернувшимъ къ обрядамъ «Высокой Церкви», организующіеся въ Оксфордѣ вокругъ Дома Пыози, завѣдомо въ интересахъ церкви, какъ они ее понимаютъ, т. е. традиціонной Англиканской Церкви, порвавшей съ Римомъ, но считающей себя католической, т. е. отнюдь не диссиденты, уже много лѣтъ стремятся въ области соціальной политики воспользоваться наставленіями соціализма въ своей муниципальной дѣятельности.

Не соціализмъ страшное въ западномъ перекати–полѣ, зажегшемъ въ Россіи безумно–разбушевавшійся пожаръ, а именно: послѣдовательное проведеніе контовскаго или хуже послѣ–контовскаго безбожія, это сумасшедшее отодвиганіе вѣры въ Бога куда–то назадъ въ дикое варварство, якобы уже ненужное человѣчеству, такое, что люди будто съ пользой для себя его перебороли и отвергли. Соціализмъ лишь втянулся сюда, его лишь катило, прихвативъ за собой нечестивое перекати–поле.

Теорія Огюста. Конта о трехъ періодахъ: религіозномъ, метафизическомъ и, наконецъ, новомъ и главномъ научномъ, — первая вспышка охватившаго передовое общество увлеченія научнымъ знаніемъ, подзадореннаго возрожденіемъ раціонализма вѣка просвѣщенія и усталостью отъ головоломныхъ построеній нѣмецкаго идеализма. Біологія, химія, первыя техническія открытія, молодая еще экономическая наука, соціологія, опытное знаніе, лабораторіи и кабинеты естествоиспытателей, — голова шла кругомъ, и возникъ какой–то паѳосъ надеждъ на всемогущество человѣка; вотъ, вотъ наступитъ это «конечное» или «высшее» состояніе человѣческаго общества, сильное пріобрѣтенными знаніями, — оно все устроитъ и все наладитъ. А при первыхъ раскатахъ еще разъ въ 40–хъ годахъ поднимавшейся революціонной волны, что мудренаго, если экономистъ — Карлъ Марксъ сталъ предчувствовать наступленіе соціалистическаго рая земного. Фейербахъ уже перестроилъ гегельянство на новый, вплотную подошедшій къ позитивизму Огюста Конта ладъ. Такой–же грядущей и ближущейся представилась ему тогда и «послѣдняя стадія исторіи человѣчества», мерещившаяся Гегелю, какъ окончательное осуществленіе его мудрыхъ предначертаній. Тутъ въ этой кутерьмѣ революціонныхъ чаяній, научныхъ вдохновеній, младенческаго преувеличенія знаній и родилась религія безъ религіи, съ раемъ здѣсь на землѣ и уже, конечно, безъ Бога.

Гордо и съ увѣренностью заявилъ тогда Карлъ Марксъ, что приближается «царство свободы».

Какой свободы, отчего свободы? Терминъ восходитъ еще къ Конту и значеніе его моральное: свобода вѣдь означаетъ здѣсь отвергаемую детерминизмомъ свободу воли. Царство свободы такое, которое осуществится безъ принужденія и этихъ мѣшающихъ ей внѣ ея постановленныхъ детерминизмомъ, основанныхъ на необходимости, законовъ бытія. Законы бытія станутъ послушны; въ ихъ осуществленіи не будетъ уже тайны; между управленіемъ бытіемъ и его предвндѣніемъ ставится знакъ равенства, и отсюда не только незачѣмъ отказываться отъ заманчиваго понятія о свободной волѣ, заимствованнаго изъ старинной моральной философіи, но и опредѣлить ея сущность удастся въ полномъ согласіи съ охватившимъ научнымъ и революціоннымъ оптимизмомъ. «Свобода воли — учитъ Энгельсъ — не что иное, какъ способность разрѣшить задачи данными знаніями» или — «свобода состоитъ въ вытекающей изъ познанія естественной необходимости нашей власти какъ надъ нами самими, такъ и надъ всей внѣшней природой».

Кто же будетъ Моисеемъ человѣчества, чьимъ жезломъ разсѣчется море бѣдствій, чтобы дать доступъ въ обѣтованное царство свободы? Огюстъ Контъ въ своемъ юношескомъ оптимизмѣ представлялъ себѣ, что «избранная часть человѣчества уже приближается къ соотвѣтствующему его природѣ общественному строю». Мысль аристократическая. И это понятно, разъ вся надежда на систематизацію науки, неминуемо творческая роль должна выпасть на долю и стать обязанностью избранныхъ, малой кучки ученыхъ, т. е. умственныхъ аристократовъ.

Иначе у Маркса. Вотъ тутъ вцѣпляется въ западное перекати–поле марксизмъ, принявшій видъ стройной теоріи, но если приглядѣться, — какъ Арлекинъ, весь изъ обносковъ: гегельянство, позитивизмъ, Фейербахъ и французскіе соціалисты. Но вцѣпился крѣпко, не оторвать. Главное вовсе не своими принципами классовой борьбы, желѣзнаго закона заработной платы, трудовой цѣнности, потребностей производства и т. д., т. е. не своей научной основой, а именно философской арлекинадой. Пестрота же системы требовала невозможнаго. Надо было сочетать рабочее движеніе, т. е. пролетаріатъ, съ представленіемъ о свободной волѣ. Какъ это сдѣлать? Оторвать пролетаріатъ отъ детерминизма явленій, вообразить его свободнымъ отъ законовъ необходимости, вообразить себѣ не реальный пролетаріатъ, уже организовывавшійся въ трэдъ–юніоны и требовавшій себѣ права голоса въ народоправствѣ, т. е. англійскій, нѣмецкій, французскій пролетаріатъ, а такой, о которомъ, назвавъ его «сознательнымъ», можно было заявить, что у него нѣтъ отечества, нѣтъ и не нужно ему государства, нѣтъ у него, превзойдена имъ религія. Для этого надо было еще выдѣлить его теоретически и обосновавъ по возможности научно изъ того третьяго сословія, къ которому онъ принадлежалъ вмѣстѣ съ буржуазіей; у пролетарія не должно· быть собственности, а значитъ онъ и не буржуазія. Такъ получилась чистая абстракція, человѣкъ внѣ государства, внѣ собственности, внѣ отечества, внѣ класса или что тоже особый высшій классъ или надъ–классъ, уже и не человѣкъ, а нѣчто особое: «человѣкъ, какъ родовое понятіе» — человѣкъ — богъ. Онъ, легкій, какъ перышко, выхваченный изъ детерминизма явленій, изъ всѣхъ давящихъ на человѣка соціологическихъ законовъ, традицій, переживаній, чувствъ и понятій, этотъ «человѣкъ, какъ родовое понятіе» совершить вожделѣнный подвигъ созданія рая земного, подвигъ, который Марксъ и Энгельсъ назвалъ неуклюжимъ и немного комическимъ выраженіемъ «прыжокъ въ царство свободы» — рай земной.

Положительная наука упорно повторяла, что интересуется лишь вопросомъ: «почему». Всякій запросъ о «цѣлесообразности» она отвергала, какъ пережитокъ религіозныхъ или метафизическихъ понятій. Марксизмъ напротивъ — и тутъ новое, что онъ внесъ, — заявилъ, что экономическій факторъ въ судьбахъ человѣчества не только преобладаетъ надъ всѣми остальными, но онъ то и есть основной двигатель и главная причина всѣхъ міровыхъ совершеній. Прочь плюрализмъ причинности. Онъ происходить именно отъ нагроможденія различныхъ: «потому–что» и «такъ какъ», не достигая, т. е. какъ бы не дерзая достигнуть представленія о «цѣли», поставить смѣло на очередь вопросъ: «для чего». Когда марксисты говорятъ, что не идеи правятъ міромъ, а потребности, они этимъ самымъ ясно и отчетливо выдвигаютъ «цѣлесообразность» въ ходѣ развитія общества. Эволюція его — не только закономѣрна, но и цѣлесообразна, она не фатумъ, смыслъ коего далекъ отъ человѣческаго пониманія, нѣтъ, цѣль ея — человѣкъ, его потребности, его благо, удовлетвореніе его воли, т. е. свобода. Эволюція человѣчества цѣлесообразна, а значитъ, — и я сознательно употребляю это слово — она предопредѣлена. Кѣмъ? волей «человѣка, какъ родовое понятіе», отождествленнымъ съ пролетаріемъ.

Этимъ–то уже далеко заходящимъ за предѣлы экономики, хотя и иррелитіознымъ, но въ то же время и ирраціональнымъ, а, стало быть, носящимъ въ себѣ всѣ признаки религіознаго исканія, представленіемъ о внѣ — или — надъ классовомъ, внѣ — или — надъ — государственномъ, внѣ — или — надъ національномъ «человѣкѣ, какъ родовомъ понятіи» — человѣкѣ или человѣкѣбогѣ или вѣрнѣе цѣломъ классѣ людей–боговъ, — чѣмъ стать такъ легко, стоитъ признать апостольство Маркса и Энгельса, — этимъ, а не чѣмъ другимъ, впился такъ цѣпко марксизмъ въ мчавшееся съ запада на востокъ сумасшедшее перекати–поле.

Но пока спорили и ссорились между собою послѣдователи и противники Маркса и Энгельса, въ накуренномъ залѣ стараго кафэ Бауэра въ уголку тихо сидѣлъ незамѣтный домашній учитель Максъ Штирнеръ и задумывалъ свою книгу «Одинокій и его собственность»[39]).

Разногласіе Штирнера съ учениками Маркса вовсе не въ томъ, что онъ индивидуалистъ, а они коллективисты. Совсѣмъ нѣтъ разногласія. Уэльсу во время пребыванія въ Россіи смертельно захотѣлось побритъ Карла Маркса. Не надо. Штирнеръ — побритое лицо обоихъ Маркса и Энгельса. Оно оборотная сторона медали, которую тщательно скрываютъ послѣдователи. Оттого не къ чему становиться ученикомъ Штирнера. И безъ всякаго ученія или ученичества, во всѣхъ складкахъ платья самаго пламеннаго марксиста, посколько онъ, вѣдь, разумѣется, не чистая отвлеченность, притаился и дразнится Штирнеръ, ибо если на самомъ–то дѣлѣ отнять отъ человѣка и государство, и родину, и религію, то получится именно вотъ такой одинокій и не спасетъ его отъ одиночества никакая принадлежность къ партіи. А собственность? Боже мой! Да развѣ существуетъ въ мірѣ хоть одинъ марксистъ, у котораго не было бы, какъ у Штирнера, собственной связки книгъ и тощаго чемодана съ парой бѣлья и воскреснымъ платьемъ?!

Такъ про себя или громко, втихомолку или во всеуслышаніе кричатъ или шепчатъ и безъ всякаго Штирнера, — онъ только имѣлъ еще смѣлость отнести въ типографіи листки, на которыхъ написалъ объ этомъ — кричатъ и шепчатъ свое: «а я!» Страшный, зловѣщій крикъ или шопотъ, когда онъ вырывается изъ живой груди человѣка безъ государства и безъ отечества, и еще не только безъ религіи, но признавъ въ безуміи своемъ себя человѣкомъ–богомъ, родовымъ понятіемъ обоготворяемаго человѣка. Знаемъ мы, давно знаемъ этотъ крикъ и шопотъ, этотъ звѣрскій крикъ освободившагося на свою собственную волю, совершающаго свое свободное хотѣніе человѣка, провозгласившаго: я, только я самъ себѣ законъ, себѣ самому мораль или правило поведенія. Знаемъ изъ «Бездны» Леонида Андреева, когда бросились въ предмѣстья Москвы выкинутые изъ всѣхъ путъ человѣческаго строительства люди, бросились на дѣвушку, чтобы изнасиловать ея тѣло и душу, на дѣвушку, мечтавшую въ разговорѣ со студентомъ о славномъ лучшемъ будущемъ человѣчества, Человѣчества, — я вѣдь «Человѣкъ это звучитъ гордо», — бросились съ неистовымъ скрежетомъ: А я! а я! бросились одинъ, другой, скопомъ и по одиночкѣ…

И вотъ теперь, да теперь, открылась правда, ставшая явью, о марксизмѣ, какъ религіи Человѣка; брошюры и рѣчи, научныя выкладки на бумагѣ и на показъ, а на самомъ дѣлѣ — жадное, безбожное, дикое, первобытное, грозное и тупое, ринувшееся съ крикомъ: А я! бѣлокурое, или какой тамъ еще масти, животноечеловѣкъ, звѣриный богъ. Откуда это озвѣреніе? Оттого что вырваны изъ сердца, не стало ихъ — ни родины, ни государства, ни собственности, кромѣ потяжелѣвшихъ, нѣкогда тощихъ чемодановъ …

Предѣлъ. Сгинула душа …

III. Баш–Челикъ.

Мечется сказочный герой по поднебесью.

Нѣтъ его сильнѣе и никто не можетъ ему противостоять, ни въ ратоборствѣ, ни въ такой распрѣ, когда цѣлыя полчища сбираетъ самый мудрый и властный царь, чтобы одолѣть его своеволіе. Весь міръ для него не правило, не необходимость, не трудъ или какое либо иное установленное принужденіе, а только одна беззавѣтная свобода.

Сказочный, ото — пернатый, всесильный, неукротимый герой, Баш–Челикъ.

И если устрашенные обезсиленные передъ нимъ люди, бросятся къ его ногамъ, умоляя владѣть ими, царемъ провозглашаютъ, съ презрѣніемъ отпихиваетъ онъ корону и скипетръ и бармы, такъ что мячикомъ по пыли покатится отъ него самый гордый изъ всѣхъ царскихъ знаковъ: держава, изображающая земной шаръ — центръ вселенной. Самую власть надъ людьми презираетъ герой, считая ее цѣпями, обуздывающими его независимость.

Помнитъ. Да. Въ снахъ тяжелыхъ возвращается передъ нимъ пережитое.

Заковывали. Въ той третьей горницѣ пригвожденный долго томился въ неволѣ, и мучила жажда. Какъ древній Самсонъ, былъ цѣпями опутанъ и стоялъ не двигаясь у колонны. Но дождался. Вошелъ избавитель; полилъ ему на голову живительной влагой, и спали всѣ цѣпи, встрепенулся, взметнулъ, мигомъ умчался на просторъ, унеся себѣ въ жены красавицу — царскую дочь. Не посмотрѣлъ на то. что она жена его спасителя. Потому что такъ захотѣлъ. Не будетъ больше никакихъ оковъ. Свобода.

Однако среди радостей нѣжныхъ, приластилась жена и спросила тихонько съ трепетомъ любовнымъ, восторгаясь имъ, откуда, почему, какимъ образомъ онъ обладаетъ такой силой и какъ это вообще возможно вотъ такое, какъ его, безпрепятственное богатырство?

Сознался. Не въ немъ самомъ сила. И вовсе не исчезли цѣпи. Онѣ только распутались и тоненькой, тоненькой невидимой ниточкой тянутся туда, на то чудесное плоскогорье, гдѣ летала птица пѣвучая, скрывающая въ себѣ залогъ его свободы. Къ этой птичкѣ–пѣвуньѣ подкралась, схватила ее лапами и какъ была она проглотила, хитрая лиса, и теперь птичка въ неволѣ дрожить подъ сердцемъ, но все же держитъ ниточка невидимая, держитъ его, и нельзя ему ее отрѣзать — тогда конецъ, смерть.

Только забытъ можно про ниточку, — самой тоненькой, точно и нѣтъ ея вовсе, себѣ представитъ. И чѣмъ чаще до безпамятства забываетъ о ниточкѣ Баш–Челикъ, тѣмъ большимъ становится героемъ, и тѣмъ независимѣй его полетъ крылатый.

Любитъ хвастаться своей красавицѣ–женѣ, когда она глядитъ на него, не наглядится влюбленными глазками, что, молъ, вырвался изъ путъ, а все человѣчество этакой же самой ниткой переплетено и перевязано вдоль, и на крестъ. Даже кривится на лицѣ улыбка презрительная, жива ли еще птичка–пѣвунья и не все ли ему равно перепархиваетъ, щебеча, съ вѣтки на вѣтку или подъ сердцемъ бьется; ловко лиса ее подхватила!

Ровно сто лѣтъ тому назадъ въ 1822 г. распутался герой и просіялъ для него міръ возможностью полной что ни на есть свободы, и не стало никакихъ законовъ для него кромѣ закона его воли.

Ровно сто, лѣтъ тому назадъ вышелъ въ свѣтъ, въ 1822 году «Plan des travaux scientifiques necessaires pour reorganiser la societe» Огюста Конта.

На высшую ступень поднялся міръ.

Далеко внизу, во мракѣ столѣтій коснѣютъ страхи, чудища, ужасы, природа неуловимая; давила на мозгъ и застилала взоры тогда религія и богословіе, миѳы и кощуны, смиреніе передъ таинственной какой–то силой Всемогущества Божія. Встряхнулся міръ только тогда, когда сила ума установила принципы и охватила, хотя еще отвлеченно, самую сущность; но все еще метался умъ въ неустойчивости; и такъ и эдакъ, главное ни конца, ни начала; ничего осязательнаго, положительнаго, одна еще мечтательность: метафизика. Однако, совершилось. Вскорѣ наступило таки восхожденіе на вершину не то треугольника, не то скалы вселенской и все ясно стало, засвѣтилось; какъ на ладонѣ. Вѣдь, если природа, эта мрачная и неподатливая, будетъ наконецъ понята вовсе не какъ созданіе или жилище какого–то Бога или боговъ, пугающихъ и щемящихъ мысль, а усвоенные принципы, наконецъ, приложатся, озарятъ, войдутъ въ соприкосновеніе съ природой — тутъ выходъ изъ отвлеченности: наука. Постепенно, методически отъ числа къ матеріи, элементъ за элементомъ разыщутся и распутаются концы и начала.

Завершаетъ все наука и отъ нея впереди беззаконіе, праздникъ свободы, своеволіе.

И мечется Баш–Челикъ по поднебесью.

Потянулись тогда къ нему и другіе герои, возмутившіеся противъ Правителя, когда управлялъ міромъ еще Зевесъ.

— Не мы ли Титаны? — воскликнули герои. — Долой правителей! Всѣмъ, всѣмъ, всѣмъ — долой!

И вотъ:

— Долой, долой! — широко отдалось по землѣ.

— Ага, за насъ народъ! Водили противъ насъ прежде цѣлыя полчища, навоевались! Довольно! Не сказано ли, что именно народъ — Титанъ, опрокидывающій?

Что тутъ послѣ этого произошло ужъ трудно понять. Но только по совершенно невыясненной причинѣ, да еще и самая возможность чего либо подобнаго, — есть–ли, нѣть–ли, повидимому вовсе не про одного только пернатаго Баш–Челика, а о самыхъ обыкновеннѣйшихъ людяхъ, это уже черное по бѣлому каписано — произошелъ — и опять–таки это надо крѣпко припомнить — не какой нибудь такой: по одиночкѣ, а всенародный — «прыжокъ въ царство свободы».

Сказка—сказкой и быль—былью, ученыя книги само по себѣ, а качнешь воображать — это опять дѣло другое, но во всякомъ случаѣ «прыжка въ царство свободы» отрицать совершенно не мыслимо, потому что тутъ уже и лѣтописи, и документы и данныя, и самые что ни на есть точнѣйшіе источники на лицо, такъ что, исходя изъ самаго критическаго, недовѣрчиваго и сомнѣвающагося изложенія событій, все равно приходится придти къ такому заключенію, что прыжокъ въ царство свободы — дѣйствительнѣйшій, и на самомъ дѣлѣ фактъ.

И еще надо принять во вниманіе: хитрость одного враждовавшаго въ это время съ сосѣдями государства, во время крикнувшаго кличъ о «прыжкѣ въ царство свободы», съ цѣлью лишить противника войска, потому что, разумѣется, солдаты изъ за этого побросали ружья; и еще не все. Герои ли, или не герои Баш–Челики или какъ ихъ тамъ зовутъ или звали, только видѣли какъ одинъ изъ нихъ примѣрялъ себѣ на голову передъ зеркаломъ подобранную съ полу царскую корону, надѣвъ ее зубцами книзу, а другой сталъ великимъ полководцемъ, такъ что и Наполеонъ тутъ оказался причастнымъ, и вообще съ книжной точки зрѣнія такая путаница, что многіе, усидчивые и терпѣливые, весьма знающіе ученые спросили себя: да не отбросить ли все это прочь и не пора ли и о себѣ подумать. Но опять таки нельзя и изъ самаго критическаго, недовѣрчиваго и сомнѣвающагося изложенія событій не придти еще и къ такому заключенію, что по совершеніи «прыжка въ царство свободы» участники этого прыжка всенароднаго оказались въ страшной пустынѣ, и кругомъ куда ни погляди — ничего, скалы песочныя, зыбучій, неплодородный песокъ и больше ничего. Значитъ неминуемый холодъ.

Но всего замѣчательнѣе, что на этихъ зыбучихъ пескахъ, въ пустынѣ уцѣлѣлъ храмъ красоты такой неоглядной, что никакъ нельзя описать, древній, византійскій храмъ, и подъ куполомъ, высоко, высоко чирикаютъ птички–пѣвуньи. Весь храмъ этимъ щебетомъ напѣвно звенитъ, радостью сердце чаруетъ, навстрѣчу душа всей святостью имъ въ отвѣтъ поетъ, ни наслушаться, ни излиться не можетъ. Какъ устоялъ на зыбучихъ пескахъ въ пустынѣ храмъ твердыней непоколебимою? Какъ это заселили свѣтлый куполъ птички–пѣвуньи?

Стоитъ храмъ красуется заусѣныо зазывной. Полою, храмъ народа всякаго: голодные, холодные, обнищалые, — вѣдь все что запасли, все имѣніе, кто, какъ захватилъ, все во время прыжка въ прорву пропасти вверглось — голодные, холодные, обнищалые, больные, несчастные сошлись въ храмъ люди молиться. Падаютъ ницъ, руки тянутся туда къ куполу; возносятся плачъ и воздыханія; горячими молитвами птичкамъ–пѣвуньямъ вторятъ:

— Вознесите слезы наши, птички Божьи, къ престолу Творца; вознесите вѣсть о скорби нашей въ этомъ царствѣ послѣдняго лишенія. Рай земной обрѣсти думали, о Богѣ Вседержителѣ позабыли. Увы, увы намъ, помилуй Господь и ниспошли Благодать! Нѣту, нѣту, вѣруемъ теперь всѣмъ сердцемъ и всѣмъ помышленіемъ, нѣту рая кромѣ рая небеснаго нынѣ и присно у престола, Божья. Въ Его волѣ и Его уставѣ, неземномъ, но небесномъ, рая. уготованный праведникамъ!

Взошелъ Баш–Челикъ во храмъ, устоявшій на зыбучихъ пескахъ, и слышитъ щебетъ птичекъ–пѣвуній подъ куполомъ и стенанія людей, возносимыя къ Престолу Божію, и видитъ нищихъ и голодныхъ и холодныхъ, больныхъ и страждущихъ; вселенныхъ въ рай земной, названный царствомъ свободы. И еще видитъ какъ отъ каждой птички–пѣвуньи протянулись паутиной серебряной ниточки–невидимки и стали видимы и узорчатостью переплетаются, серебрятся на солнцѣ, красуются сѣтью по заусѣни зазывчивоіі.

Ровно сто лѣтъ тому назадъ въ 1822 году вышелъ «Plan des travaux scientifiques necessaires pour reorganiser la societe» Огюста Конта.

Ровно сто лѣтъ привидѣлся міръ будущей свободы и глотнула хитрая лиса птичку–пѣвунью.

Ровно сто лѣтъ строилась система возсіянія беззаконія, признаннаго единственнымъ закономъ.

Ровно сто лѣтъ какъ вмѣсто рая небеснаго повѣрили люди въ рай земной и въ безуміи совершили этотъ — ужъ и какъ сказать–то, неужели такъ и продолжать надо говорить, хоть ясна облыжная пошлость, — «прыжокъ въ царство свободы», ставшее царствомъ голода, холода, брани междуусобной, пытокъ и мученій.

Вышелъ изъ храма на паперть Баш–Челикъ.

Тутъ на паперти нищіе и калѣки, слѣпые и зрячіе, безногіе и безумные тянутся изсохшими руками просятъ милостыню.

И слышится пѣсня–старина разноголосая о богатыряхъ разныхъ Самсонѣ и Святогорѣ–богатырѣ, и Вольгѣ, и Аникѣ–воинѣ, и многихъ другихъ герояхъ.

Слышится пѣсня напѣвно–медлительная о томъ, какъ увидѣлъ богатырь во время поѣздочки сумку съ землей, съ пустой горстью земли, но захотѣлъ приподнять и увязъ по колѣно и смерть даже иной принялъ отъ натуги. А про сумку съ землей разно говорятъ. Толкуютъ, что она знакъ власти надъ государствомъ и плугомъ царственнымъ опаханы его границы незыблемыя, и оттого нѣть силы богатырской, что можетъ поднять даже и горсть опаханной земли, но грозитъ безумцу за дерзость его лютая смерть. Толкуютъ и такъ, что и герой, богатырь силы великой — ничто передъ смертью, ибо земля есть и въ землю отыдетъ. А однако же легко въ сумкѣ переметной носитъ эту тягу земельную пахарь–селянинъ, не замѣчая тяжести, и далеко, — не нагнать на быстромъ конѣ — бороздитъ его соха, переворачивая землю.

Слушаетъ Баш–Челикъ.

Понялъ–ли? Можно–ли понять? Можетъ–ли тогда не наступить конецъ его своеволію?

И крѣпко задумался Баш–Челикъ о медлительности необходимаго зиждительства государственнаго для облегченія трудовъ пахаря. А еще задумался и о томъ, какъ охотникъ святой Гумбертъ застрѣлитъ лису и вспорхнетъ птичка–пѣвунья; а безъ нея на свои пернатыя плечи и онъ не смѣетъ вздѣнутъ тягу земли.

ІV. Книга–спутница.

То, что написано о нечестивомъ западномъ перекати–полѣ, въ которое цѣпко впился марксизмъ, продумано за чтеніемъ книги П. И. Новгородцева «Объ общественномъ идеалѣ». Эта замѣчательная книга, законченная въ 1917 году, уже черезъ годъ, т. е. послѣ большевистскаго переворота, въ 1918 г., вышла вторымъ изданіемъ, а недавно въ 1921 г., третьимъ, и поистинѣ можетъ бытъ названа книгой–спутницей. Слѣдомъ идетъ она за русской трагедіей; повѣствуетъ она, правда о томъ, что произошло въ Германіи и Франціи, но все–таки косвенно, удивительно ярко освѣщаетъ и наше. Рѣдко какой писатель можетъ сказать еще, что выводы, къ какимъ онъ пришелъ, выпуская свою книгу, черезъ четыре года «получаютъ характеръ заключеній, нашедшихъ полное подтвержденіе въ дѣйствительности» (стр. 297–8); какъ онъ и предвидѣлъ, насталъ моментъ, когда «въ Германіи, классической странѣ марксизма, нѣтъ болѣе единой и объединяющей всѣхъ марксистской партіи», (стр. 307). Иначе говоря завершился кризисъ марксизма.

Со жгучимъ интересомъ читается подробный разсказъ о долгой эволюціи соціализма, начиная съ «Коммунистическаго Манифеста». Постепенно все опредѣленнѣе отпадали лоскутья, навязанныя ему Марксомъ и Энгельсомъ, и вмѣсто отвлеченнаго пролетарія, этого воображаемаго нормальнаго человѣка, или играющаго въ него интеллигента, безъ религіи, безъ государства, безъ родины и безъ собственности, все яснѣе вставалъ настоящій, реальный пролетарій, вовсе не «человѣкъ, какъ родовое понятіе» и не Человѣкъ, т. е. человѣкъ–богъ, а гражданинъ и патріотъ, сотканный изъ вѣры отцовъ, традицій и обыденныхъ житейскихъ потребностей, включая сюда и собственность. Этимъ, — прибавляю отъ себя, — естественно расторгся нечестивый спай обѣихъ иррелигій Марксовой и Штирнеровской. Оттого въ Германіи во время опомнились. Оттого во Франціи тоже во время, т. е. въ началѣ войны, и еще опредѣленнѣе при заключеніи мира, увлеченное вспѣнившимся революціоннымъ синдикализмомъ рабочее движеніе какъ бы вошло въ естественные берега, эти твердые, искусственно и съ искусствомъ укрѣпленные берега государства, отечества и спокойной дѣловитой производительности благъ земныхъ, въ которыхъ протекаетъ французская жизнь въ эпоху третьей республики. Только тамъ, на востокѣ, — невольно думается при чтеніи книги П. И. Новгородцева, — бурлить еще пожарище. Вовсе не опомнились. И все сгорѣло, рухнулъ храмъ всѣхъ вѣрованій и всѣхъ устоевъ, личныхъ, общественныхъ, государственныхъ. Царитъ марксизмъ на развалинахъ. Но доносятся слухи, что русскіе люди, оглянувшись въ пустынѣ, неожиданно узрѣли, какъ изъ пожарища вознесся новый храмъ вѣры, новый храмъ старой, родной и родимой, но очищенной пламенемъ вѣры.

То, что случилось на западѣ, принято называть «кризисомъ марксизма». Но скорѣе именно у насъ острый не предупрежденный заранѣе принятыми мѣрами, страшный кризисъ, и если, правда, а сомнѣваться нельзя, что полны подъ совѣтскимъ режимомъ церкви молящимися болѣе, чѣмъ еще при старомъ строѣ, какъ понятъ этотъ кризисъ? Опять не ясно ли, что не въ соціализмѣ, какъ экономическомъ ученіи тутъ дѣло, а въ другомъ приставшемъ къ соціализму; кризисъ глубже, существеннѣе, и нѣтъ другого термина, чтобы его назвать, какъ слово: вѣра. Извѣрились во всемъ томъ, что нанесъ всемірный ураганъ, и вотъ въ самомъ дѣлѣ «смирились гордые люди». Сейчасъ такъ ясны эти слова Достоевскаго, что кажется будто и не могло быть никогда ни одной минуты ни малѣйшаго сомнѣнія о ихъ истинномъ значеніи. «Цѣлуютъ землю», землю отцовъ, землю святой Руси. Совершится покаяніе и возстанутъ въ здоровій укрѣпленные, ожившіе, очищенные пламенемъ посѣщенія Господня.

И дальше, дальше нанизываются мысли при чтеніи книги П. И. Новгородцева.

Отчего такая правильная постепенность, точно, дѣйствительно, по нѣкому соціологическому закону, который можно формулировать, кризисъ прошелъ спокойнѣе всего во Франціи, на родинѣ соціализма, бурнѣе, но не дойдя до разрушенія, въ Германіи, а на самомъ востокѣ Европы, въ Россіи — пожарище, голодъ, развалъ и распадъ? Не яснѣе ли станетъ положеніе вещей, если, какъ я старался это и представитъ, на западѣ скорѣе эволюція марксизма, чѣмъ кризисъ. Свободно развиваясь, онъ утрачивалъ остроту. Въ открытомъ, общественномъ столкновеніи онъ уступалъ. Противодѣйствовали его задору эти три устоя во Франціи: католицизмъ, гугенотство и масонство. Открытые, а не подпольные съѣзды и конгрессы соціалистовъ, рабочее законодательство, а не нелегальное рабочее движеніе сдѣлали тоже въ Германіи. У насъ же искусственно, словно по дьявольскому навожденію на самомъ дѣлѣ былъ созданъ этотъ типъ человѣка внѣ родины, внѣ государства, отторгнутый отъ церкви, чужой всему укладу жизни, въ эмиграціи, въ ссылкѣ, въ тюрьмахъ, на каторгѣ …

Кризисъ марксизма — у насъ, и кризисъ этотъ въ силу болѣзненности своей, глубины и тревоги — кризисъ религіозный.

Книга — спутница, по крайней мѣрѣ въ первомъ вышедшемъ тремя изданіями выпускѣ, смотритъ иначе. Она возвращаетъ насъ къ временамъ «Проблемъ идеализма». Отсюда противополагаемый авторомъ утилитарной цѣлесообразности марксизма и идеалистическій «принципъ свободнаго универсализма», требующій всечеловѣческой солидарности» на почвѣ правового строительства государства. Въ этомъ видитъ авторъ разрѣшеніе кризиса. Отвѣчая въ третьемъ изданіи критику «находящему, что въ его изложеніи — явный перевѣсъ личному началу» передъ коллективнымъ, П. И Новгородцевъ пишетъ: «говоря о первенствѣ личнаго начала, я имѣю ввиду личность не самодовлѣющую». Такъ по его мнѣнію понимаютъ личность ницшеанцы, эти крайніе противники вообще всѣхъ соціалистическихъ ученій, и столь же сурово отвергаетъ. Ему видится личность, «связанная съ объективнымъ закономъ добра, подчиненная абсолютному идеалу». «Правильное сочетаніе личности и общества, — говоритъ П. И. Новгородцевъ, а тутъ то заключается основной принципъ, выводящій изъ кризиса, — можетъ быть достигнуто только черезъ сведеніе ихъ къ понятію абсолютнаго идеала, какъ высшаго и предѣльнаго этическаго начала (слѣдуетъ выписка изъ Владимира Соловьева). Стремленіе искать примиренія или размежеванія личности и общества внѣ того третьяго высшаго начала, къ которому они тяготѣютъ, удерживётъ мысль въ кругу безвыходныхъ недоразумѣній и противорѣчій» (стр. 70 прим.).

Итакъ исходная точка, о которой будто позабылъ марксизмъ — личность, связанная съ объективнымъ закономъ добра. Только личность «безконечность возможностей» (стр. 78). «Безусловное значеніе человѣка предполагаетъ свободу, какъ естественное и необходимое выраженіе его нравственнаго существа» (стр. 71). Вотъ предѣлъ анализа, какому подвергаетъ ученый юристъ запутанный марксизмомъ вопросъ о взаимныхъ отношеніяхъ личности и общества.

Но, если «личность это безконечность возможностей», развѣ не вытекаетъ это изъ той же религіи Человѣка, приведшей къ нечестивному ученію о «земномъ раѣ»? Нѣтъ, не личность человѣка, какъ бы ни изображали ее заманчиво, разукрасивъ всѣми великолѣпіями нѣмецкаго идеализма! Недоговаривалъ нѣмецкій идеализмъ. Недоговариваетъ и П. И. Новгородцевъ, но интеллигенція Руси, изстрадавшаяся и прозрѣвшая, наполняя храмы, договорилась, вернулась къ тому единственному началу, изъ котораго почерпнуло современное человѣчество представленіе о «безусловномъ значеніи человѣка», «предполагающемъ свободу», вернулась къ понятію личности, какъ носительницы дара Божьяго, безсмертной души. Какъ бы мы ни понимали безсмертіе души, оно. единственный источникъ духовной свободы, противополагаемой законамъ тѣлесной необходимости или проще законамъ природы. Черезъ эту духовную свободу, связывающую человѣка съ Творцомъ, становится человѣкъ не подчиненнымъ природѣ, а надъ нею. Только этимъ личность священный сосудъ, заключающій въ себѣ святое начало. Только отсюда ея безусловное значеніе. И только отсюда вытекаетъ, что «входя въ общеніе съ себѣ подобными, личность не можетъ отрицать ихъ правъ иначе, какъ отрицая свою собственную сущность и свои права» (стр. 71). Душу живую, сосудъ божественный не можетъ отрицать личность; подобіе Божіе, а вовсе не себѣ подобіе оцѣниваетъ человѣкъ въ ближнемъ своемъ. Себѣ же подобіе ни къ чему не обязываетъ.

Да, извѣрились измученные люди въ «раѣ земномъ» и узрѣли все кощунство этого безумія, но неужели можетъ послѣ всего пережитого датъ утѣшеніе и волю къ жизни такое нигилистическое положеніе: «общественный идеалъ только въ безконечномъ развитіи» (стр. 21). Если прельстилъ марксизмъ сердца, такъ именно принципомъ цѣлесообразности, стремленіемъ эволюціи къ нѣкой цѣли, вмѣсто безсмысленнаго вращенія, какое проповѣдывали и позитивисты и идеалисты. П. И. Новгородцевъ какъ будто не замѣчаетъ, что сулитъ измученному человѣчеству то же самое, что Ницше съ его «страной дѣтей въ далекомъ морѣ». Но Ницше все таки выставилъ нѣкую цѣль, онъ все–таки вырвался изъ путъ самаго послѣдовательнаго изъ идеалистовъ Шопенгауера. Онъ проповѣдовалъ хотя бы достиженіе въ самомъ человѣкѣ, радость борьбы, жестокую, но заманчивую для сильныхъ душъ, сопряженность страданія и радости этихъ по его красочному слову «близнецовъ–противниковъ, рожденныхъ вмѣстѣ.» А если «общественный идеалъ только въ безконечномъ развитіи» не возвращаемся ли мы на самомъ–то дѣлѣ именно къ Шопенгауеру, любимому философу всѣхъ сытыхъ и холенныхъ тѣхъ позабытыхъ восьмидесятыхъ годовъ, сравнительно благополучныхъ относительно «краснаго призрака» послѣ разгрома Коммуны 1870 года; умно и спокойно размышляли тогда сытые и холенные, за чашкой кофе и сигарой послѣ хорошаго обѣда о глубокомысліи пессимизма. Нѣтъ, нѣтъ, не отъ одного нечестія къ другому, не къ пессимизму отъ «рая земного», и къ этому своеобразному суррогату религіи, нѣмецкому идеализму съ его метафизикой Духа или Идеи, нисколько не болѣе правдоподобной и вразумительной, нисколько не болѣе мудрой даже, если ограничить себя лишь человѣческимъ, «слишкомъ человѣческимъ» разумомъ, чѣмъ Божественное откровеніе о промыслѣ Божіемъ!

V. Позитивизмъ — Религія — Православіе.

Русская интеллигенція пришла къ церкви.

Она пришла къ церкви не вслѣдствіи революціи, а благодаря ей, ибо посѣтилъ Господь. Оттого тутъ не новое что–то и отнюдь не обращеніе невѣрующихъ, какъ скажутъ одни, или какъ оскалятся косноязычные, все и всегда называющіе лишь одними и тѣми же немногими словами, какія знаютъ, — не реакція и не контръреволюція. Долго готовились и сложно паломничество изъ лабораторій, редакцій, отъ кружковщины и митинговъ, изъ тюремъ и эмиграцій до папертей храмовъ православныхъ.

Холодное, научное знаніе, этотъ позитивизмъ, отказавшійся отъ вопроса: «зачѣмъ», никогда вѣдь не привился въ Россіи. Даже проповѣдывавшій его Писаревъ, запутываясь въ своихъ мысляхъ, бичевалъ «науку для науки», похожую на «искусство для искусства». Безцѣльность бытія лишь чуть промелькнула въ «стихотвореніяхъ въ прозѣ» Тургенева. Пессимизмъ изгонялся, какъ ересь. Русскому интеллигенту искони нужны были «цѣль», «цѣлесообразность», стремленіе къ благу, прогрессъ, пламенная вѣра въ общественное совершенствованіе, въ великое и славное будущее. За это и былъ воспринять марксизмъ такъ восторженно либо цѣликомъ, либо съ оговорками, одними по своему, а другими напротивъ ученически, за то и назвали себя, возгордись этимъ наименованіемъ, марксистами, въ отличіе отъ соціалистовъ–революціонеровъ. Эта приближающая къ ней, если не подымавшая до религіи, струя марксизма подошла къ свойствамъ русскаго ума. Оттого, когда Мережковскій старался какъ–то связать съ язычествомъ русское западничество, изъ котораго вышло интеллигентское русское міросозерцаніе, тоже запутался, какъ и Писаревъ, тоже не получилось у него стройности и закончилъ свое сужденіе о русской интеллигенціи, найдя это риторическое противоположеніе: русская интеллигенція не во Христѣ, а со Христомъ.

Штирнеровщина, затаившаяся въ западномъ перекати–полѣ, клубясь катившемся на Русь, уже совсѣмъ не стала я в ѣ. Только гораздо позднѣе, въ началѣ этого вѣка, когда по неграмотному, по горьковскому прочитали у насъ Ницше и по дурному и безвкусному стали повторятъ бальмонтовское: «будемъ — какъ солнце», тутъ разлился ядъ, и прозвучали одновременно: «человѣкъ — это звучитъ гордо» и гораздо хуже, страшное, животное, отвратительное: а я! Но это уже вѣдь, собственно–то говоря, вовсе и не интеллигенція, а личина ея, каррикатура, бѣсъ подражающій.

Вѣдь не надо же забывать, что, если цѣлесообразность міра бытія понималась только человѣчески, то все–таки вовсе не «человѣка, какъ родовое понятіе» обоготворила русская интеллигенція, а совсѣмъ другое — народъ, мужика, во образѣ страдальца, даже не реальнаго городского пролетарія. Хотя сначала совсѣмъ въ сторонѣ, долго непонятое прозвучало шатовское приказаніе черезъ мужицкій трудъ достать Бога, вѣдь самый то этотъ мужицкій трудъ представлялся священнымъ, изъ–за святой, непереставая жившей, въ сердцахъ — пусть не принято было на это ссылаться, —укоренившейся памяти о томъ, какъ по слову Тютчева, обходилъ Русь самъ Христосъ, благословляя народъ. Не кумиръ нечестивый ставили на святомъ мѣстѣ и молились ему, а только священный предметъ, правда, не Бога, но благословенное отъ Бога, или хоть думали — и разумѣется грубой ошибки тутъ не было — что есть на предметѣ знакъ благословенія Господня. Народъ, крестьянство! И каялись. Отрекались отъ благъ земныхъ, принимали схиму, самыя преступленія свои понимали, какъ восхожденіе на лобное мѣсто, дабы сподобиться мученичеству. Сектанты были, подвижники, молельники…

А въ восьмидесятыхъ годахъ услышали будто стонъ прошелъ глухой по землѣ русской. Цѣлыя четьи–минеи новыя записывались о страданіяхъ за вѣру, тамъ, въ дали недосягаемой, хотя и близко: стоитъ свернуть съ желѣзнодорожной станціи по проселку въ любое село, какъ это часто дѣлалъ Глѣбъ Успенскій; тамъ среди этого самаго народа, молитвенное отношеніе къ которому стало обязательно людямъ всѣхъ партій, шла тревога за вѣру; не книжная, а живая еще въ народѣ, показалась, вѣра; горитъ свѣточами множества праведниковъ. Какая вѣра? Нѣтъ, не православная. Впервые узнала русская интеллигенція о разновѣріи русскаго народа: пітунда, духоборы, молокане, свободные христіане, анабаптисты, малевановщина. И другимъ тогда предсталъ народъ передъ народниками: не только трудъ его священенъ, не только лишенія его святы, а еще и мудрость его. Въ мудрость эту, до той поры невѣдомую, въ мудрость религіозную народа увѣровалъ Левъ Толстой и долгіе годы старался ее выразить и опредѣлить, облечь въ ученіе объ истинномъ Богѣ. Грѣшилъ и подымался до откровеній, мучился душой и мучилъ мысли другихъ, не давая закоснѣть въ нечестіи. И не будетъ никакимъ преувеличеніемъ, если я скажу, что именно Левъ Толстой, прямо и косвенно, своими писаніями, начиная отъ 80–го года неукоснительно велъ русскую интеллигенцію черезъ религію къ церкви православной.

Еще робко, нехотя, спотыкаясь, шли невѣрными шагами. И долго, долго шли къ религіи, а еще не къ церкви.

Мнѣ кажется, что лучше всего можно представить два главныхъ этапа этого паломничества о вѣрѣ русской интеллигенціи, если взять стихи Мережковскаго «Сакія–Муни» за первый исходный этапъ, а «Серебряный Голубь» Андрея Бѣлаго за второй. Предѣльный этапъ, это всероссійское моленіе о Львѣ Толстомъ, когда онъ умеръ. Памятно мнѣ такое моленіе въ Петроградѣ въ Религіозно–Философскомъ Обществѣ. Имъ руководилъ архимандритъ Михаилъ, уже въ простой поддевкѣ старообрядческаго начетчика. Весь литературный міръ Петрограда тутъ присутствовалъ. Смѣшивались съ огромной толпой, едва вмѣстившейся въ просторный залъ, и Вячеславъ Ивановъ, Ѳедоръ Сологубъ, и Александръ Блокъ, и Мережковскій, и Зинаида Гиппіусъ, и другіе литераторы, болѣе далекіе отъ того, что насмѣшливо звали въ тѣ годы «богоискательствомъ». Хоръ студентовъ–технологовъ пропѣлъ нѣсколько стиховъ свободныхъ христіанъ. Такъ вознеслось моленіе трехъ различныхъ вѣръ, и тутъ, можетъ въ первый разъ послѣ долгихъ лѣтъ, русская интеллигенція пріобщилась не только къ острому осознанію вѣры, но и къ опыту религіозному. Весь долгій, путанный, сбивавшійся путѣ былъ въ сущности уже пройденъ тогда.

И вотъ самый первый этапъ этого пути. — то еще соціальнообщественное, выраженное иносказаніемъ, представленіе о божествѣ, эта сцена жертвы божествомъ драгоцѣннаго камня въ пользу обездоленныхъ, заканчивающая поэму Мережковскаго «Сакія Мунѣ». Церковь понята еще лишь благотворящей, земной, основанной на плотскую пользу людей. Божество — любовь, но любовь опять мірская, этическая, если только можно такъ выразиться. Нѣтъ еще даже и порыва къ высшей мистической любви, наградѣ за долгое религіозное созерцаніе. Уже иначе понимаетъ «богоискательство», въ юныхъ лѣтахъ прошедшій черезъ ученичество на писаніяхъ Meрежковскаго, Андрей Бѣлый. Прежде всего тутъ шатовское: Бога можно найти только черезъ мужицкій трудъ — углубилось. Трудъ , — духовный. Народъ не обожествленъ; онъ только богоносецъ; не служеніе народу, а служеніе Богу вмѣстѣ съ народомъ, и у него научась. И схима, не презрѣніе къ земнымъ благамъ, выпадающимъ на долю богатыхъ, живущихъ на счетъ народа, не презрѣніе къ роскоши, радостямъ, соблазнамъ, прелести мірской, нѣтъ, невѣста, которую оставляетъ герой романа ради простой бабы, это — изощренный, образованный и изысканный европеизмъ, научность, знанія и высшія дары цивилизаціи, все то, что уважаемъ мы въ. человѣчествѣ, чего оно вѣками достигло и чѣмъ въ правѣ гордиться скромно, но увѣренно. Роковой здѣсь разрывъ съ религіей Человѣка. Отъ одухотвореннаго человѣка, этого прославленнаго мірской цивилизаціей homo sapiens, къ низшему, полудикому, первобытному. Зачѣмъ? Потому что тамъ, среди по своему вѣрующаго народа, и не надо никакихъ выспренныхъ въ превосходной степени человѣческихъ достиженій; нѣтъ ихъ; зато исканіе тамъ, уже не религіи, не вѣры въ Бога, а самаго Бога живого. Отсюда неминуемое и кажущееся грубымъ варварствомъ презрѣніе къ Человѣку — homo sapiens, и ко всей его цивилизаціи. Да, Русь мужицкая, древняя, пахнущая дегтемъ и ладаномъ, еще живая съ исконной вѣрой и сама исконная, отсталая, вовсе не поспѣвающая за западомъ, враждебная несущемуся оттуда перекати–полю — Святая Русь. Но все–таки еще не православіе.

Мой бѣглый очеркъ паломничества о вѣрѣ русской интеллигенціи пришелъ къ концу. Это паломничество ведетъ въ свѣтлую храмину. Уже просіяло. Выходъ видится изъ дебрей. И исполать младшему поколѣнію, приставшему по пути и не помнящему хлопотъ о сборахъ въ дорогу. Но свѣтлая храмина — еще только религія, а не православіе. Заусѣнь ея — заусѣнь религіи, а не иррелигіи, знаніе Бога и ученіе о Богѣ, а не о нѣкомъ Человѣкѣ–богѣ, которому изготованъ «рай земной», но все еще не пришли къ церкви.

Нѣтъ, приходили, проникали въ храмъ. Только обдало тамъ нежилымъ холодомъ. Молчаніе!

Когда на Религіозно–Философскихъ Собраніяхъ и въ Государственной Думѣ произошло сближеніе интеллигенціи и священства, Синодъ отвѣтилъ на него гоненіями. Надо ли подробно говорить объ растриженіяхъ священниковъ и изгнаніяхъ профессоровъ изъ Духовныхъ Академій. Памятно всѣмъ, кто сознательно пережилъ послѣдніе годы довоеннаго времени. Окажу только, что нашедшіе пріютъ въ университетахъ ученые церковники, выгнанные Синодомъ, способствовали религіозному воодушевленію интеллигенціи, наполнившей пустовавшія раньше лекціи по богословію.

VI. Три притчи.

Въ большой и свѣтлой квартирѣ знаменитаго профессора стало совсѣмъ тихо.

Тамъ за стѣнами тарахтятъ и торопятся переполненные трамваи, и гремитъ, не можетъ успокоиться до поздней ночи Петроградъ этихъ мучительныхъ лѣтъ войны. Такъ недавно квартира профессора, члена Государственнаго Совѣта, отзывалась на всѣ тревоги извѣстій; всѣ запутанныя мысли и чувства, надежды, страхи, слухи приходили сюда за отвѣтомъ. Теперь развѣ позвонятъ по телефону спросить о здоровьѣ, и заходятъ друзья съ озабоченными и неестественными выраженіями лицъ.

Долгіе годы разлагалось большое, тучное, невоздержанное тѣло. Привыкъ лѣчиться, зависѣть отъ своего тѣла. Что дѣлать? Бывало, говорилъ, смѣясь: надо же отложить подальше это непріятное событіе: смерть. И вотъ — послѣдняя болѣзнь. Самъ заставилъ сознаться докторовъ: дѣло нѣсколькихъ дней. Спокойно ждать. Пріучитъ себя къ мысли о смерти. И все совершенно ясно. Да, пріучить себя къ этому. Только это. Твердо знать, что это совершенно неизбѣжно. Оттого, если скользнетъ взоръ по книжнымъ шкапамъ или туда, въ ненужный больше рабочій кабинетъ, на лѣвой отъ передней — зачѣмъ? Только — это. Сначала читалъ газеты. Лежатъ рядомъ и на нихъ очки. Вовсе не исчезъ интересъ или думается исключительно о себѣ. Совсѣмъ другое. Переставился интересъ. Именно переставился: что прежде было важно, отошло, стало временнымъ, даже война и міровая политика. Всѣ долгіе вѣка культурнаго развитія Европы превратились въ миги мимолетные. А что–то совершенно другое напротивъ выросло. Память о матери? Разъ маленькимъ мальчиковъ въ Висбаденѣ вырвался изъ ея рукъ и убѣжалъ, хотя замѣтилъ, что она плакала. Можетъ быть, въ этомъ вѣчное? И еще въ томъ, что никогда не дѣлалъ зла?

Вчера сказалъ друзьямъ, что хочетъ исповѣдаться и пріобщиться. Утромъ былъ священникъ и все прошло совсѣмъ просто, отвѣчалъ священнику своимъ груднымъ басомъ: грѣшенъ. Именно просто, потому что и позитивизмъ, и вообще всѣ обычныя мысли о религіи тоже сдѣлались чужими и какими то прежними.

Широкой полосой свѣта заблисталъ паркетъ. Изъ дальней комнаты слышно, какъ подруга жизни, — иностранка, отдаетъ какое–то распоряженье крикливымъ капризнымъ голосомъ. Опять вспыхнула жизнь, грѣшная, безпокойная, занятая. Все интересное за послѣдніе двадцать, тридцать лѣтъ на всемъ земномъ шарѣ прошло при его участіи. Нѣтъ, нѣть. И Ницца, и засѣданія, и встрѣчи со всѣми значительными людьми Европы и Америки — все, все стало чужое и .прежнее. Послѣдняя нужна твердость. И теперь легче… Только — это…

Долго обсуждали и въ разговорахъ и въ газетныхъ статьяхъ, какъ это хорошо всѣмъ извѣстный своимъ прямолинейнымъ позитивизмомъ профессоръ кончилъ жизнь православнымъ.

— Я не понимаю, — говорилъ одинъ изъ его близкихъ, — вѣдь сколько разъ я заводилъ съ нимъ рѣчь о религіи — даже сердился! Прожить всю жизнь свою атеистомъ и вдругъ!… И аргументъ странный; хочу быть съ матерью! Если подумать, замѣтьте, вѣдь очень интересный аргументъ!

— Да вѣдь, милый мой, у него начинался склерозъ мозга, — отвѣтилъ долго пользовавшій его врачъ.

Прошли времена временъ и исполнились сроки. Тогда предсталъ рабъ божій, Максимъ, передъ Вѣчнымъ Судіей. И озарилъ его Вѣчный Судія тихой и радостной улыбкой и, просвѣтленный, отошелъ рабъ божій, Максимъ, въ сонмъ православныхъ. Открылась ему Тайна вѣчная и всеблагая, передъ которой не жизнь человѣка, цѣлыя столѣтія исканіи и заблужденій человѣческихъ миги мимолетные .

А вторая притча о безуміи Пигмалліона.

Настежъ распахнуты двери мастерской. Уже прошелъ по городу слухъ объ изваянной Пигмалліономъ богинѣ, превосходящей своей красотой все, что создало искусство за эти послѣдніе вѣка.

Наполнилась мастерская и знатоками, и просто прохожими, и всѣ они не могли оторвать глазъ отъ совершенныхъ линій прекрасной статуи. А Пигмалліонъ, взволнованный, съ горящими очами, въ вѣнкѣ изъ бѣлыхъ розъ на кудрявой головѣ, переходилъ отъ одной кучки посѣтителей къ другой и говорилъ съ тревогой въ голосѣ:

— Она вѣдь живая! Развѣ вы не видите, что она живая? Вотъ послушайте, послушайте, какую удивительную она сейчасъ споетъ пѣсню!

И сѣлъ Пигмалліонъ у подножья статуи, взялъ лютню и наигрывалъ на ней, улыбаясь и торжествуя, восторженно вперивъ взоръ въ свое твореніе.

— Вы слышите, слышите? — шептали его улыбающіяся горячія губы.

Но бывшіе въ мастерской съ недоумѣніемъ переглядывались и кивали на Пигмалліона, а постепенно послышался даже смѣхъ потому что никакой пѣсни никто изъ нихъ не слышалъ, и совершенно было непонятно, чему подыгрываетъ на своей лютнѣ этотъ повидимому безумный художникъ. Въ самомъ дѣлѣ, развѣ можетъ мраморъ запѣть?

Особенно же вознегодовали христіане той общины, къ которой принадлежалъ уже довольно долго Пигмалліонъ. Онъ скрылъ отъ братій, что опять взялся за свое прежнее ремесло, а они какъ разъ подыскали ему гораздо болѣе подходящее христіанину занятіе по вырѣзкѣ изъ дикаго камня надгробныхъ плитъ для агаиъ, входившихъ тогда въ употребленіе среди новообращенныхъ.

И пошелъ шумный ропотъ по мастерской. Смѣхъ и злыя рѣчи становились все громче. Посѣтители выходили на улицу, пожимая плечами, споря и негодуя. А знатоки стали теперь наперерывъ критиковать созданіе Пигмалліона.

Они говорили, что вовсе не безумецъ онъ, а хитрецъ, скрывающій недостатокъ дарованія этой нелѣпой выдумкой. Музыка и ваяніе, что можетъ быть общаго? Совершенно безсмысленное нарушеніе основныхъ законовъ красоты. Гармонія пространства и размѣровъ — одно, а ритмъ, относящійся къ расчету времени, управляется другими законами. И самыя линіи этой богини, напоминающей обыкновенную женщину, вымучены и некрасивы.

Когда насталъ вечеръ, одинъ изъ проповѣдниковъ христіанской общины сталъ даже подбивать пойти и разбитъ это чудище эллинское. Онъ, единственный изъ всѣхъ, не только не отрицалъ, что богиня пѣла подъ аккомпаниментъ лютни, но увѣрялъ, будто ясно слышалъ пѣніе, и хотя не запомнилъ словъ, но сразу понялъ козни бѣсовскія. Бѣсъ вселился въ Пигмалліона,«и богиня это адово исчадіе, откуда великій соблазнъ и опасность для вѣрующихъ. Разбить ее вдребезги, уничтожить дьявольское навожденіе, сбросить со скалы въ пучину морскую! Самаго же Пигмалліона слѣдуетъ схватить и силой свести къ святому отшельнику, живущему въ пещерѣ вблизи города, чтобы онъ изгналъ вселивіиагося въ Пигмалліона бѣса, а самъ онъ искупилъ грѣхъ долгимъ постомъ и молитвой.

И устремились вѣрующіе въ мастерскую Пигмалліона. Взломали двери, которыя оказались запертыми на засовъ, ворвались, но зажегши факелы, остановились въ изумленіи. Статуи не было. Цоколь ея былъ пустъ. Самъ же Пигмалліонъ лежалъ на постели, мертвый. А сбѣжавшіеся на шумъ сосѣди разсказали, что видѣли, какъ недавно вышла изъ мастерской Пигмалліона женщина, закрытая плащемъ. И дѣйствительно на песчаномъ полу у цоколя можно было разглядѣть слѣды босыхъ женскихъ ногъ. Женщина, повидимому, прошла къ дверямъ, по разсыпаннымъ цвѣтамъ изъ вѣнка Пигмалліона, потому что розы были нарочно разбросаны до самыхъ дверей и раздавлены чьей то поступью.

Увидѣли пришедшіе близъ Пигмалліона и его разбитую лютню, рядомъ же съ нею дощечки, на которыхъ были записаны слова нѣкой кантаты.

— Вотъ завѣщаніе великаго непонятаго художника, Пигмалліона, — сказалъ пришедшій вмѣстѣ съ другими его другъ и къ удивленію присутствующихъ, потому что его знали за человѣка вѣрующаго и благочестиваго, онъ перекрестился.

Черезъ некоторое–же время стали, сначала шопотомъ, а потомъ и во всеуслышаніе говорить, что сама Марія–Магдалина, пѣснями, услышанными ею отъ ангеловъ Божіихъ, склонившая къ истинной вѣрѣ развратную Марсилію, снизошла на цоколь Пигмалліона и, ожививъ собою изваянную имъ мраморную глыбу, спѣла святую кантату. Только язычники и маловѣры не слышали ея…

Блаженъ, кто безъ содроганія въ сердцѣ слышитъ возгласъ: изыдите оглашенные! ибо не страждетъ душа его въ одиночествѣ.

Радуется и веселится сердце художника — и спорится трудъ — поутру приходили заказчики и улыбались его работѣ. — Наконецъ, наконецъ онъ создаетъ — что давно — — въ грезахъ ночныхъ — въ самыхъ сіяйноцвѣтливыхъ грезахъ мерещилось! —

Счастливъ народный трибунъ — не успѣлъ еще выйти на форумъ — въ улицѣ узкой — гдѣ вилламъ прохладно подъ тѣнью смоковницъ — ждутъ ужъ друзья — испросить его мудрыхъ совѣтовъ — поступью твердой на каѳедру нынче взойдетъ онъ — и такъ увѣренно — плавно польются періоды рѣчи.

Но вотъ къ селу родному путникъ — усталый бредетъ — — остановился — въ чужихъ краяхъ онъ видѣлъ много, много — уже не такой какъ былъ — когда покинулъ родину — — горитъ любовь и не покидаетъ надежда — но что, если, правда, — одинъ, непонятый, склонивши голову — у самой двери дома отчего сидѣть онъ будетъ — и скажутъ близкіе — «Побудь еще подольше съ нами и станешь — какъ мы — забудешь заблужденья заморскихъ странъ!»

Господи, Господи! Блаженъ, кто безъ содроганья въ сердцѣ слышитъ возгласъ: изыдите, оглашенные! ибо не страждетъ душа сто въ одиночествѣ!

Нѣть, нѣтъ, помогъ Господь — сильна любовь и издали — — напрасны были всѣ страхи путника: въ такихъ же — какъ онъ ужъ новыхъ мысляхъ — нашелъ родныхъ, и выбрали его пророкомъ — и слушать стали, и священникъ родимой древней церкви его благословилъ.

VII. Родина и православіе.

Русская интеллигенція пришла теперь къ церкви православной. Усталымъ путникомъ эти послѣдніе годы стояла она на паперти, а теперь въ самомъ храмѣ возноситъ моленія о ниспосланіи благодати.

О чемъ молитва всего горячѣе, о чемъ плачъ благочестивый? О родинѣ.

Возвратъ къ православію національное событіе.

Я оттого и настаивалъ на выраженіи: эволюція, а не кризисъ марксизма, что въ отказѣ марксизма отъ чистаго интернаціонализма съ отрицаніемъ отечества и государственности сказался процессъ, проходящій красной нитью черезъ событія, идеи, стремленія всей исторіи Европы послѣ распада Римской Имперіи. Эволюція марксизма лишь совсѣмъ малая подробность этого тысячелѣтняго процесса; тысячу лѣтъ человѣчество куетъ новыя національности, и вмѣстѣ съ этимъ выростаетъ національное самосознаніе. Національное начало — то огромное маховое колесо, подъ жужжанье котораго творятся всѣ совершенія, чаянія и достиженія человѣчества нашей эры.

Развѣ не видимъ мы на протяженіи всѣхъ среднихъ вѣковъ, какъ образуются національныя государства, изъ которыхъ всего характернѣе Франція? И разъ начавшись, процессъ этотъ безостановочно продолжится до XX вѣка, пока единственное разноплеменное, сохранившее традиціи Римской Имперіи, государство, Австрія, не распадется, чтобы дать мѣсто новымъ государственнымъ образованіямъ, въ границахъ приблизительно, насколько удалось достигнуть, соотвѣтствующихъ этнографическимъ. А провозглашены знаменитые 14 пунктовъ — Вильсономъ, представителемъ послѣдней возникшей, всего сто лѣтъ тому назадъ, новой національности: Америки. Не сосредоточившись на этомъ исторически самомъ важномъ достиженіи войны, нельзя понять ея смысла. Экономисты запутываютъ его и запутываются сами, стремясь исключитъ недающуюся имъ національную проблему. Ее замалчиваютъ и извращаютъ, считаютъ фикціей.

И вотъ рядомъ съ этимъ лишь не такъ ясно, ибо не легкой оказалась тутъ борьба съ папствомъ, носителемъ вселенскаго, т. е. имперски — интернаціональнаго начала, національное начало пробивается въ христіанствѣ. Только буддизмъ и магометанство все еще остаются международными. Естественно запаздываетъ и католицизмъ.

Провозглашенный Марксомъ Интернаціоналъ былъ идейно ретрограденъ; онъ долженъ былъ въ случаѣ удачи лишь повторить дѣло прежнихъ интернаціоналовъ: папства, буддизма, магометанства. Въ этомъ же смыслѣ еще болѣе ретрограденъ III Интернаціоналъ по сравненіи со II, признавшимъ національное начало. Нужды нѣть, что первая попытка націонализаціи христіанства: галликанство, не привело вовсе ни къ чему. И протестантизмъ влилъ въ себя вселенское начало. Оно какъ будто и торжествуетъ. Однако въ Англіи возникла національная церковь и на ея примѣрѣ видно, что и папство оказалось безсильнымъ удержать міровой процессъ. Національныя церкви стали потребностью, кажется даже и быть не можетъ иначе; онѣ укоренились въ сознаніи человѣчества безъ всякихъ опредѣляющихъ ихъ точно установленныхъ догматовъ, какъ проникающій повсюду во всѣхъ подробностяхъ жизни сказывающійся и дѣятельный принципъ.

Съ самыхъ первыхъ шаговъ Интернаціонала можно было предвидѣть, что процессъ націонализаціи всѣхъ явленій жизни скажется и въ немъ. Немедленно такъ только начались международные конгрессы соціалистовъ, по молчаливому соглашенію, въ силу безсознательно, но твердо уже усвоенной привычки думать и жить — а ничто такъ глубоко не залегаетъ на днѣ души, какъ все то, чего не сможетъ коснуться разъѣдающее разсужденіе — работы Конгрессовъ потребовали группировки его членовъ по національностямъ. И именно національностямъ, а не государствамъ, потому что отъ австрійцевъ не требовали, чтобы они не посмѣли раздѣляться на поляковъ, мадьяръ и т. д. Международные конгрессы соціалистовъ, провозглашая отсталый принципъ отрицанія національнаго начала, проводили его въ жизнь, и можно ли теперь написать исторію соціализма, не различивъ между соціализмами англійскимъ, французскимъ, итальянскимъ, русскимъ, американскимъ? Процессъ закончился. Наши коммунисты проглядѣли его. Они отстали и тутъ ихъ приговоръ. По естественной ироніи судьбы имъ волею неволею пришлось даже выступать на Генуэзской Конференціи отъ имени націи, при чемъ соціализмъ ихъ совершенно отходитъ на задній планъ. Понялъ ли это Чичеринъ, когда посѣтилъ могилу великаго патріота Мадзини?

Своимъ отсталымъ, устарѣлымъ, даже не утопически донъ кихотскимъ, а вѣрнѣе санхо–панховскимъ интернаціонализмомъ, отъ котораго они смутно сами стараются избавиться, наиболѣе ненавистны русскимъ людямъ кремлевскіе марксисты—большевики.

Русская православная церковь націонализировалась, и именно къ національной, своей православной церкви пришла русская интеллигенція. Всякая же національная церковь неминуемо должна воспринятъ одинъ весьма существенный принципъ, принципъ, особенно дорогой и цѣнный интеллигенціи: вѣротерпимость. Тутъ — надежда.

Всякій интернаціоналъ: буддійскій, могаметанскій, имперски — либо — папски–римскій, протестантски–университетскій или соціалистическій, всякій строится на основаніи самаго строгаго п нетерпимаго: како вѣруеши? Другого основанія вѣдь нѣтъ, не можетъ быть, не откудова его взять. Совсѣмъ другое дѣло, когда интернаціонализмъ вытѣсняется націонализмомъ. Тутъ нечего искать основанія, спая, того, что возсоединитъ во едино. Все это на лицо, ясно, все это въ сердцѣ каждаго. И тогда вопросъ: како вѣруеши, начинаетъ утрачивать суровость; исключительность, злоба, мнится мнѣ, смѣняется полюбовной мягкостью. Хочется вѣрить въ согласіе; ширятся объятія; неужели не вмѣстѣ? вѣдь одна любовь: родное; и заблужденія родныя. Заблужденія о вѣрѣ, вѣдь какъ ихъ понять? Развѣ нечестіе вспомнить эти теплыя, исполненныя вѣрою въ руководство Божіе словеса древней мудрости и такъ ли это ужасно, что прозвучали они въ Индіи далекой, откуда пришло намъ сказаніе о Варлаамѣ и Іосафѣ, вошедшее въ Четьи Минеи? Словеса эти говорятъ: «Въ какой бы формѣ ни восхвалялъ съ молитвою вѣрующій Божество свое, въ этой формѣ Я дарую вѣрѣ его прилежаніе. Укрѣпленный такою вѣрою, онъ пріобщается къ Божеству въ такой формѣ и получаетъ отъ него полезныя воздаянія, хотя на самомъ дѣлѣ исходятъ они отъ Меня». (Бгагаваджита).

На началахъ вѣротерпимости, установившей предѣлы, за которыми уже начинается иновѣріе, послѣ долгихъ вѣковъ борьбы, заблужденій и благочестивыхъ усилій, зиждется первая возникшая въ Европѣ національная церковь: англійская.

Намъ предстоитъ схожій путь прохожденія; насъ ждетъ, и въ самомъ ближайшемъ будущемъ, работа по установленію тѣхъ же предѣловъ, отдѣляющихъ иновѣріе отъ единой русской національной церкви. И ждетъ снисхожденія, любви и расширенія объятій столпившаяся на паперти церковной интеллигенція у Того ради сжимаются сердца при возгласѣ: оглашенные изыдите. Давно уже сказалась ясно и настойчиво необходимость возсоединенія православныхъ съ пріемлющими священство старообрядцами, снявшими съ насъ проклятія уже больше четверти вѣка тому назадъ. Ихъ по отчету Святѣйшаго Синода, составленному при Побѣдоносцевѣ, было въ 80–ыхъ годахъ двадцать два милліона русскихъ людей, и никто изъ насъ не носитъ въ душѣ своей печать русскаго съ такимъ благоговѣніемъ и такъ запечатлѣнно. Вмѣстѣ со старовѣрами должны войти въ церковь и сотни тысячъ русскихъ интеллигентовъ — этихъ нововѣровъ русскихъ, и войти во всей искренности, смѣло и радостно, не сокрывъ отъ церкви сомнѣнія и привычки мысли, знанія, чаянія, чувства нескладныя, заблужденія и порывы, но всѣмъ существомъ и со всѣми помыслами.

Толпится на папертяхъ, наполняетъ притворы и порывисто входить въ храмы русская интеллигенція. Въ самозабвеніи ли?

Куда дѣваться съ вѣрой въ знанія, въ научныя дисциплины, въ историзмъ, съ вѣрой въ теорію прогресса, сулящаго благо? Неужели забыть, замолчать, хуже — лгать?

А, что грѣхъ таить? — вѣдь часто лгутъ живущіе церковной жизнью, но всѣми своими помыслами преданные свѣтской, часто безбожной мудрости научной, позитивистической и идеалистической, нео–кантіанству, естествоиспытательству, декадентству! Новые, схожіе этимъ съ древними, двоевѣрцы.

Имъ, какъ тотъ профессоръ, жить безъ вѣры и лишь умирать съ вѣрою? И простится блудному сыну, восприметъ любовь всеблагая? Или безумнымъ Пималліонамъ творить себѣ вымыслы и образы, изваять, возсоздать, вѣря въ безуміи своемъ и совращая другихъ, что претворится греза въ реальность, въ ens reale? Совершится ли снисхожденіе святое? Или еще благословенія сподобится пророчество? Въ древней церкви пророковъ допускали рядомъ съ собою и священники, и апостолы. Пророкъ — вовсе не святой. Проникновенна мысль бл. Августина, что нелѣпо утверждать, будто никогда не ошибаются пророки. Мятется умъ и тревога въ душѣ. Надежда, плодъ страстнаго душевнаго вожделѣнія, не можетъ и не хочетъ успокоиться.

Мы на грани, и совсѣмъ ново то, чего ждемъ. Когда то христіанство, тамъ на западѣ, во время совершенно чуждой намъ, и въ ту пору, какъ и до сихъ поръ, невѣдомой католической схоластики, стараніями долгихъ тринадцати вѣковъ сочетало языческую античную мудрость со своею правдой. Не отвергло Платона и Аристотеля, а связало съ собого. Связь распалась, и чаемый ладъ сталъ разладомъ, но отсюда вышла современная цивилизація. Мы стоимъ на грани. Православной церкви предстоитъ сказать свое слово объ этой цивилизаціи. Осудитъ, отвергнетъ или прольетъ оно, обновленное, Господню благодать на эту страду, на эти боль и корчи человѣческихъ порывовъ къ истинѣ?