I.

Странное чувство неудовлетворенности остается у всякаго, кто внимательно изучаетъ источники біографіи Достоевскаго. «Нѣть, тутъ что–то не такъ», говоришь себѣ, по мѣрѣ углубленія въ его изученіе. Не можетъ быть, чтобы жизнь Достоевскаго была только такая. Это чувство неудовлетворенности влечетъ ко все болѣе углубленному изученію, заставляетъ рыться въ воспоминаніяхъ, въ запискахъ, разыскивать намеки на скрытое въ жизни Достоевскаго и стараться ихъ расшифровать. Но чѣмъ дальше, тѣмъ больше усиливается внутреннее убѣжденіе, что самое главное, что могло бы дать ключъ къ личности писателя, остается скрытымъ отъ насъ. Это отмѣтилъ и Д. С. Мережковскій, говоря о Достоевскомъ: «мы не только всего, но, можетъ быть, и очень важнаго не знаемъ, и лишь по намекамъ въ письмахъ его, по устнымъ преданіямъ и, наконецъ, въ особенности по тому, какъ личность отразилась въ творчествѣ, догадываемся, что цѣлая сторона ея скрыта отъ насъ». Какъ–то такъ случилось, что величайшій изъ русскихъ писателей даже ко дню столѣтія своего рожденія остался безъ біографіи. Вѣдь все то, что мы знаемъ о жизни Достоевскаго, такъ мало прибавляетъ къ тому, что мы знали о немъ уже тогда, когда ничего кромѣ произведеній его не читали. И повторяемъ, не расширеніе знанія выносимъ мы отъ знакомства съ его жизнью, а чувство непостижимой загадки. Точно вокругъ Достоевскаго составился какой–то заговоръ, который имѣлъ цѣлью скрыть отъ насъ именно то, что бросило бы лучъ свѣта въ темное царство внутренняго міра писателя.

Внѣшнее объясненіе, можетъ быть, даже и убѣдительное, можно–бы дать весьма легко: достаточно укапать на нелюбовь самого Достоевскаго говорить о себѣ и привлекать къ себѣ вниманіе, на его чрезмѣрную болѣзненную замкнутость, ложную скромность ближайшихъ его друзей, которые многое скрыли отъ насъ изъ того, что они сами знали, а главное — на органическое непониманіе со стороны ближайшихъ къ Достоевскому лицъ того, что Апокалипсисъ называетъ «глубинами сатанинскими» (слова Мережковскаго) и что было такъ сродни душѣ Достоевскаго. Если хотите, здѣсь было и сознательное сокрытіе чрезвычайно важныхъ моментовъ жизни Достоевскаго, изъ боязни замутить его образъ, бросить тѣнь на его личность. Чувство ложное, потому что не праздное любопытство толпы къ интимнымъ сторонамъ жизни писателя влекло къ его изученію, а непреодолимая потребность понять его во всей его сложности и противорѣчивости. Мы давно знали, что наслѣдіе Достоевскаго хранитъ много для насъ неожиданнаго, но наслѣдіе это тщательно охранялось женою писателя, нынѣ покойной, Анной Григорьевной. Кое–что начинаетъ проникать въ печать; такъ, воспоминанія дочери писателя, Любови Достоевской, вводятъ рядъ очень любопытныхъ фактовъ, до сихъ поръ вовсе неизвѣстныхъ; ведется большая работа и въ Россіи, надъ матеріалами Историческаго Музея. Но все же и сейчасъ еще Достоевскій — «писатель безъ біографіи».

Можно–ли это обстоятельство до конца объяснить однѣми внѣшними причинами? Нѣтъ–ли органическаго порока въ самой жизни Достоевскаго, который навсегда замыкаетъ путь къ его личности чрезъ изученіе его біографіи?

II.

Чѣмъ ближе узнаешь смѣну событій многострадальной жизни Достоевскаго, тѣмъ яснѣе становится, что въ этой смѣнѣ фактовъ его жизни нѣтъ того, что такъ выпукло заполнило книги его жизни, его романы. Вся сила «жестокаго» таланта Достоевскаго въ его поразительныхъ обнаженіяхъ душевныхъ тайниковъ человѣческой души, почти патологической страсти къ выявленію порочныхъ сторонъ человѣка. «Разсматривая личность Достоевскаго, какъ человѣка», говоритъ Д. 0. Мережковскій, «должно принять вт. расчетъ неодолимую потребность его, какъ художника, изслѣдовать самыя опасныя и преступныя бездны человѣческаго сердца, преимущественно бездны сладострастія во всѣхъ его проявленіяхъ. И все настойчивѣе встаетъ передъ изслѣдователями жизни Достоевскаго смущающій вопросъ, могъ–ли онъ все это узнать только по внѣшнему опыту, только изъ наблюденій надъ другими людьми», (подчеркнуто Д. 0. Мережковскимъ).

Конечно, нѣтъ; конечно, былъ тутъ и личный опытъ жизни Достоевскаго. Но этотъ опытъ особаго характера.

Вся жизнь Достоевскаго поражаетъ одной чертой — замкнутостью его личности. Сама внѣшняя обстановка содѣйствовала этому. Угрюмое, дѣтство, съ недѣтскими переживаніями «дѣтскихъ униженныхъ лѣтъ» (слова Достоевскаго о «подросткѣ»), закрытое учебное заведеніе, изъ котораго онъ вышелъ съ одной мечтой «всѣ нити порвать, проклясть прошлое и прахомъ его посыпать» («Записки изъ подполья»), крѣпость, смертный приговоръ и каторга, затѣмъ солдатчина и тяжелая семейная жизнь — все это отрѣзало его отъ живого потока жизни. Интересно прослѣдить, какъ у Достоевскаго наростаетъ это чувство замкнутости въ себѣ, отрѣзанности отъ внѣшняго міра. Еще въ 1847 г. въ письмѣ къ брату Михаилу, онъ уже сознаетъ, по личному опыту, опасность этой черты своего характера: «Видишь–ли», пишетъ онъ, «чѣмъ больше въ насъ самихъ духа и внутренняго содержанія, тѣмъ краше нашъ уголъ и жизнь. Конечно, страшенъ диссонансъ, страшно неравновѣсіе, которое представляетъ намъ общество. Внѣшнее должно быть уравновѣшено съ внутреннимъ. Иначе, съ отсутствіемъ внѣшнихъ явленій, внутреннее возьметъ слишкомъ опасный верхъ. Нервы и фантазія займутъ очень много мѣста въ существѣ. Всякое внѣшнее явленіе съ непривычки кажется колоссальнымъ и пугаетъ какъ–то. Начинаешь бояться жизни …[40]

Это не наблюденія надъ другими, а описаніе своего опыта, точная передача уже наступившаго психическаго «неравновѣсія» между внѣшнимъ и внутреннимъ. Что къ этому могла прибавить крѣпость и каторга? «Вотъ уже пять мѣсяцевъ безъ малаго», пишетъ Достоевскій изъ крѣпости 14 сентября 1849 г., «какъ я живу своими средствами, т. е. одной своей головой и больше ничѣмъ. Покамѣстъ еще машина не развинтилась и дѣйствуетъ. Впрочемъ, вѣчное думанье и только одно думанье, безъ всякихъ внѣшнихъ впечатлѣній, чтобы возрождать и поддерживать душу — тяжело! Я весь какъ будто подъ воздушнымъ колпакомъ, изъ подъ котораго воздухъ вытягиваютъ. Все изъ меня ушло въ голову, а изъ головы въ мысль, все, рѣшительно все, и несмотря на то, эта работа съ каждымъ днемъ увеличивается. Книги есть капля въ морѣ, но все–таки помогаютъ. А собственная работа только, кажется, выжимаетъ послѣдніе соки. Впрочемъ, я ей радъ»[41]

Обратите вниманіе на это послѣднее «я ей радъ» и вы поймете, какъ близки къ личному опыту Достоевскаго переживанія человѣка изъ подполья съ его боязнью живой жизни, при столкновеніи съ которой ему «дышать становится трудно».

Напряженно страстная натура Достоевскаго, точно по злому року, была замкнута въ себѣ, не находила выхода. «Ядъ неудовлетворенныхъ желаній, вошедшій внутрь», дѣлалъ свою разрушительную работу. То, что казалось сначала опаснымъ признакомъ психическаго неравновѣсія, становится мучительнымъ наслажденіемъ. Желанія ищутъ выхода во внѣ, человѣкъ изъ подполья уже находитъ своеобразное наслажденіе въ своей закупоренности. Онъ говоритъ самъ объ этомъ: «желанія всѣ изъ меня наружу просились, но я ихъ не пускалъ, нарочно не пускалъ наружу. Они мучили меня до стыда; до конвульсій меня доводили и — надоѣли мнѣ, наконецъ, какъ надоѣли». («Записки изъ подполья»).

Однообразные дни «каторжной» жизни, ибо жизнь Достоевскаго была каторжной почти на всемъ ея протяженіи, точно капли осенняго петербургскаго дождя, — давили сознаніе и рождали болѣзненныя видѣнія.

Сознаніе двоилось — жизнь казалась сномъ, а видѣнія плели новую жизнь, .отражавшую подлинное внутреннее бытіе. И развѣ не подлинный опытъ далъ возможность Достоевскому глубоко и тонко проанализировать сущность фантазіи? «Мечтатель — самъ художникъ своей жизни и творитъ ее себѣ каждый часъ по новому произволу. И вѣдь такъ легко, такъ натурально создается этотъ сказочный фантастическій міръ. Какъ будто и впрямь все это не призракъ! Право, вѣрить готовъ въ иную минуту, что вся эта жизнь не возбужденіе чувства, не миражъ, не обманъ воображенія, а что это и впрямь дѣйствительное, настоящее, сущее!» («Бѣлыя ночи»).

Такъ мы подходимъ къ отвѣту на «смущающій« вопросъ. Да, написанное Достоевскимъ есть отраженіе его подлиннаго опыта, но этотъ опытъ далеко не всегда находилъ себѣ выраженіе во внѣ, въ фактахъ его жизни. Онъ жилъ внутри себя и внутри продѣлывалъ свой жизненный путъ. Здѣсь были свои вершины моральныхъ достиженій, но здѣсь же и были неизвѣданныя глубины человѣческихъ проваловъ, «седьмое хрустальное небо» и бездна грѣха содомскаго. Конечно, подземные потоки иногда бурно прорывались наружу, но эти прорывы Достоевскій тщательно скрывалъ и слѣды ихъ можно лишь отыскать въ его произведеніяхъ. Недаромъ одинъ изъ его героевъ говорить о себѣ: «какъ нарочно, въ тѣ; самыя, да, въ тѣ же самыя минуты, въ которыя я наиболѣе способенъ былъ сознавать всѣ тонкости всего прекраснаго и высокаго… мнѣ случалось уже не сознавать, а дѣлать такія неприглядныя дѣянія, такія, которыя …» («Человѣкъ изъ подполья»). Но, какъ общее правило, жизнь, и святая и преступная, шла внутри и создавала свой странный фантастическій міръ.

Такого душевнаго напряженія психика человѣка долго выдержать не можетъ, и Достоевскій былъ нѣсколько разъ, какъ онъ самъ сознается, на грани сумасшествія. Но его спасла не «кошачья живучесть», какъ онъ думалъ, а его необычайная творческая сила. Онъ былъ художникомъ и обладалъ исключительнымъ даромъ объективированія своихъ внутреннихъ переживаній. Творчество явилось той освобождающей силой, которая спасла Достоевскаго отъ душевнаго заболѣванія, дала выходъ его внутреннему напряженію. Инстинктомъ Достоевскій самъ чувствовалъ цѣлительное значеніе своего творческаго дара и, вопреки запрету, въ припадкахъ особаго нервнаго напряженія садился писать; говоря его словами: «когда такое нервное время находило на меня прежде, то я пользовался имъ, чтобы писать, — всегда въ такомъ состояніи напишешь больше и лучше…»[42]) Это и даетъ намъ право, больше чѣмъ у кого–либо, искать у Достоевскаго отраженія его субъективныхъ переживаній въ творческихъ образахъ его произведеній. Эта сторона давно, конечно, подмѣчена. Ф. Д. Батюшковъ, напримѣръ, говоритъ: «Достоевскій, испытывая себя, больше жилъ въ другихъ, подыскивая объективныя формы даже для субъективныхъ переживаній. И онъ болѣе полно и цѣльно высказалъ свое, когда обратился къ созданію типовъ и характеровъ, быть можетъ, отвлеченныхъ по замыслу, но пріобрѣвшихъ подъ его перомъ удивительную жизненность».

Такъ въ образахъ романовъ Достоевскаго создавалась другая жизнь, болѣе реальная, чѣмъ его внѣшняя «каторжная». Эту вторую, единственно подлинную его жизнь можно постичь только черезъ его произведенія, въ которыхъ объективированъ второй, глубинный токъ его жизни. Передъ біографомъ Достоевскаго становится трудная задача, которая по силамъ лишь человѣку съ большой психологической интуиціей — возсоздать духовный обликъ Достоевскаго на основаніи отраженія его индивидуальности въ объективныхъ данныхъ его творчества. Не объясненіе творчества черезъ познаніе жизни, а возсозданіе жизни черезъ раскрытіе творчества — вотъ путъ къ познанію тайны личности Достоевскаго.

III.

Достоевскому снилась иная жизнь, и эти сны, почти галлюцинаціи, облекались въ плоть и кровь его произведеній.

Творчество Достоевскаго неоднократно объяснялось его психической неуравновѣшенностью; временами эти объясненія доходили до чисто медицинскаго анализа его произведеній. Намъ думается однако, что слѣдовало бы попытаться пойти обратнымъ путемъ. Если творчество Достоевскаго есть продуктъ его болѣзненной душевной организаціи, то именно анализъ творчества долженъ дать намъ матеріалъ для возсозданія его личности во всей ея психической сложности.

Мы боимся въ этомъ вопросѣ впасть въ крайности новѣйшаго увлеченія такъ,, называемымъ «психоанализомъ», но все–же думаемъ, что осторожное приближеніе къ методамъ школы Фрейда можетъ дать неожиданные результаты.

Для того, чтобы въ самомъ началѣ не впасть въ методологическую ошибку, необходимо прежде всего оттѣнить, что творчество, какъ особое состояніе психики, само по себѣ имѣетъ много общихъ чертъ съ явленіями сна и галлюцинацій, которыя приковываютъ сейчасъ такое вниманіе. Р. Мюллеръ — Фрейенфельсъ въ своей «Поэтикѣ» совершенно правильно отмѣчаетъ, что «произведенія писателей являются снами ихъ эмоціональной сферы, олицетвореніями и драматизаціями ихъ скрытыхъ желаній, опасеній и влеченій, которыми они восполняютъ и преображаютъ дѣйствительность, никогда не дающую полнаго удовлетворенія.»[43])

Если мы въ дальнѣйшемъ позволимъ себѣ говорить о «произведеніяхъ–снахъ» Достоевскаго, то мы этимъ только хотимъ сказать, что общія черты между творчествомъ и сновидѣніемъ у Достоевскаго выражены особенно выпукло и ярко. Это даетъ намъ право въ этой особенности творчества Достоевскаго искать объясненія его индивидуальности.

Уже раньше бросилась въ глаза особая черта въ творчествѣ Достоевскаго: онъ уничтожаетъ границы между сномъ и дѣйствительностью, можетъ быть даже между бытіемъ и небытіемъ.

Сначала видѣніе, больной призракъ воображенія, потомъ реально дѣйствующее лицо — грань исчезаетъ, и ея точно не чувствуетъ самъ авторъ (см. появленіе Свидригайлова), именно поэтому только Достоевскій съ такой невѣроятной наивностью могъ построить сюжетъ цѣлаго разсказа на смѣшеніи дѣйствительности со сномъ («Дядюшкинъ сонъ»).

При ближайшемъ разсмотрѣніи произведеній Достоевскаго все его творчество рисуется фантастическимъ, но въ то же время, какъ галлюцинація, — реальнымъ видѣніемъ. Вспомните хотя бы «Записки изъ подполья», одно изъ самыхъ характерныхъ произведеній Достоевскаго. Левъ Шестовъ въ послѣдней своей статьѣ, какъ всегда глубокой и талантливой, между прочимъ говоритъ: «самъ Достоевскій до конца своей жизни не зналъ достовѣрно, точно ли онъ видѣлъ то, о чемъ разсказалъ въ «Запискахъ изъ подполья», или онъ бредилъ на яву, выдавая галлюцинаціи и призраки за дѣйствительность.»[44])

Это первое, самое общее впечатлѣніе отъ произведеній Достоевскаго заставляетъ ближе приглядѣться къ манерѣ его творчества и сопоставить его съ явленіями сна.

Отличительная черта сна — невозможность полнаго исчезновенія субъекта — носителя сна; его непремѣнное участіе въ фантастическомъ дѣйствіи объективированныхъ образовъ.[45]) Когда снишься себѣ умершимъ, непремѣнно хоть однимъ глазомъ видишь горе окружающихъ и плачешь среди присутствующихъ.

Въ произведеніяхъ Достоевскаго нерѣдка манера разсказывать отъ чьего–то лица, какъ будто бы участника событій, но въ то же время не играющаго въ нихъ роли. Блѣдная, точно призрачная фигура — она всюду присутствуетъ, она все видитъ и все знаетъ, но сама остается за кулисами.

Этотъ странный наблюдатель чужой жизни собственно есть единственное лицо, въ себѣ вмѣщающее всю сложную трагедію человѣческихъ страстей. Какъ во снѣ, плачетъ и рыдаетъ отъ давящихъ сознаніе сновидѣній лишь одинъ, въ себѣ переживающій трагедію многихъ снящихся, такъ и въ произведеніяхъ–снахъ Достоевскаго этотъ единственный всегда налицо, какъ будто незамѣтный, но вездѣсущій.

Во снѣ двоится сознаніе: «Я» переживающій и «Я» наблюдающій рѣзко размежевывается въ сновидѣніяхъ. «Я» умеръ, «Я» — же плачу отъ жалости къ себѣ. «Я» знаю во снѣ, что это «мнѣ» снится, и «мнѣ» жаль, что это только сонъ. Отсюда прямой переходъ къ раздвоенію личности въ ея уже болѣзненныхъ проявленіяхъ.

Есть объективныя свидѣтельства, что Достоевскому въ высшей мѣрѣ была присуща именно эта рефлективная способность. Η. Н. Страховъ въ своихъ воспоминаніяхъ говоритъ о Достоевскомъ: «съ чрезвычайною ясностью въ немъ обнаруживалось особеннаго рода раздвоеніе, состоящее въ томъ, что человѣкъ предается очень живо извѣстнымъ мыслямъ и чувствамъ, но сохраняетъ въ душѣ неподдающуюся, неколеблющуюся точку, съ которой смотритъ на самого себя, на свои мысли и чувства.»[46]) Да и самъ Достоевскій хорошо зналъ въ себѣ эту черту, вѣдь именно онъ писалъ слѣдующія строки: «Что вы пишете о вашей двойственности? Но это самая обыкновенная черта у людей… — не совсѣмъ, впрочемъ, обыкновенныхъ. Черта, свойственная человѣческой природѣ вообще, ни далеко–далеко не во всякой природѣ человѣческой встрѣчающаяся въ такой силѣ, какъ у васъ. Вотъ и поэтому вы мнѣ родная, потому, что это раздвоеніе въ васъ точь въ точь, какъ и во мнѣ, и всю жизнь во мнѣ было.. Это большая мука, но въ то же время и большое наслажденіе.»[47])

Наличность этой черты подтверждается и произведеніями Достоевскаго. У него странная страсть къ изображенію расщепленности сознанія: его герои постоянно видятъ со стороны, мучительно, но и наслаждаясь этой мучительностью, переживаютъ свое двойное бытіе. Въ наиболѣе рѣзкой, паталогической формѣ это раздвоеніе проведено Достоевскимъ въ его «Двойникѣ».

Это раздвоеніе въ процессѣ объективированія своихъ душевныхъ переживаній приводитъ къ полярности характеровъ въ произведеніяхъ Достоевскаго. Архитектоникѣ его произведеній эта полярность присуща въ высшей мѣрѣ (Раскольниковъ–Свидригайловъ, князь Мышкинъ–Рогожинъ, Аглая–Настасья Филипповна и т. д.).

Процессъ объективированія переживаній въ свою очередь сближаетъ творчество Достоевскаго со сномъ.

Сонъ заполняется преимущественно зрительными образами, при чемъ переживанія «персонифицируются». У нѣкоторыхъ лицъ образы зрительные совмѣщаются съ весьма яркими слуховыми образами. Это сближаетъ явленія сна съ галлюцинаціями, что дало возможность Фрейду утверждать, что «сонъ галлюцинируетъ, замѣщаетъ мысли галлюцинаціями». И развѣ творчество Достоевскаго сплошь и рядомъ не представляется намъ сплошной галлюцинаціей, почти бредомъ съ удивительной яркостью зрительныхъ и слуховыхъ образовъ? Самъ Достоевскій не разъ спохватывается въ вихрѣ головокружительныхъ событій, которыя проносятся передъ нимъ, и восклицаетъ: «все это какъ сонъ и бредъ » («Подростокъ»), «все это пролетѣло, какъ сонъ» или «право: нѣтъ–нѣтъ, да и мелькнетъ иной разъ теперь въ моей головѣ, ужъ не сошелъ–ли я тогда съума и не сидѣлъ–ли все это время гдѣ нибудь въ сумасшедшемъ домѣ, а, можетъ быть, и теперь сижу, — такъ что мнѣ все это показалось и до сихъ поръ только кажется» («Игрокъ», глава XIII).

Мы уже указывали, что сонъ непремѣнно отражаетъ «Я» сновидца, и наличность этого «Я» всегда можетъ быть вскрыта. Оно очень часто бываетъ замаскировано подъ вліяніемъ своеобразной психической цензуры сна. Такъ, въ «Бѣлыхъ ночахъ» Достоевскій намекаетъ на эту особенность своего творчества, внезапно въ разсказѣ переходя съ перваго въ третье лицо: «въ этотъ часъ и нашъ герой — потому что позвольте мнѣ, Настенька, разсказывать въ третьемъ лицѣ, затѣмъ, что въ первомъ лицѣ все это ужасно стыдно разсказывать.» На помощь этой цензурѣ приходитъ особое свойство сна «идентификаціи», воплощенія своихъ переживаній и чувствъ въ образы другихъ лицъ, способности, которая сближаетъ сонъ съ явленіями истеріи. «Они безусловно эгоистичны», говоритъ Фрейдъ: «гдѣ въ содержаніи сна появляется не мое Я, а только чужое лицо, тамъ я могу смѣло предположить, что мое Я при помощи идентификаціи скрыто за этимъ лицомъ. Я могу свое Я восполнить…»[48]) Но въ соединеніи съ расщепленіемъ личности, какъ дальнѣйшимъ процессомъ раздвоенія, идентификація приводитъ къ распредѣленію своихъ объектированныхъ чувствъ и мыслей между рядомъ персонажей. «Бываютъ сны, въ которыхъ мое «Я» является рядомъ съ иными лицами, которыя путемъ вскрытія идентификаціи вновь предстаютъ, какъ мое «Я»… Я, слѣдовательно, могу свое «Я» во снѣ представить нѣсколько разъ, сначала прямо, потомъ посредствомъ идентификаціи съ чужими лицами. При помощи ряда такихъ идентификацій возможно сгустить чрезвычайно богатый матеріалъ мысли.»[49])

Достоевскій въ своихъ большихъ романахъ, — особенно это рѣзко чувствуется въ «Братьяхъ Карамазовыхъ», — дробитъ свое Я, идентифицируя разныя стороны своей психики съ отдѣльными персонажами. Собрать воедино «Я» Достоевскаго по его творческимъ снамъ — заманчивая задача, но столь же трудная, какъ вскрыть личность сновидца по снамъ его.

Здѣсь мы подходимъ къ одной изъ самыхъ загадочныхъ сторонъ творческихъ сновъ Достоевскаго, къ его «неодолимой потребности, какъ художника, изслѣдовать самыя опасныя и преступныя бездны человѣческаго сердца, преимущественно бездны сладострастія во всѣхъ его проявленіяхъ» (слова Д. С. Мережковскаго).

Можетъ быть больше, чѣмъ гдѣ бы то ни было, сближеніе творчества Достоевскаго съ психологіей сна способно отмѣтить именно эту загадочную сторону его личности.

Сонъ обнажаетъ человѣка, даетъ выходъ часто его самымъ низкимъ страстямъ, которыя на яву контролируются его сознаніемъ. «Духи нашихъ инстинктовъ и влеченій, глубоко скрытые въ насъ, поднимаются въ полночь нашего сна и, воплотившись въ образы, ведутъ передъ нами свой хороводъ. Сонъ ужасающе глубоко освѣщаетъ скрытыя въ насъ Авгіевы конюшни, и мы видимъ ночью бродящихъ на свободѣ шакаловъ и гіенъ, которыхъ днемъ разумъ держитъ на цѣпи.»[50]) И чѣмъ морально, прибавимъ — сознательно морально, т. е. процессомъ внутренней работы сознанія, выше человѣкъ, тѣмъ глубже загнаны внутрь его инстинкты, его влеченія. Сонъ мстить намъ за дневную чистоту.

Въ снахъ–произведеніяхъ Достоевскаго мы видимъ тѣ же обнаженія самыхъ затаенныхъ уголковъ человѣческой души. И если насъ смущаетъ художественное любопытство Достоевскаго къ смердяковщинѣ, къ половому извращенію, къ буйнымъ приливамъ страсти, то не обратиться ли за разъясненіемъ къ психологіи сна и его законамъ?

Все же остается неразрѣшеннымъ, можетъ быть, самый страшный вопросъ — отвѣтственъ–ли и въ какой мѣрѣ человѣкъ за свои сны? Вопросъ этотъ рѣшали по разному. Ницше считалъ желаніе снять съ себя отвѣтственность за сны слабостью и отсутствіемъ мужества:, «ничто въ такой мѣрѣ не принадлежитъ вамъ, какъ сны ваши. Ничто не является въ такой мѣрѣ вашимъ дѣломъ. Матеріалъ, форма, время, актеры, зрители — въ этихъ комедіяхъ всѣмъ являетесь вы сами. И именно здѣсь вы боитесь и стыдитесь самихъ себя.» Но, вѣроятно, ближе къ истинѣ тѣ, кто учитываетъ творческую работу сна надъ матеріаломъ, имъ перерабатываемымъ изъ отрывковъ нашихъ чувствъ и мыслей. Сонъ беретъ начало въ самыхъ скрытыхъ тайникахъ души и уже изъ скрытыхъ влеченій и желаній плететъ свои узоры. Надо думать, что правъ одинъ изъ старыхъ изслѣдователей психологіи сновидѣній, Ф. Гильдебрандтъ, говоря: «нельзя себѣ представить ни одного поступка, совершаемаго во снѣ, первоначальный мотивъ котораго не промелькнулъ бы въ душѣ бодрствующаго какъ–нибудь раньше въ видѣ желанія, вожделѣнія, побужденія».[51]А какого рода мысли и чувства пробиваются даже въ область сознательнаго, объ этомъ самъ Достоевскій говоритъ лучше всего въ «Запискахъ изъ подполья»: «Есть въ воспоминаніяхъ всякаго человѣка такія вещи, которыя онъ открываетъ не всѣмъ, а развѣ только друзьямъ. Есть и такія, которыя онъ и друзьямъ не откроетъ, а развѣ только себѣ самому, да и то подъ секретомъ. Но есть, наконецъ, и такія, которыхъ даже и себѣ человѣкъ открывать боится, и такихъ вещей у всякаго порядочнаго человѣка довольно таки накопится. То есть даже такъ: чѣмъ болѣе онъ порядочный человѣкъ, тѣмъ болѣе у него ихъ есть.»

Для правильнаго рѣшенія вопроса объ отвѣтственности за сексуальный характеръ сна, надо еще имѣть въ виду одну особенность психологіи сна, обыкновенно упускаемую. Сонъ не отражаетъ моральнаго уровня даннаго дня, а воскрешаетъ далекое прошлое, главнымъ образомъ дѣтство и періодъ перехода къ половой зрѣлости. «Инфантилизмъ» сновидѣній отмѣченъ почти всѣми изслѣдователями; такъ Зильбереръ, между прочимъ, говоритъ: «Сонъ выдаетъ дѣтскія фантазіи, мстительнаго и разрушительнаго характера (онѣ у дѣтей встрѣчаются чаще, чѣмъ это можно было бы предположить), которыя ожили въ данную минуту вслѣдствіе какого–либо стеченія душевныхъ переживаній.»

Опять чрезвычайно любопытно отмѣтить упорное возвращеніе Достоевскаго въ своихъ произведеніяхъ къ воплощенію дѣтскихъ переживаній, причем эти дѣтскія переживанія необычайно ярко окрашены сексуально («Маленькій герой», «Неточка Незванова»).

ІV.

Мы не имѣемъ возможности углубляться дальше въ затронутую нами тему: это требовало бы отъ насъ детальнаго изслѣдованія творчества Достоевскаго подъ угломъ зрѣнія психоанализа. Наша задача скромнѣе: мы хотѣли только въ самыхъ общихъ чертахъ намѣтить кругъ вопросовъ, всплывающихъ при такомъ подходѣ. Въ заключеніе позволимъ себѣ еще нѣсколько остановиться на отдѣльныхъ пріемахъ творчества Достоевскаго, на его эстетикѣ и попытаемся объяснить бросающіяся въ глаза особенности этихъ пріемовъ, какъ слѣдствіе близости душевной настроенности Достоевскаго къ психологіи сна.

Неоднократно изслѣдователей вводили въ заблужденіе постоянныя утвержденія Достоевскаго, что его романы отражаютъ современную ему дѣйствительность. Самъ Достоевскій считалъ себя реалистомъ и былъ глубоко увѣренъ въ реальномъ бытіи своихъ фантастическихъ образовъ. Η. Н. Страховъ говорить, что Достоевскій «не останавливался ни передъ чѣмъ и, что бы онъ ни изображалъ, онъ самъ твердо вѣрилъ, что возводитъ свой предметъ въ перлъ созданія, даетъ ему полную объективность. Не разъ мнѣ случалось слышать отъ него, что онъ считаетъ себя совершеннымъ реалистомъ, что тѣ преступленія, самоубійства и всякія душевныя извращенія, которыя составляютъ обыкновенную тему его романовъ, суть постоянное и обыкновенное явленіе въ дѣйствительности и что мы только пропускаемъ ихъ безъ вниманія.»[52]) Самъ Достоевскій даетъ ключъ къ правильному пониманію своего реализма. Не о реально существующихъ фактахъ во внѣ говорить Достоевскій, а о реальныхъ фактахъ внутренняго міра, которые и должны объяснить факты внѣшней жизни. «Совершенно другія понятія имѣю я о дѣйствительности и реализмѣ», пишетъ Достоевскій, «чѣмъ наши реалисты и критики. Мой идеализмъ — реальнѣе ихняго. Господи! пересказать толково то, что мы всѣ, русскіе, пережили послѣдніе десять лѣтъ въ нашемъ духовномъ развитіи, — да развѣ не закричатъ реалисты, что это фантазія. А между тѣмъ это исконный настоящій реализмъ, только глубже, а у нихъ мелко плаваетъ.»[53]Достоевскій себя считаетъ «реалистомъ въ высшемъ смыслѣ, т. е. изображающимъ всю глубину души человѣческой», и онъ совершенно правъ, если отбросить обычную терминологію. Но. какъ сновидецъ, Достоевскій свои внутреннія переживанія объективируетъ въ образы и не можетъ не вѣрить въ ихъ реальное бытіе, ибо, усомнившись, онъ спугнулъ бы свои фантастическія видѣнія — галлюцинаціи. Η. Н. Страховъ совершенно вѣрно подмѣчаетъ эту сторону творчества Достоевскаго. «Часто мнѣ приходило въ голову», говоритъ онъ, «что если Достоевскій самъ явно видѣлъ, какъ сильно окрашиваетъ субъективность его картины, то это помѣшало бы ему писать; если бы онъ замѣчалъ недостатки своего творчества, онъ не могъ бы творить.»[54]

Эта способность Достоевскаго претворять внутренній міръ своихъ ощущеній и представленій въ міръ образовъ, ярко окрашенныхъ чертами галлюцинацій, придаетъ всему его творчеству особый фантастическій колоритъ. Отдѣльные пріемы его творчества стоятъ въ самой тѣсной связи съ этой особенностью.

«Превращеніе представленія въ галлюцинаціи является не единственнымъ отличіемъ сна отъ ему соотвѣтствующаго мышленія въ состояніи бодрствованія. Изъ этихъ образовъ сонъ создаетъ положеніе, онъ представляетъ нѣчто, какъ происходящее сейчасъ, онъ драматизируетъ идею, какъ говоритъ Спитта.»[55])

Все творчество Достоевскаго насквозь проникнуто драматизмомъ, что и объясняетъ легкость приспособленія его произведеній къ театральнымъ постановкамъ. Ему трудно дается повѣствованіе, и преимущественно дѣйствіе переносится въ настоящее время. Любопытно съ этой точки зрѣнія построеніе «Игрока». Форма повѣствованія: дневникъ–записки, но все построеніе въ головокружительномъ дѣйствіи, совершенно лишенномъ повѣствовательнаго элемента. И когда, начиная съ главы ХІII–й, Достоевскій заставляетъ продолжатъ героя свое повѣствованіе мѣсяцъ спустя послѣ развязки его личной трагедіи, то онъ не только не въ состояніи придать разсказу болѣе спокойную эпическую форму, но сразу ставитъ насъ въ положеніе зрителей трагической развязки. «Романъ Достоевскаго», говоритъ Д. О. Мережковскій, — «не спокойный плавно развивающійся эпосъ, а собраніе пятыхъ актовъ многихт. трагедій», и этими словами правильно опредѣляетъ эстетическое воспріятіе отъ чтенія произведеній Достоевскаго.

Почти все дѣйствіе въ его романахъ можно свести къ разговору, къ нервному діалогу, къ бредовому монологу. Слышишь бесѣды братьевъ Ивана и Алеши Карамазовыхъ, чутко ловишь бредовой шопотъ князя Мышкина и Рогожина у трупа Настасьи Филипповны и невольно готовъ воскликнуть: «какъ во снѣ». Такъ, быстро ц напряженно развиваются событія только во снѣ, и такъ отчетливы слуховыя галлюцинаціи только у сновидца.

Сонъ нагромождаетъ одно событіе на другое, сплетаетъ и перекрещиваетъ основное событіе неожиданными эпизодами и нарушаетъ всѣ привычныя перспективы времени и пространства. Эта сторона сновидѣній поставила передъ психологами трудный вопросъ: какъ сознаніе спящаго можетъ вмѣстить въ короткій промежутокъ времени сна такое обиліе событій.

У Достоевскаго всегда необычайное нагроможденіе событій, отсутствіе мѣрила времени, — въ одинъ день, иногда въ нѣсколько часовъ проносится такой вихрь событій, что ихъ хватило бы на годъ («Преступленіе и Наказаніе», «Идіотъ», «Подростокъ» и т. д.).

Такое сгущеніе событій чрезвычайно усиливаетъ драматическій эффектъ, но временами оно нарушаетъ гармоничность построенія. Достоевскій зналъ за собой этотъ недостатокъ. «Множество отдѣльныхъ романовъ и повѣстей разомъ втискивается у меня въ одинъ, такъ что ни мѣры, ни гармоніи», пишетъ онъ Η. Н. Страхову по поводу «Бѣсовъ».[56])

Драматизмомъ произведеній—сновъ Достоевскаго объясняется и скупость описаній и внѣшнихъ характеристикъ. Уже Д. С. Мережковскій отмѣтилъ, что Достоевскій въ пріемахъ своего творчества близко держался «трехъ единствъ», имѣющихъ такое значеніе для теоріи драмы.[57]) Въ произведеніяхъ Достоевскаго преобладаютъ слуховые образы надъ зрительными. Онъ почти не видитъ обстановки, не замѣчаетъ ни мѣста, ни времени дѣйствія. Все происходитъ въ одномъ городѣ, часто въ одномъ домѣ, мѣсто дѣйствія лишено конкретныхъ признаковъ; дѣйствіе проходитъ почти «въ полотнахъ». Какая скупость бытовыхъ подробностей, какое блѣдное отраженіе окружающей обстановки! Нѣтъ пейзажа, только изрѣдка нѣсколько общихъ словъ для обозначенія времени и мѣста дѣйствія. Вотъ примѣры: «Но ночь была восхитительная. Было морозно. Полный мѣсяцъ обливалъ землю матовымъ серебрянымъ блескомъ» … («Скверный анекдотъ»), или: «наступаетъ осень, желтѣетъ листъ» … («Игрокъ», глава 13) и такъ всюду и вездѣ. Достоевскаго интересуетъ дѣйствіе, а не обстановка, и онъ постоянно торопится перейти къ діалогу, ограничивая себя самыми общими поясненіями для связи событій. Поэтому онъ только даетъ «ремарки» для актера, а не описываетъ происходящее. Вотъ примѣръ на удачу изъ «Дядюшкина сна»:

«Госпожа Москалева садится въ кресло и значительно взглядываетъ на Зину. Зина чувствуетъ на себѣ этотъ взглядъ, и какаято непріятная тоска начинаетъ щемить ея сердце.

— Зина!

Зина медленно оборачиваетъ къ ней свое блѣдное лицо и подымаетъ свои черные, задумчивые глаза.

— Зина, я намѣрена поговорить съ тобой о чрезвычайно важномъ дѣлѣ.

Зина оборачивается совершенно къ своей маменькѣ, складываетъ свои руки И стоитъ въ ожиданіи. Въ лицѣ ея досада и насмѣшка, что, впрочемъ, она старается скрыть.»

Развѣ это не ремарки?

V.

Каторжная жизнь не давала исхода страстной, болѣзненночувствительной натурѣ Достоевскаго. «Ядъ, вогнанный внутрь», отравлялъ организмъ и создавалъ ненормально напряженную жизнь плоти и духа; эта жизнь, подпочвенная, искала выхода и пробивалась наружу въ творческихъ снахъ Достоевскаго.

Внутренняя жизнь раздроблялась на рядъ образовъ, объективировавшихъ разныя –стороны душевнаго міра. Видѣнія — сны давали матеріалъ для творческаго процесса Достоевскаго. Но остается не освѣщеннымъ еще вопросъ о формирующей силѣ этого процесса.

Дневному сознанію сонъ представляется хаотической смѣной образовъ, нарушающей всѣ привычные законы мышленія. Однако, новѣйшія изслѣдованія въ области сновидѣній приходятъ къ выводу, что сонъ протекаетъ по особымъ, ему одному свойственнымъ законамъ и имѣетъ свою закономѣрность. Вотъ какъ Фрейдъ опредѣляетъ эту сторону сновидѣній: «сонъ нельзя сравнивать съ музыкальнымъ инструментомъ, который издаетъ негармоничные звуки, навлекаемые изъ него не рукою музыканта, а ударами какой–нибудь внѣшней силы: сонъ не безсмысленъ, не абсурденъ, не предполагаетъ, что часть богатствъ нашихъ представленій спитъ въ то время, какъ другая часть начинаетъ пробуждаться. Сонъ полноцѣнный психическій феноменъ, а именно является исполненіемъ желанія; его должно включить въ связь съ понятными намъ душевными явленіями бодрствованія, его создала очень сложная интеллектуальная дѣятельность.»[58])

Такимъ образомъ, въ основѣ всякаго сна, по мнѣнію Фрейда, лежитъ желаніе, объективированное какъ уже осуществленное, и оно является формирующей силой сна. «Мысль, сначала выступающая въ формѣ желанія, затѣмъ объективируется сномъ»; значитъ, задача изслѣдователя — за смѣной образовъ объективированнаго сна вскрытъ его основную мысль.

Можно ли въ творчествѣ Достоевскаго найти аналогію этой формирующей силы сновидѣнія? Намъ думается, что до извѣстной мѣры и здѣсь наше наблюденіе подтверждаетъ основную мысль всей статьи.

Достоевскій отличался большой силой ума, направленнаго къ постановкѣ «вѣчныхъ вопросовъ». Мы знаемъ, напримѣръ, что однимъ изъ такихъ основныхъ вопросовъ былъ вопросъ о существованіи Бога. Въ письмѣ къ А. Н. Майкову Достоевскій писалъ: «главный вопросъ, который проводится во всѣхъ частяхъ романа «Братья Карамазовы» — тотъ самый, которымъ я мучился сознательно и безсознательно всю мою жизнь — существованіе Бога.» Именно «мучился», ибо неотступно стояли передъ Достоевскимъ «вѣчные вопросы» и мучили его сознаніе. Желаніе дать отвѣты на эти вопросы и было творческимъ стимуломъ его произведеній —· сновъ. Если внутренній міръ Достоевскаго давалъ матеріалъ для его творческихъ образовъ, облекалъ ихъ въ плоть и кровь, то неотступные вопросы, требовавшіе отвѣта, являлись двигательнымъ импульсомъ и формирующей силой его произведеній. Произведенія Достоевскаго — «осуществленныя желанія» творческаго генія, объективировавшія сложный міръ его душевныхъ переживаній.

Философія Достоевскаго, его міросозерцаніе, какъ совокупность отвѣтовъ на волновавшіе его вопросы, играетъ направляющую роль въ его творчествѣ. «Надъ всѣмъ, созданнымъ Достоевскимъ, витаетъ его мысль, проникая въ самое ядро его художественныхъ замысловъ, придавая имъ особое, вполнѣ индивидуальное, идейное содержаніе», замѣчаетъ Ф. Батюшковъ въ своей работѣ о Достоевскомъ. Надъ этимъ идейнымъ содержаніемъ, заключеннымъ въ творчествѣ Достоевскаго, съ особой настойчивостью бьется мысль его изслѣдователей, и интересъ къ идейному содержанію, столь богатому, невольно заслонялъ собою интересъ къ его личности. Почти все значительное, написанное о Достоевскомъ, имѣетъ въ виду именно эту сторону его жизни.

Наступаетъ, думается намъ, время ближе присмотрѣться и къ личности Достоевскаго, подойти къ этой загадкѣ, пожалуй, еще болѣе сложной, чѣмъ содержаніе его произведеній.

Путь къ такому подходу, какъ мы старались показать, лежитъ не черезъ біографію, а черезъ его творчество.

Сны — произведенія Достоевскаго — ключъ къ его личности.