Начиная свой знаменитый трактатъ «Объ общественномъ договорѣ», Руссо предвидитъ вопросъ: «развѣ онъ государь или политическій дѣятель, если пишетъ о политикѣ?» «Я отвѣчаю», говоритъ онъ, «что нѣтъ, и что именно потому я и пишу о политикѣ. Будь я государемъ или законодателемъ, я не терялъ бы времени на то, чтобы говорить, что нужно дѣлать; я бы дѣлалъ это или молчалъ.» И онъ поясняетъ, что онъ пишетъ, какъ гражданинъ свободнаго государства, который имѣетъ голосъ въ общихъ дѣлахъ.

Подобнымъ же вопросомъ и подобнымъ же отвѣтомъ я могъ бы начатъ настоящую статью. Меня также могутъ спросить: почему это я, будучи ни духовнымъ лицомъ, ни богословомъ, берусь говорить о богословскихъ предметахъ. И я отвѣчаю на это: если–бы я былъ духовнымъ лицомъ или богословомъ, я проповѣдывалъ бы и поучалъ; но будучи только сыномъ православной церкви, я хочу лишь уяснить и понятъ, въ чемъ существо той вѣры, которую я исповѣдую. Я хочу слѣдовать совѣту св. Анзельма: credo ut inteilgam — я вѣрю для того, чтобы понимать, готовый, по его же наставленію, въ случаяхъ таинственности и непостижимости преклониться предъ высшей тайной. Сaput submittam! — какъ говорилъ онъ.

Но не ждите отъ меня богословскихъ разсужденій или догматическихъ толкованій, какія могъ бы дать изощренный въ богословіи, хотя бы и свѣтскій ученый. Я избираю для себя задачу, гораздо болѣе скромную и болѣе для меня доступную. Вѣдь православіе, какъ и каждое другое религіозное исповѣданіе, являясь опредѣленной системой догматовъ и положеній вѣры, въ то же время есть и культурное творчество извѣстнаго народа. Поэтому и разсматривать его можно не только съ точки зрѣнія догматической и богословской, но и съ точки зрѣнія культурно–исторической и религіозно–философской. Конечно, между богословско–догматической стороной извѣстной религіи и ея культурно–историческимъ выраженіемъ всегда существуетъ необходимое соотношеніе: догматы отражаются въ сознаніи и въ жизни. Но столь же несомнѣнно, что одна и та же религія и даже одно и то же религіозное исповѣданіе различными народами усвацваются различно. Подобно тому, какъ христіанство столь разнообразно воспринято разными народами, такъ и православіе въ разныхъ мѣстахъ понимается различно. Православные не только русскіе, но и греки, и сербы, и болгары и румыны, и абиссинцы. Но когда мы ближе сходимся на церковной почвѣ съ нашими единовѣрцами, мы тотчасъ же непосредственно ощущаемъ разницу ихъ религіознаго сознанія и нашего. Очевидно, при единствѣ догматовъ можетъ быть различное усвоеніе ихъ, въ соотвѣтствіи съ различіемъ національныхъ характеровъ и культурныхъ типовъ. Подобно каждому другому народу и мы, русскіе, вносимъ въ пониманіе нашей вѣры особыя національныя черты. Вотъ объ этомъ то русскомъ пониманіи православія я и хочу говорить въ настоящемъ очеркѣ. Но здѣсь съ самаго начала необходимо имѣть въ виду слѣдующее. Если каждая форма религіознаго сознанія стремится быть близкой къ своему первоисточнику, то въ православіи это стремленіе проявляется съ особенной ясностью и настойчивостью. Русское православіе, сколько ни носитъ оно національный отпечатокъ, главную силу свою полагаетъ въ своей вѣрности Божественной своей первоосновѣ и первоначальнымъ апостольскимъ и святоотеческимъ ученіямъ. Оно полагаетъ, что существо его опредѣляется прежде всего его соотвѣтствіемъ съ его вѣчной и всеобщей основой и что самая цѣнная особенность русскаго религіознаго сознанія заключается именно въ томъ, что ему суждено было всего чище сохранить духъ Христова ученія. Въ этомъ смыслѣ надлежитъ понимать всѣ дальнѣйшія мои утвержденія. Если я говорю далѣе объ особенностяхъ русскаго православнаго сознанія, то центръ тяжести я полагаю не въ томъ, что это наше русское сознаніе, а въ томъ, что это — сознаніе, оставшееся въ нѣкоторомъ удивительномъ согласіи съ духомъ первоначальнаго христіанства.

Но какъ найти исходное начало для нашего разсмотрѣнія? Какъ опредѣлить тотъ основной принципъ, который православное сознаніе признаётъ самымъ главнымъ путемъ къ Богу и самымъ важнымъ залогомъ своего проявленія и утвержденія въ жизни? Мы прекрасно знаемъ, каковъ основной принципъ католичества и каковъ основной принципъ протестантства. Для католичества такимъ принципомъ является прежде всего авторитетъ церкви, какъ учрежденія; тутъ на первый планъ выдвигается организація, власть и дисциплина церкви, пріемлющей на себя опасеніе людей. Самымъ характернымъ выраженіемъ этого принципа является идея теократіи. Это прежде всего юридическое пониманіе христіанства. Въ протестантскомъ сознаніи на первый планъ выдвигается принципъ свободы, принципъ личнаго непосредственнаго обращенія вѣрующей души къ Богу. Творческимъ началомъ и религіозной жизни, и религіознаго сознанія является личность. Тутъ въ качествѣ главнаго пути религіознаго сознанія признается личная заслуга, личная отвѣтственность человѣка передъ Богомъ. Это по преимуществу этическое пониманіе христіанства.

Но каковъ основной принципъ православія? Хотя на это въ русской литературѣ давно уже данъ опредѣленный отвѣтъ, но этотъ отвѣтъ все еще не пріобрѣлъ общаго признанія ни среди православныхъ, ни тѣмъ болѣе среди католиковъ и протестантовъ. И католики, и протестанты все еще смотрятъ на православіе сверху внизъ, какъ на нѣчто отсталое и несовершенное, и полагаютъ, что православная церковь нуждается въ извѣстномъ исправленіи, чтобы встать на настоящій путь. Для католичества это исправленіе должно состоять въ возсоединеніи съ единой истинной христіанской церковью, каковою является церковь католическая; для протестантства оно должно выразиться въ реформаціи, т. е. въ обновленіи церковныхъ догматовъ и церковной жизни на основѣ свободнаго индивидуальнаго сознанія. Гдѣ у васъ организація и дисциплина, гдѣ практическое вліяніе на жизнь, спрашиваютъ у насъ католики. Гдѣ у васъ свободный научный духъ и сила нравственной проповѣди, спрашиваютъ протестанты. И приходится намъ признать, что нѣтъ у насъ ни католической дисциплины, ни протестантской свободы. Но что же у насъ есть и какой положительный принципъ можемъ мы указать, какъ самый, существенный по православному воззрѣнію и для устроенія жизни, и для утвержденія вѣры?

Я замѣтилъ выше, что этотъ принципъ уже давно установленъ въ нашей литературѣ: это принципъ взаимной любви всѣхъ во Христѣ. Согласно съ этимъ принципомъ, не то самое важное въ религіозной жизни, что она строится на авторитетѣ церковной организаціи, какъ говорятъ католики, и не то, что она утверждается на основѣ свободы, а то что она порождается благодатью всеобщей взаимной любви. И церковная организація, и свобода вѣрующаго сознанія необходимы по православному воззрѣнію для созданія религіозной жизни, но прежде ихъ для вѣрующихъ необходимъ духъ взаимной любви, единеніе во Христѣ. Ни организація церкви, ни свобода вѣрующаго сознанія не могутъ безъ этого получить правильнаго выраженія. Съ истинно религіозной точки зрѣнія они останутся безсильными и безплодными, если не будутъ утверждаться, поддерживаться и восполняться даромъ взаимной любви, даромъ Божіей благодати. Это прежде всего и по преимуществу религіозно–мистическое пониманіе христіанства.

Въ этомъ русскомъ православномъ созерцаніи прежде всего характерно то, какъ воспринимается и оцѣнивается здѣсь начало любви. Во всѣхъ христіанскихъ исповѣданіяхъ заповѣдь любви является основной и опредѣляющей, — безъ этого они и не были бы христіанскими. Но въ то время, какъ въ другихъ исповѣданіяхъ, особенно въ протестантскомъ, проявляется склонность придавать этой заповѣди скорѣе моральный характеръ, въ православіи она получаетъ подлинный религіозно–мистическій смыслъ. По православному сознанію любовь есть больше, чѣмъ обычное свойство нравственно–доброй человѣческой воли: любовь есть чудо. По удачному выраженію одного духовнаго проповѣдника, она или порождается продолжительнымъ воспитаніемъ въ себѣ чувства добра, или высѣкается страданіемъ, посѣщающимъ человѣка, или вымаливается у Бога молитвою. И въ качествѣ чуда, любовь въ этомъ смыслѣ и творитъ чудеса, и невозможное дѣлаетъ возможнымъ. И именно потому, что это не человѣческое лишь свойство, а даръ свыше, даръ Божіей милости. Это не просто любовь, а любовь во Христѣ, просвѣщенная и перерожденная соприсутствіемъ Божіей благодати.

Но когда православное ученіе говоритъ о любви, оно полагаетъ, что любовь въ этомъ высшемъ религіозно–мистическомъ смыслѣ, какъ любовь во Христѣ, носитъ въ себѣ силу безконечнаго расширенія: въ своемъ внутреннемъ идеальномъ существѣ и проявленіи это любовь взаимная и всеобщая, связующая человѣка невидимой связью со всѣмъ человѣчествомъ. Любовь во Христѣ имѣетъ это благодатное свойство возвышать отдѣльное человѣческое сознаніе отъ единичности, оторванности и обособленности къ соборности, цѣлостности и вселенскости. Всѣ эти понятія—любовь, соборность, цѣлостность, вселенскость — для православнаго пониманія однозначущи, каждое вытекаетъ изъ другого, и всѣ вмѣстѣ они содержатся въ понятіи любви во Христѣ.

Но всѣ эти понятія въ русскомъ православіи получаютъ еще и дальнѣйшее углубленіе въ направленіи связи и единства человѣчества. Благодатное творческое дѣйствіе любви проявляется также и въ томъ, что оно просвѣтляетъ человѣческое сознаніе чувствомъ всеобщей и всецѣлой взаимной отвѣтственности. Настоящая христіанская любовь приводить человѣка къ убѣжденію, что «всякій предъ всѣми, за всѣхъ и за все виноватъ». Это замѣчательное и глубокомысленное утвержденіе Достоевскаго какъ нельзя лучше раскрываетъ ту идею всеобщей солидарности и всеобщей отвѣтственности людей другъ за друга, которая такъ свойственна православному сознанію. Подобно тому, какъ Христосъ совершилъ дѣло искупленія всего человѣчества, а не отдѣльныхъ какихъ либо людей и не одного какого–либо народа, подобно тому, какъ явленіе на землѣ, страданія, крестная смерть и воскресеніе Сына Божія имѣютъ не только субъективное, моральное, но также и объективное, міровое значеніе, такъ высшій жребій связалъ и дальнѣйшую судьбу человѣчества на землѣ единствомъ реальной круговой солидарности и отвѣтственности. Не можетъ быть такъ, чтобы отдѣльные люди или народы только для себя пріобрѣтали заслуги и только за себя отвѣчали: всѣ живутъ для всѣхъ и всѣ отвѣчаютъ за всѣхъ. Въ этомъ воззрѣніи, въ этомъ вѣрованіи предъ нами снова обнаруживается глубочайшее отличіе нашего религіознаго сознанія отъ католическаго и протестантскаго. Католическое пониманіе въ дѣлѣ спасенія ставитъ на первый планъ посредствующую роль церкви, какъ учрежденія; протестантское — выдвигаетъ идею личной отвѣтственности человѣка предъ Богомъ и личной заслуги въ дѣлѣ спасенія: каждый отвѣчаетъ за себя и спасается силой собственной вѣры. Православное сознаніе, напротивъ, основано на убѣжденіи въ общей нравственной и религіозной отвѣтственности каждаго за всѣхъ и всѣхъ за каждаго: тутъ въ основѣ лежитъ идея спасенія людей не индивидуальнаго и обособленнаго, а совмѣстнаго и соборнаго, совершаемаго дѣйствіемъ и силой общаго подвига вѣры, молитвы и любви. И вотъ почему, согласно православному воззрѣнію, любовь, какъ зиждущее начало вѣры и жизни, по природѣ своей носитъ въ себѣ начала соборности и вселенскости. Только здѣсь, только въ этомъ воззрѣніи по настоящему преодолѣвается замкнутость индивидуализма, только здѣсь въ корнѣ побѣждается состояніе человѣческаго уединенія и человѣческой разобщенности. Что протестантизмъ индивидуалистиченъ, этого нѣтъ нужды доказывать, но не столь же ясно, что и католицизмъ не выходитъ изъ рамокъ индивидуализма. А между тѣмъ, несомнѣнно, Владиміръ Соловьевъ былъ правъ, когда въ своемъ знаменитомъ докладѣ о средневѣковомъ міровоззрѣніи онъ говорилъ, что существо этого міровоззрѣнія приводитъ къ идеѣ индивидуальнаго душеспасенія. Церковь была здѣсь не столько всепроникающимъ нравственнымъ общеніемъ, сколько возвышающимся надъ вѣрующими учрежденіемъ, а потому и благодатные дары свои она считала возможнымъ сообщать вѣрующимъ не столько силою ихъ внутренняго любовнаго общенія во Христѣ, — что и составляетъ идеальную основу церковности, — а внѣшнимъ актомъ церковныхъ индульгенцій, церковныхъ установленій и предписаній. И въ извѣстномъ смыслѣ эта средневѣковая традиція живетъ въ католицизмѣ и до сихъ поръ. Вѣдь и сейчасъ церковное единство утверждается здѣсь на авторитетѣ папы, на мощной организаціи и дисциплинѣ, на политикѣ и пропагандѣ, на дипломатическомъ искусствѣ іезуитовъ. Но при этихъ предпосылкахъ и допущеніяхъ принципъ церковности утрачиваетъ свое подлинное существо, свой внутренній смыслъ н, простираясь вширь, теряетъ свою глубину.

Убѣжденіе православной церкви въ своемъ значеніи и вселенскомъ призваніи вытекаетъ, напротивъ, не изъ вѣры ея въ свои внѣшніе рессурсы, а изъ вѣры въ силу той истины, которую она исповѣдуетъ. Христіанская православная церковь имѣетъ значеніе вселенской не потому, что у нея есть церковная организація и миссіонеры, а потому что она носитъ въ себѣ свойства всемірной и всепокоряющей истины. Православному сознанію чужда и непонятна практика католицизма, допускающаго возможность уловлять въ свои сѣти новообращенныхъ внѣшними средствами дипломатіи и пропаганды. Оно исходить изъ мысли, что обращеніе къ истинной вѣрѣ обусловливается ея внутреннимъ совершенствомъ, помощью Божіей, даромъ Духа Святого. Есть у Аристотеля прекрасное выраженіе, объясняющее силу Божественнаго совершенства: κινεί ού κινούμενον, κινεί ώς έρώμενον, — оно движетъ, само оставаясь неподвижнымъ, движетъ, становясь предметомъ страстныхъ стремленій. Таково свойство каждаго совершенства, что ему не нужно приходить въ движеніе, суетно волноваться и употреблять усилія, чтобы привлекать къ себѣ души и сердца.

Съ этимъ связана извѣстная пассивность, созерцательность православнаго сознанія, и въ этомъ отношеніи церковь православная и со стороны чужихъ, и со стороны своихъ подвергается иногда упрекамъ въ односторонности, въ невниманіи къ земнымъ, человѣческимъ задачамъ. Какъ недавно еще утверждалъ Гарнакъ, церковь восточная, всецѣло обращенная къ потустороннему міру, пренебрегла нравственнымъ преобразованіемъ міра здѣшняго и осталась на пути аскетизма и созерцательности, предоставивъ всю земную жизнь другимъ силамъ. Ранѣе Гарнака Владиміръ Соловьевъ въ томъ же духѣ судилъ о православной церкви, когда онъ говорилъ: «Востокъ, православный въ богословіи и неправославный въ жизни, понялъ богочеловѣчность Христа, но не могъ понять богочеловѣческаго значенія церкви. Для него церковь была только святыня, данная свыше въ окончательной формѣ, сохраняемая преданіемъ и усвояемая благочестіемъ. И поистинѣ это есть самое первое въ церкви, но для Востока это было и первое и послѣднее. Для него вся истина христіанства, представляемая Церковью, была только надъ человѣчествомъ и прежде человѣчества. Но христіанство есть истина богочеловѣчества, т. е. внутренняго единенія Божества съ человѣчествомъ во всемъ его составѣ. Церковь, или Царство Божіе, не должна оставаться только надъ нами, быть только предметомъ нашего почитанія и поклоненія, — она должна быть также и въ насъ самихъ для всего человѣчества правящею силой и свободною жизнью. Церковь не есть только святыня, она также есть власть и свобода.» «Привязавшись всецѣло къ божественнымъ основамъ церкви», Востокъ «забылъ о ея совершеніи въ человѣчествѣ. Но если церковь основана, это еще не значитъ, что она совершена, и что намъ ничего не нужно дѣлать для ея совершенія.»

Противъ этихъ упрековъ необходимо замѣтить, что здѣсь естественная неполнота земного дѣланія православной церкви принимается за принципіальное пренебреженіе къ земнымъ дѣламъ и что этой неполнотѣ противопоставляется не совершенство Царства Божія, а лишь западный церковный идеалъ. Соловьевъ такъ и пишетъ — совершенно въ духѣ католицизма: «церковь, или Царство Божіе». Но, какъ прекрасно говоритъ болѣе поздній истолкователь судебъ церкви Карташевъ, «если–бы Царство Божіе было тождественно съ Церковью, то по завѣту Своего Учителя Церковь не молилась бы непрестанно: «Да пріидетъ Царствіе Твое!» Значитъ, оно не пришло съ приходомъ Церкви. «Когда придетъ совершенно, тогда то, что отчасти, упразднится.» Молясь о пришествіи Царства, Церковь сама устремляется къ своему эсхатологическому завершенію, сама томится желаніемъ выявить свою полноту, исполниться до конца, когда настанетъ Царство Христово на землѣ. Можно думать, что она отдастъ тогда Домовладыкѣ ключи Царствія, которому «не будетъ конца». Символъ говорить это о Царствѣ Христовомъ, а не «о Церкви». Никогда православная церковь не отрицала задачи своего «совершенія въ человѣчествѣ»; она только отрицала западные пути къ осуществленію этой задачи и различала съ одной стороны эсхатологическую идею полноты совершенства, возможную лишь для Царства Христова, для чудеснаго перерожденія нашей земли въ новую землю, а съ другой стороны историческія ступени относительнаго совершенія, доступныя видимой земной организаціи Церкви. Влад. Соловьевъ, который въ извѣстный періодъ своей жизни склонялся къ западнымъ идеямъ, всецѣло становится на почву католическаго пониманія теократіи и говоритъ поэтому о возможности «всемірной организаціи истинной жизни», осуществляемой силою «духовной власти Церкви». Православное сознаніе отвергаетъ эти притязанія земной, хотя бы и духовной власти, и не вѣритъ въ правильность тѣхъ путей, которыми шелъ Западъ. Здѣсь то и важно въ полной мѣрѣ оцѣнить то коренное убѣжденіе православной церкви, что высшей опорой церковной жизни является не власть церкви, не организація и дисциплина, а благодатная сила взаимной любви и помощь Божія. На этомъ и церковь держится, и вселенская истина утверждается, согласно прекрасному литургическому возгласу: «возлюбимъ другъ друга, да единомысліемъ исповѣмы». Какъ я уже сказалъ выше, это есть по преимуществу религіозно мистическое пониманіе христіанства. Католицизмъ и протестантизмъ, это — западныя европейскія рѣшенія религіозной задачи, въ нихъ преобладаетъ элементъ человѣческій, гуманистическій, православіе есть, напротивъ, восточное, азіатское рѣшеніе этой задачи, и потому оно ближе къ первоначальному духу христіанства, ближе къ глубинѣ религіозныхъ сокровищъ Востока. И его представленіе о церкви, и его ученіе о любви, и его мысли о путяхъ къ Богу обвѣяны этимъ основнымъ религіозно–мистическимъ ощущеніемъ, что въ истинной церкви, въ истинной любви, въ истинной жизни незримо присутствуетъ Богъ, благодать Божія, благодать Христова, что здѣсь корень всего и что оторванные отъ этого корня всѣ человѣческія мысли и дѣла становятся безсильными и безплодными.

Отъ этого такъ чужды православному сознанію и понятіе внѣшняго авторитета, не усвояемаго свободой, и представленіе о свободѣ, не освѣщаемой «свѣтомъ, съ неба сходящимъ», изъ однихъ человѣческихъ силъ и стремленій созидаемой. Православное ученіе есть ученіе о силѣ взаимной любви во Христѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ это есть и ученіе о свободѣ во Христѣ: одно связано съ другимъ, и одно безъ другого немыслимо.

Отсюда вытекаютъ всѣ основныя свойства русскаго благочестія и Богопочитанія, всѣ особенности религіозной психологіи православной вѣрующей души. Не притязая на то, что я перечислю всѣ эти свойства и особенности полностью, я укажу лишь тѣ, которыя представляются мнѣ самыми главными. Онѣ слѣдующія: созерцательность, смиреніе, душевная простота, радость о Господѣ, потребность внѣшняго выраженія религіознаго чувства, чаяніе Царства Божія. Я хочу характеризовать теперь каждое изъ этихъ свойствъ въ отдѣльности.

1. Созерцательность означаетъ такую обращенность вѣрующей души къ Богу, при которой главные помыслы, стремленія и упованія сосредоточиваются на Божественномъ и небесномъ; человѣчеокое, земное тутъ представляется второстепеннымъ и въ то же время несовершеннымъ и непрочнымъ. Отсюда и отсутствіе настоящаго вниманія къ мірскимъ дѣламъ и практическимъ задачамъ. На западный взглядъ въ этомъ слѣдуетъ видѣть нѣчто неправильное и недолжное. На самомъ дѣлѣ это есть лишь подлинное выраженіе того религіознаго сознанія, которое принесено намъ съ Востока, откуда мы получили нашу религію. И на Западѣ, и у насъ иногда видятъ несчастье Россіи въ томъ, что у насъ не было реформаціи, что у насъ не произошло того обмірщенія религіи, того превращенія христіанской морали въ методику и дисциплину ежедневной жизни, которое совершилось у западныхъ народовъ. Въ дѣйствительности, отъ православія не можетъ быть перехода къ реформаціи, ибо православіе по существу своему созерцательно, аскетично. Оно не только не исключаетъ, но и требуетъ вліянія религіи на жизнь и по существу всегда и оказывало это вліяніе, но духу его совершенно противорѣчивъ то превращеніе религіи въ мораль, а морали въ методику и дисциплину ежедневной жизни, къ которому естественно приводитъ реформація. Реформація могла родиться въ нѣдрахъ католицизма, ибо и католицизмъ уже представляетъ собою обмірщенье религіи, въ реформаціи дѣлается лишь дальнѣйшій и притомъ рѣшительный шагъ по пути этого обмірщенія, въ концѣ концовъ совершенно отрывающій жизнь и мораль оть религіи. Православіе, напротивъ, есть сохраненіе чистаго существа религіи, обращающей вѣрующее сознаніе къ Богу, а въ мірѣ иномъ, высшемъ, горнемъ указующей истинное средоточіе человѣческихъ мыслей и дѣлъ. Вліяніе на жизнь, на культуру, на государство, на быть осуществляется въ православіи иными путями, чѣмъ въ западныхъ исповѣданіяхъ: опредѣляющими силами являются тутъ не авторитетъ, не дисциплина, не чувство долга, стоящее внѣ религіи и переживающее ее, а признаніе заповѣдей Божіихъ, заповѣдей единенія и любви и страхъ Божій, страхъ грѣха и проклятія. Жизнь опредѣляется тутъ именно религіей, а не моралью, такъ что безъ религіи и морали не остается, и когда православный человѣкъ отпадаетъ отъ религіи, онъ можетъ склониться къ худшей безднѣ паденія. Но это именно и свидѣтельствуетъ, въ какой мѣрѣ онъ не можетъ жить безъ религіи и какъ все въ православіи держится религіей.

Когда, подобно Соловьеву, говорятъ о «Востокѣ, православномъ въ богословіи и неправославномъ въ жизни», то тутъ упускаютъ изъ вида, что Для Востока «православіе въ жизни» осуществляется ииыми путями и измѣряется иными мѣрами, чѣмъ для Запада: не степенью внѣшняго практическаго благоустройства, а силою ощущаемой связи жизни съ ея божественными истоками. Что видимъ мы на Занадѣ, въ качествѣ послѣдовательнаго развитія принципа реформаціи? По яркой характеристикѣ Константина Леонтьева, здѣсь «вмѣсто христіанскихъ загробныхъ вѣрованій и аскетизма, явился земной, гуманный утилитаризмъ; вмѣсто мысли о любви къ Богу, о спасеніи души, о соединеніи съ Христомъ, забота о всеобщемъ практическомъ благѣ. Христіанство же настоящее представляется уже не божественнымъ, въ одно и то же время и отраднымъ, и страшнымъ ученіемъ, а дѣтскимъ лепетомъ, аллегоріей, моральной басней, дѣльное истолкованіе которой есть экономическій и моральный утилитаризмъ.» Вотъ то обмірщенье христіанства, къ которому привела реформація, и съ точки зрѣнія православія итти въ этомъ направленіи значитъ не исправлять односторонность и недостаточность православнаго сознанія, а выступать изъ области религіи въ область автономной безрелигіозной морали. Это двѣ различныхъ плоскости, между которыми нѣтъ перехода.

«Неправославіе въ жизни», съ православной точки зрѣнія, можетъ быть исправлено не реформаціей, а только актомъ внутренняго всеобщаго перерожденія, чудеснымъ образомъ укрѣпляющаго въ вѣрующихъ чувства любви и страха Божія. Для православной церкви, въ принципѣ не признающей путей внѣшней дисциплины и внѣшняго воздѣйствія на совѣсть вѣрующихъ, достиженіе православія въ жизни есть задача безконечно болѣе трудная и таинственная, и православное пониманіе этой задачи ставитъ ее безконечно выше методики и дисциплины ежедневной жизни: рѣчь идетъ здѣсь именно о полномъ перерожденіи человѣка, о проявленіи надъ нимъ чуда милости Божіей.

2. Смиреніе, — второе изъ названныхъ свойствъ православнаго сознанія — стоитъ въ неразрывной связи съ первымъ, съ созерцательностью: истинная и подлинная обращенность вѣрующей души къ Богу непремѣнно приводить къ смиренію, къ сознанію ничтожества человѣческихъ силъ. И здѣсь опять мы обнаруживаемъ въ русскомъ православномъ сознаніи драгоцѣнные слѣды Востока, отраженія азіатскаго религіозно–мистическаго чувства. На Западѣ, въ Европѣ, нѣтъ этихъ слѣдовъ и отраженій; тутъ не утвердилась заповѣдь смиренія, и нѣть въ чувствахъ и мысляхъ духа смиренія. Ни католичество, ни протестантство не воспитали этого духа. Западный человѣкъ есть по преимуществу гордый человѣкъ, и чѣмъ далѣе на Западъ, тѣмъ больше въ немъ гордости: французъ болѣе гордъ, чѣмъ нѣмецъ; англичанинъ болѣе гордъ, чѣмъ французъ.

Западный человѣкъ — это человѣкъ, гордый своей культурой, своимъ образованіемъ, своей наукой, своей дисциплиной, своей политикой. Онъ думаетъ, что онъ все преодолѣлъ, все можетъ; онъ думаетъ, что его конституціи и парламенты, что его демократіи и республики, — верхъ человѣческой мудрости, что тотъ путь, которымъ онъ идетъ, есть единственный путъ къ человѣческому величію. Съ высокомѣріемъ смотритъ онъ на отсталость своихъ восточныхъ сосѣ дей и ожидаетъ, что они усвоятъ его мудрость и пойдутъ его путями. Между тѣмъ именно мы, эти восточные сосѣди, имѣемъ всѣ основанія звать европейское сознаніе къ тому, чтобы оно сломило свою гордость и поняло смыслъ и значеніе подвига смиренія. Ибо это значитъ звать на почву христіанскаго и вообще религіознаго сознанія. Это мудрость, провозвѣщенная еще древне–еврейскими пророками, которые ничему такъ настойчиво не учили, какъ тому, что отъ гордости погибаютъ и люди, и города, и царства. Въ яркихъ образахъ и грозныхъ пророчествахъ ветхозавѣтные учители съ удивительной силой говорили о тщетѣ земного человѣческаго величія, о посрамленіи гордыни человѣческаго самообольщенія. Вотъ, напримѣръ, замѣчательное мѣсто изъ книги пророка Авдія: «гордость сердца твоего обольстила тебя; ты живешь въ разсѣлинахъ скалъ на возвышенномъ мѣстѣ и говоришь въ сердцѣ твоемъ: кто низринетъ меня на землю?

Но хотя бы ты, какъ орелъ, поднялся высоко и среди звѣздъ устроилъ гнѣздо твое, то и оттуда Я низрину тебя, говоритъ Господь».

Или другое мѣсто изъ книги пророка Исаіи:

«И наполнилась земля его серебромъ и золотомъ, и нѣть числа сокровищамъ его, и наполнилась земля его конями, и нѣтъ числа колесницамъ его; и наполнилась земля его идолами: они поклоняются дѣлу рукъ своихъ, тому,' что сдѣлали персты ихъ.

И преклонился человѣкъ, и унизился мужъ; и Ты не простишь ихъ.

Иди въ скалу, и сокройся въ землю отъ страха Господня и отъ славы величія Его.

Поникнутъ гордые взгляды человѣка, и высокое людское унизится; и одинъ Господь будетъ высокъ въ тотъ день.

Ибо грядетъ день Господа Саваофа на все гордое и высокомѣрное и на все превознесенное, — и оно будетъ унижено.

И на всѣ кедры Ливанскіе, высокіе и превозносящіеся, и на всѣ дубы Васанскіе.

И на всѣ высокія горы, и на всѣ возвышающіеся холмы.

И на всякую высокую башню, и на всякую крѣпкую стѣну.

И на всѣ корабли Ѳарсійскіе, и на всѣ вожделѣнныя украшенія ихъ.

И падаетъ величіе человѣческое, и высокое людское унизится, и одинъ Господь будетъ высокъ въ тотъ день.»

Этотъ духъ смиренія, это сознаніе ничтожества человѣческой гордости и высокомѣрія составляетъ одну изъ коренныхъ основъ того религіознаго сознанія, которое пришло къ намъ съ Востока изъ Азіи. Россія, которая имѣетъ это великое счастье не только географически, но и духовно наполовину принадлежать Азіи, въ глубинѣ своего религіознаго сознанія носить этотъ духъ смиренія, какъ одинъ изъ главныхъ даровъ своей древней вѣры.

3. Но съ этимъ духомъ смиренія тѣсно связана и та третья черта русскаго православнаго благочестія, которую я упомянулъ выше — это простота душевная, сознаніе того, что религіозная истина есть простая истина, которая дается не научной изощренности, не критикѣ, не самопревозносящейся мудрости, не гордой своими завоеваніями культурѣ, а дѣтской простотѣ души, простой наивной вѣрѣ, смиренному преклоненію предъ тайнами величія Божія. Это сознаніе того, что «нищета духовная», о которой говорится въ заповѣдяхъ блаженства, есть лучшій путь къ постиженію тайнъ Божіихъ. Простые галилейскіе рыбаки были первыми провозвѣстниками словъ Спасителя, а познавшій глубину человѣческой мудрости апостолъ Павелъ съ особымъ удареніемъ приводитъ слова пророка Исаіи: «погублю мудрость мудрецовъ, и разумъ разумныхъ отвергну». «Потому что», — говоритъ онъ, — «немудрое Божіе премудрѣе человѣковъ, и немощное Божіе сильнѣе человѣковъ». Это превосходство простоты, живущей свѣтомъ Божіимъ, надъ мудростью просвѣщенія человѣческаго, съ особой яркостью ощущается въ православномъ сознаніи. Нельзя не видѣть замѣчательнаго совпаденія въ томъ, что и вѣрный сынъ православной церкви Достоевскій, и ушедшій отъ церкви Толстой одинаково убѣждены въ томъ, что величайшія религіозныя истины открываются простотѣ душевной, простому безхитростному разуму народа.. Глубочайшіе мотивы ихъ народничества вытекаютъ не изъ идеализаціи народнаго быта, а изъ идеальнаго представленія о способности простого народнаго сознанія находить пути къ Богу. Ихъ проповѣдь исходитъ изъ идеала евангельской простоты. Они какъ бы говорятъ намъ: не увлекайтесь плодами культуры, ея богатствомъ, ея пышностью, ея разнообразіемъ; помните, что выше культуры самъ народъ, творящій духъ народа; не ставьте культурныхъ достиженій между собой и народомъ, не отдѣляйте себя отъ народа высокой стѣной культурныхъ достиженій, не превозноситесь и не тщитесь сдѣлать изъ культуры Вавилонской башни высотою до небесъ.

4. Слѣдующее свойство православнаго сознанія, которое мы должны объяснить, есть радость о Господѣ. Наблюдатели и знатоки русской монастырской жизни отмѣчаютъ, насколько постоянной является эта черта даже у затворниковъ и подвижниковъ, — радость и какая то снисходительность къ людямъ, къ человѣческимъ слабостямъ. Почему радость? Почему не печаль? не мракъ? не уныніе и сокрушеніе о грѣхахъ? — Потому что въ сознаніи живетъ радостная вѣсть: «Христосъ воскресе!» «Христосъ посреди насъ!» Потому что искупленіе стерло главу змія, потому что то основное и первое религіозное представленіе, что міръ во злѣ лежитъ, что грѣхъ и страданіе его изначальны и неизбѣжны, восполнено новой высшей вѣстью, — вѣстью о явленіи Христа міру, о сошествіи Бога на землю къ людямъ. Въ озареніи этого высшаго свѣта, который никакая тьма объять не можетъ, всѣ грѣхи и слабости человѣческіе представляются искупленными, для нихъ есть выходъ, есть прощеніе, есть надежда на спасеніе. Если въ католическомъ религіозномъ сознаніи преобладаетъ осеннее настроеніе грусти, то въ православномъ ярко выдѣляется настроеніе весеннее, радость возстановленія и возрожденія. И какъ прекрасно отмѣтилъ въ свое время еще Гоголь, нигдѣ такъ, какъ на Руси, не празднуется праздникъ Воскресенія Христова, этотъ «праздниковъ праздникъ и торжество изъ торжествъ.» Общему духу католичества соотвѣтствуетъ образъ Великаго Инквизитора, образъ грознаго, карающаго Торквемады. Напротивъ, духу православной церкви отвѣчаютъ характеры Сергія Радонежскаго, Серафима Саровскаго и многихъ другихъ сіяющихъ, свѣтлыхъ и радостныхъ русскихъ святителей и подвижниковъ. И замѣчательно, что и въ томъ религіозномъ сознаніи, которое, удаляясь отъ православія, сохраняетъ все же слѣды его, живетъ эта черта радости и обезпеченности въ Господѣ. Такъ, Толстой при всемъ своемъ раціонализмѣ, при всей замкнутости и уединенности своего религіознаго чувства, при разрывѣ съ церковью, все же чувствуетъ по православному, когда онъ говоритъ о религіозномъ чувствѣ въ слѣдующихъ выраженіяхъ: «главное въ этомъ чувствѣ, — сознаніе полной обезпеченности, сознаніе того, что Онъ есть, Онъ благъ, Онъ меня знаетъ, и я весь окруженъ Имъ, отъ Него пришелъ, къ Нему иду, составляю часть Его, дѣтище Его: все, что кажется дурнымъ, кажется такимъ только потому, что я вѣрю себѣ, а не Ему, и изъ жизни этой, въ которой такъ легко дѣлатъ Его волю, потому что воля эта вмѣстѣ съ тѣмъ и моя, никуда не могу упасть, какъ только въ Него, а въ Немъ полная радость и благо.»

5. Рядомъ съ этимъ чувствомъ — радостью о Господѣ стоитъ та особенность православнаго сознанія, которую я назвалъ выше потребностью внѣшняго обнаруженія религіознаго чувства. Я разумѣю подъ этимъ стремленіе проявить обращеніе своихъ мыслей и чувствъ къ Богу во внѣшнихъ знакахъ, символахъ и дѣйствіяхъ. Въ особенности протестанта поражаютъ въ собраніяхъ нашихъ молящихся тѣ съ виду внѣшнія проявленія благочестія, которыя такъ свойственны православному человѣку: свѣчи, просфоры, цѣлованіе иконъ и креста, осѣненіе крестнымъ знаменіемъ, колѣнопреклоненіе. Даже просвѣщенные и тонкіе наблюдатели русской жизни изъ иностранцевъ склонны указывать на эти выраженія религіознаго чувства, какъ на какую–то непонятную отсталость, какъ на чисто внѣшнее отношеніе къ Богу, исчерпывающееся выполненіемъ внѣшнихъ дѣйствій и лишенное всякаго внутренняго содержанія. Имъ кажется, будто вмѣсто необходимаго внутренняго самоуглубленія тугъ господствуетъ исключительно внѣшнее пониманіе религіи. Для протестантскаго сознанія, которое полагаетъ всю силу молитвеннаго обращенія къ Богу въ сосредоточеніи духа, въ концентраціи, въ уходѣ внутрь себя, все внѣшнее кажется излишнимъ, отвлекающимъ отъ самоуглубленія. Понятно, если при такомъ пониманіи у протестантовъ въ отношеніи къ проявленіямъ православнаго благочестія происходить своего рода оптическій обманъ: они видятъ внѣшнее и не видятъ того внутренняго, которое за нимъ скрывается. Они не видятъ, что въ этихъ проявленіяхъ сказывается активный порывъ вѣрующей души, стремленіе ея выйти изъ себя и войти въ общеніе съ Богомъ, что именно въ такого рода внѣшнихъ дѣйствіяхъ обнаруживается мистическое стремленіе преклониться, простереться передъ Господомъ, возжечь предъ Нимъ пламень своей вѣры, пріобщиться къ Его милости и помощи, вымолить и выплакать эту милость и помощь.

И когда съ другой стороны протестантскіе писатели упрекаютъ православную церковь въ томъ, что въ своихъ церковныхъ службахъ она недостаточно развила практику духовныхъ поученій, что она мало заботится о нравственномъ руководствѣ своей паствы, то тутъ повторяется тотъ же оптическій обманъ и продолжается то же недоразумѣніе. Для протестанта въ его церковной службѣ, средь голыхъ стѣнъ его храма самое главное выслушать нравоучительную проповѣдь, исполнить положенныя пѣснопѣнія и молитвы, имѣющія цѣлью то же нравственное сосредоточеніе и самоочищеніе. Главное полагается тутъ въ человѣческомъ воздѣйствіи и въ личномъ самоуглубленіи. Напротивъ, для православнаго самое главное въ церковной службѣ дѣйствіе на вѣрующихъ Божіей благодати, пріобщеніе ихъ Божіей благодати. Не человѣческое воздѣйствіе является здѣсь опредѣляющимъ, а дѣйствіе Божеское, не простое нравственное воспитаніе, а мистическое единеніе съ Богомъ представляется здѣсь цѣлью. Благодатная сила евхаристіи и литургическихъ священнодѣйствій, въ которыхъ таинственно сходитъ на моляіпнхся благодать Божія, — вотъ высшее средоточіе церковныхъ служеній и молитвенныхъ возношеній. Возгласъ священнослужителя: «Благодать Господа Нашего Іисуса Христа и любы Бога и Отца и причастіе святаго Духа буди со всѣми вами» — призываетъ дары Божіей благодати на всѣхъ присутствующихъ на литургіи, въ томъ числѣ и на тѣхъ, кто въ данный день не причащается св. Таинъ.

Это двѣ стороны одного и того же отношенія, стремленіе не только внутренне, но и во внѣшнихъ проявленіяхъ, при помощи видимыхъ знаковъ и символовъ вознести свои мысли и чувства къ Богу и воспріятіе Божественной благодати, сообщающейся въ таинствахъ и священнодѣйствіяхъ. И сравнительно съ этимъ таинственнымъ дѣйствіемъ Божіей милости на человѣческую душу, могущественно воспитывающимъ и ведущимъ человѣка въ жизни, то воспитательное дѣйствіе слова человѣческаго, къ которому стремится нравоучительная проповѣдь, имѣетъ совершенно второстепенное значеніе.

Съ этой стороны къ православію безконечно ближе католичество; въ католичествѣ также приняты внѣшнія выраженія молитвеннаго обращенія къ Богу. Но поскольку и въ этомъ отношеніи здѣсь преобладаетъ дисциплина, организованность и упорядоченность, свобода индивидуальнаго пріобщенія вѣрующей души къ общей молитвѣ въ католическомъ обрядѣ въ извѣстной мѣрѣ парализована. Напротивъ, въ протестантизмѣ эта свобода доведена до того, что церковная служба переходитъ тутъ въ простой культъ морали, въ текучее раціональное нравоученіе, которое стоитъ на порогѣ или къ пантеизму, или къ безбожію.

какъ говоритъ Тютчевъ.

6. Мнѣ остается разъяснить послѣднее изъ упомянутыхъ мною свойствъ православнаго сознанія, — чаяніе Царства Божія. Какъ я уже говорилъ выше, православному сознанію чуждо отождествленіе видимой земной Церкви съ Царствомъ Божіимъ. Оно ищетъ и чаетъ царства Божія, какъ порядка реальнаго, но въ нѣкоторыхъ особыхъ чудесныхъ условіяхъ достигаемаго. Царства Божія нельзя построить въ порядкѣ земного дѣланія, и тѣмъ не менѣе вся жизнь земная должна быть обвѣяна мыслью объ этомъ чаемомъ Царствѣ. Въ народныхъ представленіяхъ это вѣрованіе облекается то въ образъ праведной земли, въ нѣкоторомъ невѣдомомъ мѣстѣ существующей, то въ сказаніе о невидимомъ градѣ Китежѣ, сокрытомъ отъ человѣческихъ взоровъ на днѣ озера. Глубочайшій смыслъ этихъ представленій заключается въ томъ, что земная человѣческая жизнь никогда не можетъ притязать на совершенство и правду, что всегда нужно стремиться и тяготѣть къ правдѣ высшей, что только освѣщая нездѣшнимъ свѣтомъ наши земныя мысли и дѣла, только основывая ихъ на «чувствѣ соприкосновенія своего таинственнымъ мірамъ инымъ», на чаяніи Царства Божія, можно устроить правильно нашу жизнь.

И здѣсь опять православное сознаніе идетъ своимъ особымъ путемъ, несходнымъ съ путями католицизма и протестантизма. Католицизмъ полагаетъ, что Царство Божіе есть не только чаяніе, но и осуществляющаяся въ исторіи католической церкви дѣйствительность; въ этой церкви оно имѣетъ свое видимое земное воплощеніе. Напротивъ, протестантизмъ настолько отдѣляетъ земную дѣйствительность отъ религіозныхъ чаяній, что религія становится частнымъ дѣломъ личнаго сознанія, а культура, общественность, государственность объявляются автономными областями самобытнаго свѣтскаго строительства. Православіе, полагая, что Царство Божіе вполнѣ осуществимо лишь въ послѣдніе дни, а нынѣ должно лишь освѣщать незримымъ свѣтомъ все наше земное строительство, стоитъ какъ бы посрединѣ между крайностями обмірщенія Божественнаго идеала и отреченія отъ него.

Я какъ будто бы закончилъ свое изложеніе и отвѣтилъ, какъ умѣлъ, на поставленную тему. Но вмѣстѣ съ тѣмъ я живо чувствую всю неполноту моихъ разъясненій. Пусть другіе, болѣе меня знающіе, восполнятъ и исправятъ сказанное. Наступило время, когда всѣ мы нуждаемся въ нѣкоторыхъ новыхъ и простыхъ объясненіяхъ существа нашей вѣры. Ея древняя сущность должна остаться незыблемой, но она должна по новому уясниться новому сознанію. Для насъ, пережившихъ неслыханныя, катастрофическія событія, многое теперь пріоткрывается и уясняется изъ того, что ранѣе было неясно, къ чему относились мы невнимательно.

Открываются для насъ съ небывалой ясностью и драгоцѣнныя сокровища нашей вѣры.

Подойти къ пониманію этихъ сокровищъ было и моей задачей въ настоящемъ очеркѣ. Но говоря о свойствахъ нашей вѣры, я менѣе всего хотѣлъ бы призывать къ горделивому сознанію своего превосходства надъ Западомъ. Мысль моя отнюдь не заключается въ томъ, что намъ надо кичиться или хвалиться нашей вѣрой. Нѣтъ, намъ прежде всего самимъ надо сдѣлаться достойными ея. Чудные дары и сокровища скрываются въ глубинѣ православнаго сознанія, но мы и сами не всегда умѣемъ пользоваться ими, и другимъ не умѣемъ ихъ показать, и самимъ себѣ не умѣемъ ихъ уяснить, и жизнью своей не умѣемъ ихъ оправдать.

Такъ и въ благодатной землѣ нашей заключены неисчерпаемыя залежи всякихъ богатствъ и всякаго плодородія и обилія, а вотъ она изсохла и закрылась для человѣка, и не пріемлетъ зерна, бросаемаго рукой человѣческой, и не открываетъ нѣдръ своихъ. Ибо не сумѣлъ человѣкъ беречь и любить ее и захотѣлъ жребія иного, не того, который по заповѣди Божіей призываетъ его къ смиренію, любви и труду; и откроется она лишь подвигу смиренія и любви.

Подобно этому и въ вѣрѣ нашей есть сокровища и богатства, которыхъ не знали мы и не цѣнили, и открываются они намъ теперь чрезъ величайшія испытанія и страданія. И когда мы полнѣе и глубже проникнемъ въ ихъ существо, тогда и душа Россіи откроется намъ, и родина наша снова станетъ намъ открытой и доступной…