Европа переживаетъ небывалый духовный кризисъ, въ своихъ основахъ намѣтившійся давно, но съ особой остротой обнаружившійся лишь послѣ великой войны. Европейская культура давно уже была полна глубокихъ противорѣчій, медленно созрѣвавшихъ въ ней, но только война обнажила передъ всѣми это потрясеніе самыхъ основъ жизни, только война заострила сознаніе невозможности оставаться при томъ внутреннемъ разложеніи и распадѣ, который неотвратимо присущъ современной культурѣ. Если до войны лишь немногіе ощущали этотъ глубочайшій кризисъ культуры, то послѣ войны духовное потрясеніе чувствуется уже широкими кругами. Духовная растерянность усиливается сознаніемъ внутренней безысходности, такъ какъ потрясены самыя основы культуры. Европейское человѣчество зашло въ тупикъ, и сознаніе этого пріобрѣтаетъ тѣмъ болѣе трагическій отсвѣтъ, что техническая и матеріальная мощь культуры остается прежней…

Европа начинаетъ пугливо и напряженно искать коренного и существеннаго перелома, искать новой почвы, на которой можно было бы начать творческую работу. По разному переживаютъ это сотрясеніе народы Европы, нерѣдко мятущіяся души устремляются по линіи наименьшаго сопротивленія, бросаются за крайними лозунгами, увлекаются идеями анархизма, соціальной революціи. Но при всемъ этомъ разнообразіи проявленій внутренняго смятенія въ душѣ современнаго человѣка, надъ всѣмъ доминируетъ одна и та же нота тревожнаго исканія, жуткаго предчувствія безысходности… Конечно, процессъ внутренняго распада культуры еще долго можетъ итти на пользу творчеству въ обособившихся сферахъ жизни, но какъ бы ни была велика сила исторической инерціи, какія бы новыя завоеванія техники и творчества ни ждали человѣчество на этихъ проторенныхъ путяхъ, нельзя скрыть фактъ глубочайшаго надлома европейской культуры въ самыхъ ея основахъ. Никогда европейскій міръ такъ не нуждался въ духовномъ возвратѣ къ самому себѣ, никогда онъ такъ не нуждался во внутреннемъ обновленіи, какъ послѣ войны, создавшей столько соціальныхъ и индивидуальныхъ потрясеній, — и потому никогда внутреннее изсяканіе культуры не ощущалось съ такой силой, какъ теперь. Пусть техническая культура Запада достигла въ наше время той зрѣлости, при которой она можетъ развиваться безконечно долго и успѣшно, но въ ней изсякаетъ ея духъ, изсякаютъ тѣ источники, питаясь которыми жила Европа.

Для насъ русскихъ этотъ кризисъ европейской культуры не являётся чужимъ, мы не стоимъ передъ нимъ, какъ посторонніе зрители. Правда, мы поздно сблизились съ Европой, поздно пріобщились къ ея культурѣ, но все таки для насъ Европа, по извѣстному выраженію Достоевскаго, является второй родиной. Мы не только всѣ питались культурой Европы, но и дѣятельно вошли въ ея работу, стали не послѣдними участниками культурнаго творчества Европы. Въ этомъ смыслѣ русская культура, съ такимъ блескомъ развернувшаяся въ теченіе XIX вѣка, можетъ быть названа одной изъ провинціальныхъ культуръ Европы, ибо мы во многомъ шли туда же, куда шла вся Европа, жили ея замыслами и задачами, волновались ея проблемами. Русская культура такъ настойчиво вбирала въ себя все то, что вырабатывалось на Западѣ, что однимъ изъ величайшихъ вождей русской культуры задача наша трактовалась, какъ всечеловѣческій синтезъ, какъ объединеніе и примиреніе всего великаго и достойнаго, что выдвинулъ Западъ. Вотъ почему мы не можемъ не болѣть болѣзнями Запада, вотъ почему мы не можемъ не отзываться на его тревоги, — мы носимъ въ себѣ не только конгеніальную отзывчивость на исканія мятущейся души западнаго человѣка, но мы считаемъ себя коренными европейцами и глубоко переживаемъ трагическіе дни Запада. Еще Герценъ писалъ, что «мы являемся въ Европу съ ея собственнымъ идеаломъ и вѣрой въ него»: да, идеалы Европы, ея глубокія движенія, ея внутренняя борьба съ собой не только не чужда намъ, но нерѣдко всецѣло захватываютъ насъ, больше, быть можетъ, чѣмъ западнаго человѣка. Болѣзнями Европы мы болѣемъ такъ глубоко, какъ только возможно для насъ — порой даже до отреченія отъ своей родины…

Но русская культура, во всемъ своемъ цѣломъ, никакъ, все же не можетъ быть охарактеризована только какъ провинціальная культура Запада, — въ нашей культурѣ звучатъ и иные тона, намѣчаются и иныя перспективы. Мы до конца вбирали въ себя культуру Запада, но не одной ею мы жили; своеобразіе русскаго генія успѣло выразиться за полтора вѣка съ такой ясностью, что мятущійся Западъ къ намъ именно и обращается съ надеждой во взорѣ. Мы — европейцы въ своей культурѣ, но не только европейцы; въ насъ есть еще нѣчто иное, свое, еще непонятое не только Западомъ, но можетъ быть и нами, и именно это свое въ насъ и влечетъ Западъ, оно то и даетъ намъ возможность не только глубоко переживать трагедію Запада, какъ свою собственную трагедію, но даетъ намъ и силы подойти къ проблемамъ Запада свободно и самостоятельно. У насъ есть своя точка опоры, которой не знаетъ Западъ, есть свои источники питанія, которыми лишь случайно и тайно питался онъ. Русская культура все больше развертывается въ новую міровую культуру, въ новый типъ культуры, и это даетъ иамъ право подойти къ кризису Запада въ свѣтѣ тѣхъ новыхъ путей, которые открываются передъ русской культурой.

Всякая культура религіозна въ своемъ основномъ смыслѣ, хотя бы ея эмпирическое содержаніе и стояло внѣ религіи. .Этотъ тезисъ особенно ясно выступаетъ въ отношеніи западной культуры, содержаніе которой такъ часто бываетъ не только внѣдерковнымъ и внѣрелигіознымъ, но даже и антицерковнымъ и антирелигіознымъ. Но какъ разъ именно то течете, которое выразило послѣднюю тенденцію, связано съ созданіемъ новой религіозной системы, которую вслѣдъ за Контомъ и Фейербахомъ можно назвать религіей человѣчества или вслѣдъ за Достоевскимъ — религіей человѣкобожества. Религіозный смыслъ утопій «земного рая», «вѣра въ человѣка» много разъ былъ отмѣченъ въ русской литературѣ, но не всегда у насъ обращали вниманіе на то, что идеалы и задачи, проблемы и замыслы религіи гуманизма стоятъ въ глубочайшей внутренней связи съ христіанствомъ. Вся Европа живетъ идеалами, завѣщанными міру Христомъ, и не можетъ отъ нихъ отойти даже въ лицѣ воинствующаго гуманизма, зачастую антирелигіознаго въ своемъ содержаніи, но глубоко религіознаго въ своемъ смыслѣ. Среди русскихъ мыслителей впервые понялъ это Чаадаевъ, который съ исключительной силой почувствовалъ религіозное единство и религіозный смыслъ западной культуры, — а затѣмъ эта идея была съ несравненной глубиной выражена Хомяковымъ и Достоевскимъ. Продолжая Чаадаева, Достоевскій и говорилъ о католическомъ характерѣ всей европейской жизни и проводилъ различіе между католичествомъ, какъ церковью, и католической идеей, опредѣляющей характеръ европейской культуры.

Это пониманіе Запада, какъ носителя и выразителя католической идеи, совершенно правильно, но я не имѣю сейчасъ въ виду развивать и обосновывать здѣсь эту мысль. Я считаю только необходимымъ отмѣтить, что кризисъ западной культуры, по моему мнѣнію, потому такъ глубокъ и трагиченъ, что это есть кризисъ западнаго христіанства. Западъ живетъ горячо и страстно завѣтами Христа, западная культура, при всей остротѣ церковныхъ разногласій въ ней, при всей напряженности антицерковнаго, нерѣдко даже и антихристіанскаго паѳоса, все же, въ своихъ основахъ, въ своемъ цѣломъ, остается христіанской культурой, не можетъ забыть Христа, хотя и не можетъ исполнить Его слово. Трагедія Запада есть больше всего и прежде всего трагедія христіанской культуры, утерявшей внутреннюю цѣлостность, но не утерявшей Христа, утерявшей былую силу, но не могущей отойти отъ благовѣстія Христова. Чѣмъ дальше, тѣмъ больше, тѣмъ острѣе выступаетъ религіозная природа, религіозный смыслъ переживаемаго Западомъ внутренняго кризиса, — и съ тѣмъ большей силой чувствуемъ мы, столь близкіе Западу во многомъ, но живущіе инымъ пониманіемъ христіанства, что исходъ для Запада, а слѣдовательно и для насъ, посколько мы съ Западомъ, можетъ быть найденъ лишь въ религіозной плоскости, именно въ лонѣ Православія. Мы не можемъ отойти отъ мысли, что пробилъ историческій часъ Православія; чѣмъ болѣе сіяетъ оно намъ, живущимъ въ Православіи, тѣмъ болѣе непобѣдимо встаетъ эта мысль… Не знаю, пришелъ ли историческій часъ для Православія, какъ Церкви, не знаю и не чувствую этого; скорѣе думаю, что для этого еще не настало время, что историческому прославленію Православія, какъ Церкви, должна предшествовать эпоха внутренняго, невидимаго пріятія міромъ Православія. Думаю поэтому, что мы вступили въ эпоху православной культуры, построенія системы культуры на основахъ Православія. Міръ долженъ внутренно обновиться черезъ пріобщеніе къ духу Православія, долженъ быть явленъ типъ православной культуры, должно вновь открыть для историческаго творчества путь къ Христу, связать его съ Христомъ. Осіяніе историческаго процесса въ человѣчествѣ свѣтомъ Христовымъ, оплодотвореніе культурнаго творчества духомъ Православія, вообще выявленіе въ историческомъ процессѣ, въ исторической активности началъ Православія, — вотъ къ чему подошли мы. Католичество потому и безсильно сейчасъ исторически (въ глубокомъ смыслѣ слова), что оно то именно и создало внутреннее расщепленіе въ человѣческой душѣ на Западѣ, что оно какъ разъ и породило кризисъ культуры. Лишь черезъ Православіе міръ можетъ . вернуться къ цѣлостности и полнотѣ, открытой намъ Христомъ, но пріобщеніе христіанскаго и внѣхристіанскаго міра къ полнотѣ и правдѣ Православія должно пройти черезъ эту стадію внутренняго устремленія мятущейся современной души къ Православію, черезъ стадію построенія всей системы культуры на началахъ Православія. И если дѣйствительно мы вступаемъ въ вѣкъ православной культуры, то этимъ весь христіанскій міръ будетъ выведенъ изъ своего тупика, будетъ излѣченъ отъ своей основной болѣзни. Идея православной культуры свѣтитъ намъ, какъ огненный столбъ, указывающій намъ путь впередъ.

Система православной культуры должна быть построена совокупными творческими усиліями не одного, а ряда поколѣній, но безконечно важно уразумѣть направленіе творчества, ясно сознать его задачи. Мы стоимъ лишь на порогѣ строительства православной культуры и быть можетъ никто изъ насъ не войдетъ въ ея обѣтованную землю, но съ тѣмъ большей ясностью встаетъ передъ нами самая идея православной культуры, встаетъ грандіозный замыселъ, который зоветъ къ себѣ всѣхъ, въ комъ бьется пульсъ исторической активности… Бѣглому, предварительному анализу идеи православной культуры и посвящается настоящій этюдъ.

1.

Возможна ли культура на почвѣ Православія — вотъ первый вопросъ, къ которому мы должны обратиться. Такъ вѣдь часто повторяютъ слова Гарнака о томъ, что Православіе враждебно культурѣ, подчеркиваютъ мистическую напряженность Православія, обращенность къ міру иному (Уепзѳіівтоііѵ), говорятъ объ историческомъ «безсиліи» Православія. Православіе характеризуется какъ застывшая форма христіанства, неспособная сама къ жизненному развитію и тѣмъ болѣе неспособная къ воздѣйствію на жизнь… Помимо своей исторической бездѣйственности, своего историческаго «безсилія», Православіе заподазривается въ нѣкоемъ принципіальномъ или хотя бы психологическомъ внѣисторизмѣ, уходѣ отъ жизни, въ своеобразномъ «историческомъ докетизмѣ», т. е. признаніи историческаго движенія призрачнымъ и мнимымъ бытіемъ, которое не можетъ быть просвѣтлено и преображено именно въ силу своей призрачности. Вся религіозная активность будто бы сосредоточивается въ внутренней жизни личности, не затрагивая историческаго бытія, процессовъ культуры, къ которымъ остается православное сознаніе равнодушнымъ, какъ бы «гнушаясь» культуры…

Такіе упреки слышатся по адресу Православія давно, и даже въ русской литературѣ мы находимъ чрезвычайно яркое и страстное выраженіе ихъ въ «Философическихъ письмахъ» Чаадаева. Правда, потомъ самъ Чаадаевъ сталъ глядѣть иначе на жизненныя силы Православія, правда, въ теченіе XIX вѣка такъ явственно, такъ рельефно обрисовалась въ русской культурѣ высокая продуктивность и жизненная сила ея религіозныхъ основъ, т. е. Православія, — но обвиненія въ внѣисторизмѣ и равнодушіи къ культурѣ, обвиненія въ историческомъ безсиліи Православія слышатся и до нынѣ. И особенно въ наши жуткіе дни, когда страшнымъ ураганомъ, разразившимся надъ Россіей, потрясены всѣ устои жизни и одна лишь Церковь не только устояла, но даже внутренно окрѣпла и обновилась, именно въ наши дни часто обвиняютъ наше Православіе въ историческомъ безсиліи, горько вопрошаютъ о томъ, отчего Церковь, сохранившая себя, не сохранила, не охранила душу русскаго народа…

Не буду касаться послѣдняго вопроса, чтобы не отклониться въ сторону отъ основной темы, замѣчу лишь мимоходомъ, что слишкомъ поспѣшны обвиненія нашей Церкви въ безсиліи, что ея видимое «безсиліе» опредѣляется общимъ отношеніемъ Православія къ историческому процессу.

Необоснованность упрековъ Православія въ равнодушіи его къ культурѣ, къ историческому процессу можетъ быть показана прежде всего приведеніемъ историческихъ справокъ, говорящихъ краснорѣчиво о томъ, что Православіе, отъ самаго его начала до послѣднихъ дней, было полно глубокаго и внутренняго интереса къ «культурѣ», что оно оплодотворяло культурное творчество, было носителемъ просвѣщенія, неизмѣнно и настойчиво стремилось къ смягченію жизненныхъ отношеній, къ одухотворенію и преображенію жизни. Но не будемъ искать въ исторіи свидѣтельствъ жизненной силы и напряженности, исторической активности въ Православіи — обратимся къ существу дѣла, къ «психологіи» и «духу» Православія, — это лучше и глубже введетъ насъ въ пониманіе Православія.

Не будемъ отвергать мистической напряженности въ Православіи. Психологія молитвы — на почвѣ христіанства — неизмѣнно и всегда ведетъ къ пробужденію мистическаго устремленія къ горней сферѣ; съ другой стороны жизнь въ Церкви, участіе въ богослуженіи, постоянное общеніе со Христомъ въ таинствахъ, аскетическія традиціи, особенно сильныя въ Православіи, — заостряютъ и углубляютъ мистическую жизнь. Для психологіи православнаго сознанія несомнѣнно типично и характерно извѣстное потускнѣніе красокъ въ здѣшнемъ мірѣ, чувство міра нездѣшняго, стремленіе къ общенію съ этимъ міромъ въ почитаніи святыхъ, въ молитвахъ о покойникахъ… Но для того же православнаго сознанія не менѣе характерно исканіе Царства Божьяго, путей правды: въ православномъ сознаніи есть нѣкоторое отрѣшеніе отъ суеты міра сего, но рѣшительно и глубоко ему чуждо отвращеніе къ міру сему, чуждъ полный отходъ отъ міра, гностическое гнушеніе плоти, міра. Съ незабываемой силой и глубиной этотъ в о з в р а т ъ къ міру, послѣ аскетическаго самоуглубленія, выраженъ въ Лѣствицѣ св. Іоанна Лѣствичника, гдѣ послѣ труднаго пути борьбы съ собой возвращается душа къ міру, исполняется радости о твореніи Божьемъ, вся исполняется любви къ нему. Мало этого: психологія христіанскаго мистицизма вообще, а о православномъ это надо сказать особенно, напоена предчувствіемъ града нездѣшняго, вся опредѣляется глубокимъ стремленіемъ къ Царству Божію. Именно потому въ основѣ христіанской мистики вообще лежитъ подлинный историческій паѳосъ, напряженное историческое дѣланіе, строительство Царства Божьяго. Не надо забывать, что для вѣрующаго христіанскаго сознанія въ исторіи совершается неизмѣнно, хоть и невидимо, строительство Царства Божьяго, т. е. преобразованіе натуральнаго историческаго бытія въ благодатное бытіе Церкви. Не молятся ли всѣ христіане каждый день о томъ, чтобы пришло Царство Божіе («да пріидетъ Царствіе Твое»)? Сюда, въ молитву, которая есть для вѣрующаго сознанія подлинное и притомъ наиболѣе существенное дѣланіе — конечно «историческаго» характера — въ молитву и работу духа уходятъ прежде всего силы христіанской души. И то, что въ Православіи такое огромное мѣсто принадлежитъ именно мистической жизни, что ему чужда церковная аггресивность католичества и морализмъ протестантизма, что лучшіе, одаренные сыны Православія непремѣнно уходятъ въ мистику, — это конечно кладетъ свою печать на всю исторію Православія, опредѣляетъ его нѣкоторое «безсиліе» — но то безсиліе, которое является его главной силой! Оставимъ сейчасъ однако эту тему, къ которой мы обратимся нѣсколько позже; для насъ сейчасъ важно отмѣтить болѣе общій принципъ — именно то, что христіанское сознаніе, во всѣхъ его церковныхъ развѣтвленіяхъ, всегда было и будетъ свободно отъ внѣисторизма, отъ докетическаго пренебреженія къ исторической эмпиріи. Если у отдѣльныхъ богослововъ, въ чьемъ нибудь отдѣльномъ сознаніи такой внѣисторизмъ имѣлъ мѣсто, то церковное сознаніе христіанства никогда не грѣшило внѣисторизмомъ. И это вовсе не случайно, а связано съ самимъ существомъ христіанства — этой единственной религіи, на почвѣ которой историческое движеніе получаетъ свой смыслъ, — ибо вѣдь для преображенія его и приходилъ Спаситель на землю. Боговоплощеніе — центральный фактъ въ христіанствѣ, и въ лучахъ его именно историческая эмпирія получаетъ свое утвержденіе. Исторія для христіанскаго сознанія есть, она не призракъ, не мнимая величина, а наоборотъ матеріалъ для дѣйствованія: все христіанство глубоко утверждаетъ подлинную и полную реальность матеріи и всего эмпирическаго міра, ибо оно начинается Боговоплощеніемъ, явленіемъ Господа во плоти, и утверждается Воскресеніемъ Его — опять во плоти. Христіанство не только не видитъ въ исторіи призрачнаго бытія, но утверждаетъ христоцентрическое пониманіе исторіи, видитъ въ Богоявленіи въ страданіяхъ, смерти и воскресеніи Спасителя — центральный моментъ въ исторіи человѣчества, въ исторіи міра. Исторія не только не есть преграда для индивидуальности, но наоборотъ есть объектъ христіанской активности, которая ищетъ прежде всего Царства Божьяго, т. е. преображенія всечеловѣческаго организма въ Церковь: индивидуальное «спасете» возможно лишь въ Церкви. Если сознаніе отдѣльныхъ людей порой имѣетъ слишкомъ эгоцентрическую окраску, какъ бы заполнено идеей личнаго спасенія, «эгоистической» жаждой личнаго возсоединенія со Христомъ, то не слѣдуетъ забывать тѣмъ, кто останавливается на этихъ фактахъ, что въ такомъ вѣрующемъ сознаніи всегда есть перспектива Церкви, въ которой и съ которой ищетъ спасенія данный человѣкъ. Узость и эгоцентризмъ даннаго вѣрующаго сознанія не только не выражаетъ въ полнотѣ путей христіанской активности, но прямо даже противорѣчитъ словамъ Спасителя, предупреждавшаго, что кто ищетъ своего личнаго спасенія, тотъ не найдетъ его. Чѣмъ чише, глубже, чѣмъ выше внутренняя жизнь на почвѣ христіанства, тѣмъ глубже погружается сознаніе въ стихію церковности, въ напряженную мистическую «работу» преображенія натуральнаго порядка въ благодатный. Вотъ отчего на вершинахъ внутренней жизни такъ расцвѣтаетъ любовь къ міру, — ибо весь міръ свѣтится тогда Божьимъ свѣтомъ и именно тогда въ полной мѣрѣ оправдывается мысль одного изъ глубокихъ философовъ христіанства — что всѣ вещи мы познаемъ, всѣ вещи любимъ въ Богѣ.

Паѳосъ исторической активности не исчезаетъ, а лишь усиливается и углубляется въ мистической психологіи вѣрующей души. Не пойметъ тоть психологіи христіанства вообще, Православія въ частности, кто въ «бѣгствѣ отъ міра сего», которое всегда имѣетъ лишь аскетическій смыслъ и никогда не связано съ докетическимъ отверженіемъ міра, — кто не уловить въ немъ исторической напряженности. Чтобы понятъ смыслъ аскетизма и «внутренней» жизни въ христіанствѣ вообще, въ Православіи въ частности, необходимо помнить, что кромѣ исторической эмпиріи, существуетъ еще и болѣе глубокая сфера историческаго бытія, существуетъ метафизическій слой его. «Исторически» дѣйствуютъ не только тѣ, чья работа вся вмѣщается въ эмпирическомъ планѣ, но не менѣе, а часто болѣе плодотворно дѣйствуютъ и тѣ, чья активность почти не имѣетъ своей эмпирической транскрипціи, почти всецѣло является «внутренней»…

Только что сказанное относится ко всему христіанскому міру, — для пониманія же Православія оно имѣетъ первостепенное значеніе потому, что «уходъ» во внутреннюю жизнь особенно характеренъ для него. Но есть одна черта, чрезвычайно существенная и исторически очень вліятельная, которая дѣйствительно отдѣляетъ Православіе отъ другихъ христіанскихъ исповѣданій и которая въ связи съ отмѣченной психологіей внутренней жизни остается мало понятой и даетъ повода, съ тѣмъ сомнѣніемъ въ жизненныхъ силахъ Православія, о которыхъ мы говорили выше. Я имѣю въ виду вопросъ объ участіи Церкви въ эмпирическомъ (а не только метафизическомъ) историческомъ процессѣ, вопросъ объ отношеніи Церкви къ государству, къ власти, ко всему тому, что развертывается именно въ эмпирическомъ планѣ исторіи. Здѣсь то и лежитъ своеобразіе Православія, но здѣсь то и выясняется, что мнимое безсиліе его есть подлинная его сила, есть свидѣтельство его правды и вѣрности благовѣстію Христа …

Окажемъ прежде всего нѣсколько словъ о католическомъ рѣшеніи поставленнаго вопроса — въ этомъ рѣшеніи и состоитъ та «католическая идея», господство которой Достоевскій усматриваетъ во всемъ Западѣ и которую онъ достаточно настойчиво отдѣляетъ отъ католичества, какъ религіи. Католичество довольно рано вышло на тотъ путь, который привелъ его къ теократіи: если всему христіанскому міру не были вполнѣ чужды психологическія предпосылки теократіи, то только католичество сознательно и послѣдовательно выработало идею христіанской теократіи и этимъ конечно сознательно отошло отъ того пути, къ которому призывалъ Христосъ. Въ своемъ теократическомъ замыслѣ католичество было и остается честнымъ: не даромъ Христосъ, въ «Легендѣ о великомъ Инквизиторѣ», гдѣ такъ глубоко и смѣло вскрыта идеологія теократіи, послѣ рѣчи Инквизитора цѣлуетъ его. Католичество въ своемъ теократическомъ паѳосѣ — а онъ есть и остается и до нынѣ еще не изжитымъ въ немъ — полно устремленія къ Царству Божію; въ этомъ первая сторона католической идеи, которая до нынѣ животворитъ весь историческій процессъ, которая дѣлаетъ католическую культуру Запада — христіанской культурой даже въ ея антицерковныхъ движеніяхъ. Но не этимъ католическая идея отдѣлила Западъ отъ Востока, гдѣ не менѣе, а можетъ быть даже и болѣе напряженно живутъ идеей Царства Божьяго: своеобразіе католической идеи во второй ея части, второй половинѣ теократическаго замысла, въ ученіи о путяхъ строительства Царства Божьяго. Католичество не только упростило христіанскую идею, но и глубоко ее измѣнилоГ ступивъ на путь внѣшняго строительства Царства Божьяго: въ этомъ заключается теократическій замыселъ католичества. Сущность всякой теократіи заключается въ идеѣ прямого вліянія на историческую эмпирію: не внутреннее преображеніе, а слѣдовательно не свободное устремленіе народовъ къ Богу, а внѣшнее, т. е. основанное на эмпирической власти • приведеніе ихъ къ спасенію — вотъ во что выливается теократическая идея.[1]) Церковь въ католичествѣ (что не сразу, но довольно рано сосредоточилось въ понятіи іерархіи) не извнутри строить Царство Божіе, — она содѣйствуетъ преображенію натуральнаго порядка въ благодатный не въ порядкѣ свободнаго приближенія отдѣльныхъ людей и народовъ къ Богу: она ищетъ власти, она стремится вліять на власть, ищетъ внѣшняго введенія народовъ въ Церковь и ие ждетъ свободнаго, т. е. внутренняго ихъ обращенія къ Богу. Основой христіанской жизни является здѣсь не свободный актъ вѣры, а подчиненіе авторитету Церкви: благовѣстіе Христово о свободѣ упразднено; по истинѣ, какъ утверждалъ Достоевскій въ «Легендѣ о Великомъ Инквизиторѣ», оно оставлено лишь для немногихъ, — для іерархіи.

Не будемъ отрицать, что теократическіе пути развитія католичества какъ разъ и опредѣлили его чрезвычайное вліяніе на историческій процессъ, создали его историческую силу, — но развѣ не здѣсь же лежитъ и источникъ всей исторической трагедіи Запада, отошедшаго въ новое время отъ церкви и построившаго внѣцерковную культуру, одушевленную идеалами Христа, но лишенную силы Христовой? Развѣ не въ былой исторической «силѣ» католичества источникъ его собственной трагедіи, его нынѣшняго историческаго безсилія? Католичество слишкомъ близко подошло къ исторической эмпиріи, оно захотѣло слишкомъ быстро и упрощенно рѣшить задачу, завѣщанную намъ Христомъ, — и забыло, «какого мы духа». Оно подавило ту свободу, къ которой призывалъ насъ Христосъ, требующій отъ насъ всегда и во всемъ внутренняго, т. е. свободнаго обращенія къ Богу; оно не повѣрило этому благовѣстію Христову, не повѣрило въ то, что лишь на вершинахъ свободы возникаетъ то послѣднее и рѣшительное обращеніе души къ Христу, въ которомъ просвѣтляется и преображается «ветхій человѣкъ» и рождается «новая тварь». Соблазненное идеей строительства Царства Божьяго чисто эмпирическими путями (путями власти), католичество неизбѣжно отходило отъ внутренняго, духовнаго пониманія основныхъ идей христіанства — отсюда такое необыкновенное развитіе «юридическаго», момента въ католической философіи (въ ученіи объ искупленіи, о путяхъ спасенія, въ цѣломъ рядѣ вопросовъ догматики). Отсюда же «папизмъ» въ его идеологіи, отсюда эта религіозно безвкусная идея «уній», идеалъ внѣшняго единства, нынѣшніе и прежніе аггресивные замыслы от, носительно православнаго Востока… Всегда и во всемъ въ католичествѣ выступаютъ на первый планъ внѣшнія проблемы христіанства, словно отъ внѣшняго возникаетъ и внутреннее, а не наоборотъ!

Надо понятъ самую идею теократіи, какъ надежду осуществить Царство Божіе, минуя внутреннюю сферу въ человѣкѣ, минуя начало свободы въ немъ, — чтобы понять и то, что свѣтская культура Запада была и есть въ сущности не что иное, какъ р е акція христіанскаго духа свободы противъ средневѣковой культуры. Но эта реакція неизбѣжно принимала форму борьбы съ церковью, отсюда прежде всего внѣцерковный и антицерковный характеръ свѣтской культуры и отсюда основное, явленіе ея — секуляризація, т. е. возникновеніе независимыхъ отъ церкви, самостоятельныхъ сферъ культурнаго творчества, распадъ изначальной цѣлостности исторической активности. «Свободная» философія и наука, «автономная» этика и эстетика, «религіозный нейтралитетъ» государства и хозяйства и наконецъ превращеніе религіозной жизни въ нѣчто совершенно субъективное и интимное, въ подлинную «Ргіѵаtsache», — вотъ основныя черты свѣтской культуры Запада, опредѣлившіяся въ итогѣ распада средневѣковой культуры…

Реформація, какъ выраженіе той же реакціи начала христіанской свободы, сразу встала въ иное отношеніе къ историческому процессу, къ исторической эмпиріи. Сохраняя идею «церковной культуры», реформація[2]) рѣшительно отказалась отъ теократическихъ путей католичества; какъ выражается въ одномъ своемъ этюдѣ Тroeltsch, на мѣсто теократіи протестантизмъ поставилъ «библіократію», вѣру въ чудесную силу слова Божьяго въ человѣческой душѣ. Отходя отъ внѣшнихъ путей католичества, протестантизмъ понялъ завѣтъ Христа о внутреннемъ и свободномъ къ нему обращеніи атомистически, — и здѣсь источникъ того глубокаго разложенія церковности, которое мы находимъ въ протестантизмѣ и которое низводитъ начало церковности изъ метафизической плоскости въ соціально психологическую. Постепенное угасаніе церковности, угасаніе идеи церковной культуры находилось поэтому въ глубокой связи съ процессомъ секуляризаціи, съ признаніемъ автономныхъ сферъ культурнаго творчества. Нѣтъ ничего удивительнаго, что у Канта, который въ своей философіи столь глубоко связанъ съ протестантизмомъ, религія уже не является основой духовной жизни, а наоборотъ сама находитъ свою основу въ «автономной» этикѣ…

Православіе, не всегда чуждое психологическимъ предпосылкамъ теократіи, рѣшительно и глубоко было однако чуждо ея идеологіи, оставалось всегда вѣрно благовѣстію Христову о томъ, что «Царство Божіе не придетъ примѣтнымъ образомъ». Сущность отношеній церкви къ государству, къ культурѣ, къ историческому творчеству въ Православіи опредѣляется тѣмъ, что Церковь молится за власть, за весь христіанскій міръ, благословляетъ творчество во всѣхъ направленіяхъ, всѣми силами содѣйствуетъ преображенію жизни извнутри. Это обрекаетъ Церковь на внѣшнее «безсиліе», ибо не ищетъ Церковь внѣшняго себѣ подчиненія исторической стихіи: путь Церкви не въ теократіи, а въ преображеніи жизни извнутри, и чѣмъ рѣшительнѣе освобождается Церковь отъ соблазна внѣшняго дѣйсгвованія (который не разъ психологически овладѣвалъ церковью, но никогда не омрачалъ идеологически чистоты благовѣстія Христа въ церковномъ сознаніи), тѣмъ напряженнѣе ея мистическая активность, тѣмъ глубже, тѣмъ сосредоточеннѣе въ ней внутреннее дѣланіе. Такъ, если даже неглубоко заглянуть въ душу вѣрующаго русскаго человѣка въ наши дни, то легко убѣдиться, какой небывалой напряженности и силы достигаетъ внутренняя работа Церкви … Бытъ можетъ, не близки внѣшніе плоды этой работы Церкви, быть можетъ ее вообще трудно учесть, но въ той страшной болѣзни, которой заболѣла Россія не столько за себя, сколько за другіе народы, въ томъ страшномъ физическомъ истощеніи и вымираніи, которое претерпѣваетъ наша родина, духъ ея, собранный въ Церкви, не слабѣетъ, а мужаетъ, чистота и сила религіозной жизни крѣпнутъ, и сколько подлиннаго подвижничества и мученичества проявила наша церковь… Въ правдѣ — наша церковная сила, въ вѣрномъ и беззавѣтномъ слѣдованіи Христу — наша историческая активность…

Не безсильно, не внѣисторично, не чуждо культурному творчеству Православіе, но оно идетъ другими путями, чѣмъ шелъ христіанскій Западъ, оно ищетъ не прямого внѣшняго себѣ подчиненія историческаго матеріала, а преображенія человѣческой души и культуры, и з в н у т р и. Бытъ можетъ провиденціально нужна была и внѣшняя культура теократическаго средневѣковья, и самый распадъ духовной цѣлостности, внутренняго духовнаго единства на Западѣ есть тоже провиденціально нужная ступень къ тому, чтобы засіяло на Западѣ Христово ученіе въ его цѣлостности и полнотѣ. Но для насъ, православныхъ, ясна правда нашего пути, — и чѣмъ лучше осознаемъ мы культуру Запада, какъ выросшую на основѣ католичества, въ своихъ противорѣчіяхъ, въ своемъ внутреннемъ распадѣ восходящую къ тому пониманію христіанства, которое дало католичество, тѣмъ глубже понимаемъ мы необходимость построенія культуры на началахъ Православія. Мы всѣ переживаемъ періодъ, когда западная культура еще уживается въ насъ съ православнымъ сознаніемъ, но близокъ часъ, когда наконецъ мы осознаемъ ихъ глубокую во многомъ разнородность. Проблема православной культуры встаетъ передъ нами во всей своей исторической неустранимости, и мы начинаемъ понимать, что и тѣ умы въ Россіи, которые, подобно Чаадаеву, склонялись къ католичеству, за слабымъ развитіемъ православной культуры, что они въ сущности стоя ли именно передъ этой проблем о й . Новымъ свѣтомъ освѣщается для насъ этотъ уходъ ихъ «въ страну далеку», новые стимулы находимъ мы въ этомъ для напряженной работы …

2.

Какъ же должны мы мыслить содержаніе православной культуры?

Настоящій отвѣтъ на этотъ вопросъ можетъ быть данъ лишь творческимъ построеніемъ системы культуры на началахъ Православія. Пока мы переживаемъ лишь историческій прологъ къ этому, дѣло идетъ лишь объ идеѣ православной культуры въ ея основныхъ чертахъ.

Дѣло, конечно, идетъ объ оцерковленіи всей культуры. Христосъ есть «Истина, Путь и Животъ » — и свѣтъ Христовъ долженъ просвѣтить все и всѣхъ, долженъ осіять весь натуральный порядокъ, преображая и одухотворяя его. Царство Божіе и е устраняетъ натуральная міропорядка, но преображаетъ его, извнутр^ аго освѣщая и про' зѣщая, — оно вростаетъ въ этотъ натуральный міропорядокъ, ибо предполагаетъ свободное обращеніе человѣческой души, всего человѣчества (какъ космическаго центра, какъ истиннаго микрокосма) къ Богу. Тайна преображенія міра, искупленнаго страданіями и смертью Спасителя, просвѣтленнаго Его свѣтлымъ воскресеніемъ, уже свободнаго, благодаря этому, въ своихъ метафизическихъ глубинахъ отъ власти «князя міра сего», — тайна преображенія міра, строительства Царства Божія связана съ тѣми «встрѣчами» человѣческой души съ Богомъ, которыя съ обѣихъ сторонъ рѣшительно чужды началу внѣшнему, началу необходимости. Благодать Божія, на насъ изливающаяся, исходитъ изъ глубинъ свободы, глубочайшимъ образомъ она чужда той «необходимости» въ Богѣ, о которой яснѣе другихъ говорилъ Спиноза, которая находитъ свое полное выраженіе во всякомъ м а г и з м ѣ.[3]) Благодать Божія изливается на насъ, какъ выявленіе любви Божіей къ намъ, изъ Существа Божія, но не по необходимости, ибо Богъ есть Высочайшая Свобода. Но такой же актъ свободы, такое же внутреннее, изъ глубины существа нашего исходящее движете — должно быть и со стороны человѣка. Дѣйствіе благодати Божіей не ограничено человѣческой свободой, но та наша «встрѣча» съ Богомъ, которая вводитъ насъ въ строительство Царства Божьяго, непремѣнно покоится на актѣ свободы, на внутреннемъ и глубокомъ, а не внѣшнемъ и не поверхностномъ обращеніи къ Богу. Церковная жизнь, какъ сложилась она исторически въ Православіи, дышетъ духомъ христіанской свободы, только ее ищетъ, только на нее полагается, — и въ этомъ Православіе не отошло отъ благовѣстія Христа и Его Апостоловъ. Духъ Православія, — я не говорю о внѣшней церковно–исторической дѣятельности, которая и въ Православіи не разъ была полна ошибокъ и забвенія благовѣстія Христова, хотя никогда не выдавала своихъ ошибокъ за истину, — духъ Православія есть духъ свободы во Христѣ, свободы со Христомъ. Вѣрное духу Христову, Православіе никогда не отвергало натуральнаго міропорядка, натуральныхъ его основъ, — оно не знаетъ того «тушенія» плотью, которое наложило такую печальную печать на католическое духовенство, не знало того рѣзкаго противоположенія натуральнаго и благодатнаго, которое нашло свое яркое выраженіе у блаж. Августина въ его «Бе сіѵііаіе Беі». Міръ христіанскій такъ сильно обособляется здѣсь у блаж. Августина, что искажается самая перспектива историческаго дѣйствованія: по нашему же православному сознанію, весь міръ и его натуральныя основы не должны быть устранены, а лишь должны быть освящены и просвѣщены въ Богѣ. Востокъ не побоялся рецепціи идей, выработанныхъ языческимъ міромъ, ибо понималъ синтетическую задачу христіанства, задачу собиранія міра во Христѣ, спасенія, а не отверженія его. Конечно, Православіе никогда не теряло сознанія того, что во Христѣ «новая тварь», но понимало это новое рожденіе «въ Духѣ», какъ внутреннее просвѣтленіе; восточное христіанство, — при томъ аскетическое, монастырское не менѣе, чѣмъ «свѣтское», — принимало м і р ъ: уходя отъ міра въ порядкѣ аскетической работы надъ собой, восточное монашество оставалось чуждо гностическому «тушенію» всякой плотью — индивидуальной, національной, исторической. Если средневѣковая культура на Западѣ была несомнѣнно церковной, то не слѣдуетъ забывать, что она не опиралась на свободное раскрытіе всѣхъ силъ въ творчествѣ, что она покоилась на внѣшнемъ авторитетѣ учащей Церкви и безусловномъ подчиненіи ему. Въ этомъ смыслѣ средневѣковая церковная культура рѣшительно уже неповторима. Могутъ быть эпохи разочарованія въ разумѣ, эпохи самаго крайняго ирраціонализма и мистицизма, но уже нельзя лишить христіанское человѣчество духа свободы, нельзя заставить отказаться отъ творчества и активности.

Востокъ не зналъ и конечно никогда не будетъ знать того типа церковной культуры, который былъ возможенъ въ средніе вѣка на Западѣ, — онъ просто неосуществимъ на Востокѣ, ибо всякое стѣсненіе творческой активности просто приведетъ къ упадку церковной жизни, но не дастъ той своеобразной психологіи, какая царила на Западѣ въ средніе вѣка. Суть здѣсь въ томъ, что для восточно–православнаго умонастроенія совершенно чуждо гнушеніе натуральнымъ бытіемъ. Даже борьба съ плотью, принимавшая здѣсь порой исключительныя формы, никогда не вытѣсняла въ сознаніи христіанскаго Востока идеала «обоженія» (θ–έωσις).

Національная «плоть», наличность національныхъ группъ никогда не отвергалась на Востокѣ, хотя идеалъ единства церковнаго былъ тамъ не менѣе силенъ и глубокъ, чѣмъ на Западѣ, — только онъ понимался какъ идеалъ внутренняго, а не внѣшняго единства. Внѣшній унитаризмъ, отъ котораго донынѣ не можетъ и не хочетъ освободиться Римъ, органически былъ чуждъ Востоку, съ его обиліемъ автокефальныхъ церквей, съ его благословеніемъ національнаго своеобразія. Не отбрасываетъ Востокъ въ своей церковной жизни національный моментъ, а чтитъ и одухотворяетъ его. — Не гнушался христіанскій Востокъ и исторической плотью, не устранялъ ее, не стремился теократически замѣнить организацію политической жизни, или овладѣть ею, — но извнутри перерабатывалъ, извнутри стремился одухотворить политическую жизнь, не разъ впадая при этомъ въ рабское положеніе въ своей церковной жизни, никогда однако не теряя своей внутренней свободы, не теряя духа свободы. Вопросъ объ отношеніи Православія къ государству, къ политическимъ формамъ, конечно, очень сложенъ, но если взятъ исторію православныхъ странъ въ цѣломъ, съ полной ясностью выступаетъ позиція Православія: оно легко прирастаетъ къ той или иной политической формѣ, — черезъ свои молитвы о власти, черезъ эту глубокую вѣру въ возможность и нужность преображенія натуральнаго бытія путемъ его христіанизаціи. Но въ то же время Православіе не видитъ въ государствѣ единственной эмпирической силы, оно вѣруетъ, въ свою силу и потому принципіально благожелательно ко всѣмъ формамъ политической жизни: все это лишь ступень въ организаціи общества, а не его неизбѣжная и неустранимая форма. Вотъ отчего Православіе не стремится овладѣть политической властью — что такъ глубоко «испортило» католичество; Православіе и не поклоняется государству, не склоняется передъ нимъ такъ, какъ это мы видимъ въ протестантизмѣ. Ни теократія ни религіозная нейтральность государства не влекутъ къ себѣ Православіе: ему чуждъ и одинъ и другой путь. Не входя ближе въ анализъ этого тонкаго и труднаго вопроса, скажу еще нѣсколько словъ объ отношеніи Православія къ самодержавію, идеалъ котораго (говорю объ и д е а л ѣ, а не объ исторической дѣйствительности самодержавія) былъ созданъ при глубокомъ вліяніи церковныхъ настроеній. Скажемъ прямо: пока эти церковныя настроенія сильны, они неизбѣжно увлекаютъ церковно–политическую мысль, въ ея исканіяхъ, на тотъ же путь, хотя никакой принципіальной связи между Православіемъ и самодержавіемъ (какъ это настойчиво утверждалъ Д. С. Мережковскій) вовсе не суще: ствуетъ. Суть того замысла, который легъ въ основу и д е а л а самодержавія и который дѣйствуетъ у многихъ и донынѣ, заключается въ томъ, что изъ всѣхъ натуральныхъ формъ политической жизни внутреннему вліянію Церкви больше всего поддается та, гдѣ личность главы государства наиболѣе свободна въ своемъ творчествѣ. Христіанизація политической жизни идетъ черезъ вліяніе на всѣхъ ея участниковъ, но тамъ, гдѣ глава государства пользуется достаточной свободой въ своемъ творчествѣ, тамъ церковное воздѣйствіе на него скорѣе всего и легче всего можетъ вліять на христіанизацію жизни: самодержавіе, въ которомъ царь связанъ въ своей активности лишь морально, открываетъ, согласно приведенной идеологіи, наибольшій просторъ для воздѣйствія Церкви, черезъ личность царя и его совѣсть — на весь государственный укладъ. Чтобы понять это, нужно учесть, что, не признавая религіозной нейтральности государства, Церковь не можетъ не искать лучшихъ способовъ вліянія на развитіе государственной жизни въ сторону христіанскаго идеала, — но въ то же время Церковь не стремится завладѣть властью и не можетъ навязывать жизни ничего своего, но сростается со всякой политической формой. Были православныя республики, были и православныя монархіи, и вездѣ Церковь искала и будетъ искать, — черезъ совѣсть личности, — преображенія натуральнаго историческаго бытія. Церковь не можетъ встать въ нейтральное отношеніе къ государству именно потому, что она свободна отъ историческаго докетизма, — но Церковь вовсе не вмѣшивается, не должна вмѣшиваться въ развитіе государственности, какъ эмпирическая сила. Церковь дѣйствуетъ извнутри, черезъ внутреннее преображеніе личности. Вотъ почему идеалъ самодержавія, дающаго наибольшую свободу личности главы государства, въ этомъ смыслѣ наиболѣе могущаго воспринимать, черезъ личность царя, черезъ его совѣсть, вліяніе Церкви, казался ей наиболѣе подходящимъ въ цѣляхъ грядущей христіанизаціи всей жизни. Но если самодержавіе сбрасывается ходомъ жизни, логикой историческаго процесса, — Церковь приметъ новый порядокъ для той же неустанной работы надъ преображеніемъ натуральнаго порядка въ благодатный. Русское самодержавіе не удалось — но меньше всего по винѣ Церкви, и въ этомъ конечно лежитъ психологическій корень того, что идеалъ самодержавія не изжитъ нашей Церковью. Но кто учтетъ съ другой стороны тѣ огромные психологическіе сдвиги, которые произошли въ нѣдрахъ русской жизни, въ нѣдрахъ русской церкви? Для Православія во всякомъ случаѣ существеннымъ является одно: не стремясь къ захвату власти, Православіе и не отгораживается отъ власти, но ищетъ ея одухотворенія и преображенія ея. Напряженно и глубоко живя идеаломъ оцерковленія всей жизни, Востокъ не гнушался натуральнаго историческаго движенія, исторической плоти, не стремился внѣшне подчинитъ себѣ ее, но искалъ путей внутренняго ея преображенія. И такъ — всегда и во всемъ: благовѣстіе Христовой свободы сохранилъ христіанскій Востокъ, его несетъ онъ міру, къ нему призываетъ. Внутри самой церковной жизни на Востокѣ никогда не угасало сознаніе соборности, не забывалась ея идеологія: того чудовищнаго подавленія церковной активности внѣ іерархіи, которое мы видимъ на западѣ и во имя возстановленія которой дѣйствовала реформація, — не знаетъ христіанскій Востокъ. Высоко цѣня свою іерархію, любя и почитая ее, христіанскій Востокъ никогда не забывалъ, что субъектомъ церковной жизни (въ ея эмпирической сторонѣ) является не іерархія, а весь «церковный народъ». Церковь есть живой и живущій организмъ, а не юридически организованный институтъ, Церковь живетъ и живится любовью и только любовью, — и отсюда уже опредѣляются отношенія отдѣльной личности къ Церкви и ея голосу, ея органамъ. Какъ бы ни складывалась, въ разныя историческія эпохи, «практика» церковной жизни на Востокѣ, но для вѣрующаго сознанія всякія уклоненія отъ духа соборности, обращеніе къ внѣшней власти и принужденію, всегда были неправдой и уклоненіемъ отъ Духа Христова.

Не будемъ отвергать того, что опираясь на свободное обращеніе души человѣческой къ Богу, Православіе всегда стояло и стоить на такой вершинѣ, которой часто не выдерживаетъ человѣческая душа. «Бремя» свободы, къ которой мы всѣ призваны во Христѣ, лишь во Христѣ становится легкимъ; но призвавъ насъ къ свободѣ, Господь ставитъ каждаго изъ насъ на высокой вершинѣ, ведетъ насъ «узкой» дорогой, крутой тропинкой: не разъ и не разъ закружится голова, потянетъ внизъ… Послѣ Достоевскаго никто уже не будетъ отрицать того, что въ той «полной» свободѣ, отъ которой впервые можетъ начаться настоящее обращеніе къ Христу, настоящее обновленіе, — что въ ней много жуткаго и страшнаго. Свобода во Христѣ — радостна, легка и продуктивна, но обрѣсти эту свободу во Христѣ нужно каждому отдѣльно и самостоятельно, каждому нужно пройти свой путь искушеній, какъ прошелъ ихъ даже Христосъ. Передъ свободой во Христѣ не можетъ не быть — мгновеннаго или продолжительнаго — періода «полной» свободы, и какъ часто кружится голова отъ сознанія своей «полной» свободы, какъ часто ударяетъ въ голову буйство и бунтъ. И кажется тогда Православіе «безсильнымъ», ибо оно не укрощаетъ личность, а наоборотъ подводитъ ее къ полной и окончательной свободѣ. Отъ одного глубокаго и проницательнаго католика я слышалъ однажды такое сужденіе, что Православіе, вводя человѣка въ мистическую жизнь, не овладѣваетъ мистическими силами личности, не укрощаетъ ихъ «буйства», вообще не организуетъ мистической жизни въ насъ. Конечно, это вѣрно лишь въ томъ смыслѣ, что «свободѣ во Христѣ» въ Православіи непремѣнно предшествуетъ моментъ «полной» индивидуальной свободы, какъ условіе обращенія и всецѣлаго устремленія къ Богу. Духъ свободы, ощущаемый уже при приближеніи къ церковной оградѣ, вѣетъ глубоко внутри ея — и нѣть ничего удивительнаго, что даже внутри церковной ограды многіе впадаютъ въ «буйство», ибо не вошли они вполнѣ въ жизнь церковную, не вросли въ ея организмъ. Это «сростаніе» съ церковнымъ организмомъ, дающее истинную свободу во Христѣ, есть органическій, а не механическій процессъ. Церковь никогда не бываетъ равнодушна къ этой борьбѣ въ человѣкѣ, — но если она нерѣдко и пыталась въ своей исторіи идти путемъ внѣшняго «огражденія» отъ свободы, то это всегда было отпаденіемъ отъ ея правильнаго пути. Духовная цензура и тому подобныя мѣры всегда ощущались какъ неправда, всегда оказывались вредными, а не полезными. Никто не можетъ иначе какъ съ болью и скорбью вспоминать, напр., тотъ фактъ, что богословскія сочиненія Хомякова впервые увидѣли свѣтъ внѣ Россіи…

Проблема свободы, въ атмосферѣ Православія, едва ли не впервые ставится во всемъ своемъ несомнѣнно жуткомъ объемѣ. Живя духомъ Христовой свободы, Православіе тѣмъ лучше понимаетъ всю неустранимость и правду натуральной свободы, какъ предусловія свободы во Христѣ. Отсюда вся культура на почвѣ Православія должна быть обвѣяна духомъ свободы — натуральной, но и церковно–преображаемой, полной, но находящей себя во Христѣ. Синтетическія задачи православной культуры опредѣляются этимъ своеобразнымъ — трагическимъ и радостнымъ въ то же время — культомъ свободы: трагическимъ потому, что онъ ставитъ человѣка и цѣлые народы надъ условнымъ житейскимъ благоразуміемъ — радостнымъ потому, что Православіе зоветъ не просто къ свободѣ, но къ свободѣ во Христѣ. Надо прямо и рѣшительно сказать: благовѣстіе Христово, зовущее къ внутреннему пріятію Бога и Его правды, открываетъ въ насъ даръ свободы, раздвигаетъ передъ нами необозримыя перспективы, отрываетъ отъ условной и маленькой правды всякаго утилитаризма, благоразумія и практицизма, выводитъ насъ на широкій просторъ, гдѣ ждетъ насъ послѣдній вопросъ — съ Богомъ или безъ Него. Христіанство з о ветъ къ свободѣ, обязываетъ къ свободѣ, и въ этомъ смыслѣ система православной культуры не можетъ быть ничѣмъ инымъ, какъ системой свободнаго творчества, свободной активности — но во Христѣ и съ Христомъ. Не отказа отъ нашей свободы ждетъ отъ насъ Христосъ, а движенія къ любви въ свободѣ, — и не внѣшнія дѣла оно цѣнитъ въ насъ, а прежде всего и больше всего всецѣлое, т. е. свободное и внутреннее обращеніе къ Богу.

Самые пути оцерковленія нашего творчества, нашей жизни, а потому и пути построенія православной культуры предполагаютъ не внѣшнее внесеніе христіанскихъ идей въ научную и философскую мысль, въ художественное творчество и этическія исканія, въ соціальное и историческое дѣйствованіе, — не внѣшнюю ассоціацію всего этого, а внутреннюю христіанизацію духовной нашей жизни и нашей активности. Идея «православной науки» или «православной философіи» меньше всего предполагаетъ внѣшній синтезъ свободно создавшагося міропониманія и православнаго сознанія, но имѣетъ въ виду органическое и внутреннее ихъ единство. И здѣсь мы стоимъ передъ задачей, передъ которой однажды уже стоялъ христіанскій Востокъ и которую онъ сумѣлъ блестяще разрѣшить, овладѣвъ основнымъ содержаніемъ эллинской культуры и переработавъ ее въ органическомъ синтезѣ въ духѣ христіанства. Мы же, православные настоящей эпохи, стоимъ передъ задачей переработки началъ западной культуры, которая хоть и выросла на основахъ христіанства, хотя и живетъ проблемами христіанства, но которая развивалась въ процессѣ глубочайшаго раздвоенія и борьбы, глубочайшей внутренней трагедіи. Мы стоимъ передъ фактомъ «независимой» науки, «автономной этики», «свободнаго художества», «нейтральнаго государства», построеннаго на началахъ борьбы и личнаго интереса хозяйства и «гуманитарнаго» (т. е. внѣрелигіознаго) воспитанія; мы стоимъ передъ фактомъ глубокой тайной связи западной культуры съ христіанствомъ и напряженной борьбы въ современномъ сознаніи за пути «секуляризаціи». Мы не можемъ не принимать, не любить культуру Запада, но не можемъ не видѣть въ ней «кладбище» въ томъ смыслѣ, что въ ней погребена былая цѣлостность и органическая собранность христіанской культуры. Быть можетъ никто, какъ именно мы, православные, ощущаемъ эту глубочайшую расщепленность западнаго духа, его титаническую борьбу съ самимъ собой, — ибо мы свободны отъ этой надломленности духа. Любя Бога и Церковь, мы не боимся за нашу свободу, но тѣмъ болѣе смѣлы и мужественны въ ней; дорожа благовѣстіемъ свободы, мы не отворачиваемся отъ Церкви, но идемъ къ ней, чтобы въ ней найти силы реализовать пашу свободу. И именно потому намъ понятна болѣзнь духа на Западѣ: это не «гніеніе» Запада, какъ думали первые — въ новое время — православные философы, это его болѣзнь, которой онъ томится.

Принимая культуру Запада, ею живя и въ ней участвуя, мы сознаемъ необходимость новой органической («почвенной», какъ говорили нѣкоторые наши философы) культуры, мы стоимъ передъ задачей творчества въ духѣ Православія. Вотъ отчего прежде всего и больше всего мы нуждаемся въ церковной интеллигенціи, чье сознаніе могло бы вмѣстить всю полноту того, что носитъ въ себѣ современность; церковная интеллигенція, внутренне живя во Христѣ, и должна найти основы творчества во Христѣ, должна созидать православную культуру. Мы должны уподобиться нашимъ великимъ предшественникамъ, которые, вобравъ въ себя всю глубину и полноту эллинской мудрости (въ чемъ близорукіе наблюдатели не видятъ ничего кромѣ «острой эллинизаціи христіанскаго духа»), сумѣли выявить все то, чѣмъ жила ихъ душа во Христѣ, съ помощью тонкихъ формъ эллинскаго творчества.

Аналогичная задача стоитъ нынѣ передъ православной церковной интеллигенціей, ибо велика и могуча культура Запада, но вмѣстѣ съ тѣмъ она надломлена и страдаетъ неразрѣшимыми противорѣчіями. Мы не можемъ отвернуться отъ нея, но не можемъ и принять ее цѣликомъ, — наша задача въ томъ и заключается, чтобы придать содержанію европейской культуры новый смыслъ, въ созданіи православной культуры найти исцѣленіе отъ той болѣзни, которой боленъ Западъ. Мы должны вернуться въ себѣ ко Христу и, найдя въ Немъ точку опоры, найдя въ Церкви силу и благословеніе, работать надъ тѣмъ, чтобы вся жизнь вернулась ко Христу. Содержаніе православной культуры и должно сложиться, какъ постановка и рѣшеніе вопросовъ духа и жизни на основѣ ученія Христова.

Въ настоящемъ этюдѣ, посвященномъ развитію идей православной культуры, не можетъ быть мѣста для того, чтобы давать подробную характеристику того, какъ мы мыслимъ это понятіе въ его конкретномъ содержаніи, — вообще не можетъ быть мѣста для конкретнаго построенія системы православной культуры. Задача моя была иная — выставить самую идею православной культуры и обрисовать ея программу — какъ оцерковленія всей жизни въ духѣ Христовой свободы, — безъ тушенія плотью и міромъ и безъ использованія внѣшнихъ путей въ строительствѣ Царства Божьяго'. Не могу лишь не упомянуть, что въ идеѣ православной культуры находитъ свою истинную и всеохватывающую формулировку та задача, къ разрѣшенію которой неуклонно стремилась русская культура XIX вѣка, вся обвѣянная духомъ Православія — нерѣдко даже противъ своей воли и сознанія. Гоголь и Достоевскій были главными пророками грядущаго построенія культуры на началахъ Православія, — но кромѣ нихъ, вольно и невольно, сознательно или безсознательно, многіе, если не всѣ дѣятели русской культуры, служили этому грядущему синтезу. Не буду сейчасъ входить въ эту тему подробнѣе, ибо разсмотрѣніе русской культуры подъ этимъ угломъ зрѣнія потребуетъ много мѣста. Я упомянулъ о русской культурѣ, лишь въ тѣхъ цѣляхъ, чтобы указать, что въ ней мы имѣемъ уже начатки православной культуры — что своеобразіе, внутренняя творческая сила и синтетическая задача русской культуры имѣютъ свой источникъ не столько въ натуральныхъ историческихъ, географическихъ или этнографическихъ условіяхъ русской жизни, сколько въ томъ, что русская душа, питаясь Православіемъ, мыслитъ и творитъ въ свѣтѣ его. Еще слабы ростки православной культуры, еще не осознана до конца ея задача, ея пути, но уже началось строительство православной культуры, почва взрыхлена, сѣмена брошены, — всходятъ и всходы…