12 марта. Купив бумаги, я шёл по улице в монастырь. Прохожие с обычным любопытством, особенно же свойственным народам Востока («Что нового,» — любили ещё при апостоле Павле спрашивать греки. Деян.17, 21) смотрели на русского духовного. Но на этот раз мне уже стало казаться: не «…………..» ли это? Вдруг слышу меня окликнули: «Владыка!» Оборачиваюсь. Ко мне бежит князь Волконский. О нем ещё, быть может, напишу. Католик.

— Как поживаете, — спрашивает он.

— Внешне — ничего, а главное-то внутри.

— Ну, конечно. Но и внутреннее возделывается через внешнее. А вот — моя жена.

Познакомились. Куда? Откуда? Я рассказал о визите к архимандриту Иерофею и встрече на базаре. Похвалил силу духа батюшки. Князь подтвердил, что действительно некоторые соблазняются, но на это не нужно обращать внимания.

— А вы тоже католичка? — неожиданно спросил я у княгини.

— Не-е-т! Православная!

— Ну, слава Богу! А вот ваш князь-то запутался, сбился с истинной дороги.

— Ну, зачем же сбился? Это, ведь, не младенческое увлечение у меня.

— Тем хуже. «Мужеское» увлечение, а всё же — увлечение. И справиться с ним, княгиня, трудно: они почти безнадежны, по упорству своему. Протестанты гораздо ближе по духу и простоте сердца. Вот только что в это воскресенье я перевел в православие одного лютеранина, доктора Глюка. Прекрасный человек. И убеждать немного пришлось. Почти без убеждения согласился. Правда, у него — жена хорошая, православная. Но что характерно: у него родители-то были католики и католиками померли. А всех детей переводили, сразу же после рождения их, в протестантство.

— Как так?

— Им не нравилось католичество. Душно было там (см. выше гл. «Странный случай»).

— Ну, эти случаи редки. Наоборот, возвращение к католичеству растет, — сказал князь.

— Это вы так думаете. А вот монсеньор Альберт Баттандье иначе пишет в «Anomaire Pontificate» за 1913 год. Он смотрит «скорее мрачно» (en noir). Рост протестантской миссии, — говорит он, — в пропорциональном отношении движется быстрее католической. Наоборот, уход из католичества в протестантство — сильнее возвращения в него. Англичане, — а они в большинстве не католики, — захватывают огромные пространства мира. Русские «роятся», как пчелы. Многие уходят вообще не только от католичества, но и совсем из христианства на Западе. Примером была Франция. И знаете, князь, это для нас, православных, лучше, что Вы — такие непримиримые. Вы, так сказать, «крайняя правая» на христианском фронте. Налево — всякие сектанты с протестантами. Ближе по центру — англикане, особенно члены «Высокой Церкви» и американские епископалы. Весьма близки по настроению к православию. А в центре — мы. И чем вы, католики, упорнее, тем для нас и для всех других лучше. Всем прочим легче прийти к нам, раз вас с нами нет. Помните у апостола Павла о евреях (Рим. 11 гл.) Бог допустил их отпадение от Христа для «спасения язычников»; но и это для того, чтобы впоследствии «возбудить в них ревность» к обращению (гл. 11, ст. 31–33), то есть, где еврей был, там не хотелось быть язычнику, особенно эллину и римлянину. Так и теперь: католиков бранят и кое-где очень не любят. Поэтому при обращении будут бросаться в другие объятия. Вот почему я и говорю: чем вы будите упорнее, тем для православных и для спасения людей лучше. А после, Бог даст, и вы смиритесь и соединитесь, увидев себя покидаемыми. Но это будет после больших скорбей.

И я ему рассказал молву о предсказании «Владимирского старца» какому-то католику о бедствиях революции для Запада и, прежде всего, — для папы, (см. далее).

— Это может быть! — согласился князь про папу.

— Вот тогда вы смиритесь, когда придется и вам, как и нам сейчас, искать приюта «в углу» и кусочка хлеба. А сейчас вы — упорны. «Всем миром владеем». Не прочно это владение ваше! Папа сейчас воображает себя «изгнанником» в Ватиканском дворце и называет свое царство «Etat» — «государство». А придет время, ни от Etat, ни от Ватикана ничего не останется. Вот тогда и вы подумаете не о подчинении, а о соединении. Теперь же вы упорны ещё. Так знайте, чем вы упорнее отстаиваете свои «привилегии», «первенство-ванне», господство, тем сильнее отталкиваете нас! Поэтому мы никогда, слышите, ни-ко-гда не примем вашего господства и «главенства»! Да и не только мы, но и вообще все люди данного момента истории. В особенности в это ли время, когда обособленность, «самоопределение» народов стало гвоздем психики национальной, самоопределения полного; теперь ли говорить о «подчинении»? Вы не слушаете истории! Слышите, но не слушаете. Или слушаете ухом, но не слышите духом. Упорны. Вам же хуже!

— Ну знаете, Ваше Высокопреосвященство! — прерывает меня княгиня, — я не «соблазняюсь», что Вы там живете.

Я улыбнулся в ответ и сказал:

— Слава Богу! Только князь-то вот запутался всё же. Обращайте его снова. Но только они упорны. Безнадёжны.

— Да уж, если перешел, то возвращаться даже не мыслимо: ведь сознательно перешел значит, — ответил он.

— Ну, вот, вот! Я и спорить не буду. Безнадежны. Ну, до свидания! Так всё же обращайте его, княгиня. Или хоть молитесь за него.

И мы расстались.

Через двадцать шагов — новая встреча: протоиерей Корчагин и издатель альманаха А. А. Спасский, мои знакомые. А Спасский даже и душевно дорог мне ещё с Севастополя. Они приходили ко мне с визитом и вести какой-то важный разговор, но напрасно прождали меня полтора часа. И вдруг — встреча на улице. А о. Корчагин (академист) дал мне для прочтения свою статью «Вселенская Церковь и Интернационал». С неё-то и начал я. Время было позднее. Им нужно было спешить на пароход.

— Прочитал вашу статью. Интересна. Но с идеей не согласен ни по существу, ни по практической её неосуществимости.

— Об этом нужно поговорить подробнее бы. (А он защищает именно идею объединения христианских исповеданий).

— Поговорим. Но особенно трудно «объединяться» католикам; они мыслят лишь «подчинение».

— Вот и в России теперь, — вступает в разговор Спасский, — они делают свою работу: в Белоруссии хотят насаждать католичество. Имеется план. У меня сейчас есть даже документальные данные на это. И я их отпечатаю в своем журнале. Непременно покажу и Вам.

— Это вот ужасно неприятно в них! Этот фанатический прозелитизм; и среди кого же? Среди христиан православных! Они наживают в себе новых врагов среди нас теперь, то есть среди русских. Прежде мы относились, — в массе народа, в интеллигенции, в иерархии, — очень, очень терпимо, мирно. А при пропаганде вражду разовьют и в нас. Кто же вот виноват будет потом? Мы не лезем к ним. Зачем же они врываются? И грустно, и больно, и вредно будет.

Я и им рассказал о трех встречах. За поздним временем разошлись до субботы. Ну, какое тут может быть объединение? Вот идешь навстречу искренно, сердечно, с открытой душой. И вдруг против тебя — рожон. Поймешь и греков вполне. И невольно навязывается вопрос: да уж прав ли я в своей «славянской широте души»? Не больше ли данных у митрополита Антония в его непримиримых взглядах на католичество? Может быть, у меня лишь «мягкое сердце», а у него — жестокая действительность истории? Эти вопросы для меня — новы. И снова я подумал: не дивно ли, что в один вечер целых четыре встречи? И все, — совершенно неожиданно! — были на одну тему? Не голос ли Промысла Божия? Право же, это дивно что-то!..»

Нужно подумать, посоветоваться, исповедаться и доложить все старейшим братиям моим, владыкам Анастасию и Феофану. Чем бы ни грозило их решение, подчинюсь их братскому совету и Божью благословению… А какое же мое-то личное мнение?