Известно, что христианство пришло в Польшу почти одновременно с Россией.

В 966 году (в России — в 988) князь Мешко I женился на дочери чешского князя Болеслава I Дубравке, крестился сам и распорядился, чтобы и весь польский народ принял христианство. А так как чехи в то время были скорее православными по духу, чем католиками, принявши христианство из уст греческих проповедников и наших первоучителей славянских Кирилла и Мефодия, то можно сказать, что и поляки сначала были православными по духу.

Но сила Запада была уже и тогда так велика, что первым епископом у них был немец, а священниками большею частью чехи. После воспитались свои кандидаты. Но высшее влияние осталось за немецкими, то есть католическими, архиереями. С ними и водворился накрепко католицизм. Поэтому можно говорить, что Польша искони — католическая. Этим и объясняется прежде всего и больше всего непрерывная борьба поляков против своих же славянских братьев русских.

И она началась с первых почти дней крещения Польши и установления государства. Мешко I двинулся на восток, на Русь, и завоевал "Червенскую землю", то есть Галицию. Через несколько лет, в 981 году, Владимир Киевский (впоследствии креститель Руси) отнял у поляков Червонную Русь. А потом она, эта несчастливая Галиция, постоянно переходила из рук в руки… Даже вот до наших дней… Тысяча лет борьбы.

Польские князья, поддерживаемые духовенством, в свою очередь, поддерживали его и в католической миссии, и в богатом устройстве. И с той поры почти до последних времён высшее духовенство занимало в Польше очень важное место, ставши в ряд самых богатых и важных аристократов и магнатов, или по-польски — в ряд "можновладства". При некоторых князьях, например, при Казимире II Ягелло, Сигизмунде-Августе, особенно усиливалось влияние высшего католического духовенства.

А бывали случаи, что иногда западными войсками предводительствовали и епископы (например, при занятии чехами Кракова). Король Ян-Казимир (1648–1668 гг.) был до этого даже иезуитом, а потом и кардиналом; а с разрешения папы переменил духовное оружие на меч. Вообще, в духовенство высшее могли проникнуть лица только из так называемого аристократического сословия, из магнатов и шляхты, то есть родовитого дворянства. Ни мещанству, ни тем более крестьянству совершенно был туда закрыт доступ.

Ничего подобного в России, и вообще в православных странах, никогда не было: наше духовенство было несравненно более народным или даже выходило из недр крестьянства. Аристократические выходцы были редкостью. В Польше — наоборот. Папе Римскому нужно было лишь держать в своих руках эту аристократическую небольшую группу духовных магнатов и через них продвигать свою католическую миссию на Восток. И это папы делали всегда и при всяких случаях, что и понятно.

От этого значение Польши в глазах Рима выдвинулось на первостепенное место в деле окатоличивания русских. Польша — это передовой форпост для пропаганды католичества на восток Европы. Один из пап прямо заявил, что Польша — это "оплот христианства" на Востоке; и "польский народ послан биться за веру" (Пий IX). И сами поляки именно так думали о себе. Когда было восстание против России в 1863 году, то в газете революционных кругов "Независимость" ("Неподлеглосщь") писалось так:

"Польша вступает на сцену мира, окружённая лучами веры и любовью к свободе, защитницею прав, очищенная столетним мученичеством, как апостол цивилизации, как враг мрака и варварства (русско-православного. — М. В.), как христианский витязь, всегда готовый на смертный бой в обороне истины… Образованные народы Европы с сердечным соучастием приветствуют "воскресшего Лазаря" в борьбе против "московского царства".

"Здесь, — пишет газета, — борьба двух идей, двух систем, двух непримиримых начал, двух несходных между собой цивилизаций, двух принципов: свободы и неволи (польской и царской. — М. В.), света и тьмы (западной и православной. — М. В.)". "Смерть или победа". "Трепещите же, московские полчища!" Если так думали о себе сами поляки, то тем более понятно, что не иначе думали о них и русские. Современник Екатерины князь Потёмкин в разговоре с королём Польским Понятовским однажды высказал следующее:

"Папа сказал, что надобно поддерживать то средостение, которое нас", — то есть, католиков и православных, — "отделяет друг от друга" (Костомаров. "Последние годы Речи Посполитой". С. 153). И это знала Екатерина и старалась ослабить фанатизм католицизма не только политическими мерами, но и отправкою 64 000 русских войск к Варшаве. Ю. Ф. Самарин в статье "Современный объём польского вопроса" говорит:

"Польша — это острый клин, вогнанный латинством в самую сердцевину славянского мира, с целью расколоть его в щепы" (т. 1, 327). И решительно все, кто хоть сколько-нибудь прикасался к изучению польского вопроса, с очевидностью и с ужасом могут наблюдать колоссальное влияние католического духовенства на поляков и на польскую историю.

Можно было бы составить специальную огромную книгу по этому вопросу за 1000 лет католического насилия над самой Польшею, а через неё и над соприкасающимися странами, сначала — над Литвой, а потом над Белоруссией и Украиной. Приведу несколько фактов. И притом — не из посторонних свидетельств, а из документов самих поляков. Я не буду закапываться далеко вглубь тысячелетней истории; возьму факты из более позднего времени. И притом — более глубокие и важные.

Много пролилось крови поляками, много было употреблено усилий, чтобы из русских хлопов Белоруссии, Украины, Карпатья сделать верных сынов Польши. И, однако, это не удавалось вполне. Тогда, по инициативе римского духовенства, видным выразителем которого был тогда ксёндз Скарга, вводится религиозная уния, столь хорошо известная в Америке, от которой и доселе ещё не все очнулись здесь. Это совершилось в 1596 году в Брест-Литовске. Зачем?!

Ясно: чтобы через единство веры ополячить, окатоличить православных; и тем самым совсем оторвать их от ненавистного Востока, от "проклятого" православия. [.] [.] Этого, слава Богу, не случилось. [.] Вспомним казацкие восстания. Их было много: Носинский, Лобода, Наливайко, Жмайло, Тарас, Сулима, Павлюк, Остряница, Гуня, Железняк, Гонта и другие. За что же поднимались эти люди и шли на страшный риск, а иногда и на жестокие потом муки (как, например, Железняк)?

На это даже советский историк отвечает, что, помимо вражды к панам и их ставленникам арендаторам евреям-факторам, "из которых по преимуществу состоял довольно многочисленный класс арендаторов помещичьих имений" (ст. 68), казачество становится за православие против воинствующего католицизма, который был главным образом "панской религией", и против ополячивания. Польша уже почти погибает: уже частью поделена между соседями. Идёт сейм.

На нём поднимается вопрос о даровании прав свободы веры православным и протестантам. Члены сейма, католики паны, не говоря уже о духовенстве, яростно восстают против этого: они-де от своих дедов и прадедов получили убеждение, что кроме католика, все иноверцы — еретики, проклятые Богом; и их ни в чём нельзя поставить на одну доску с католиками… И только угроза екатерининского генерала Репнина перевесила вопрос в пользу некатоликов; помогла и угроза Пруссии.

Ещё перед нами герой Польши, генерал Костюшко. Он не был религиозным человеком; это был революционно-политический национальный вождь. Но и он знал силу не только шляхты, но и ксёндзов. В письме к одному из своих сотрудников он писал: "О, если бы иметь 100 000 линейного войска, но его нет. А 300 000 разных людей собрать можно", — но добавил, — "если только помещики и ксёндзы захотят этого". Такова сила ксёндзов… Возьмём восстание поляков в 1861–1863 годах.

Кто не знает: какое горячее участие приняли в нём именно ксёндзы, а также и высшие духовные лица?! Но будем говорить собственным языком поляков, несомненно, писавших под диктовку своих пастырей, а ещё проще — ими самими это писано. Я разумею знаменитый "польский катехизис" для революционеров. Там много вообще интересного. Возьмём лишь несколько отрывков оттуда. Вот, например, о духовенстве православном совет:

"Если будем пользоваться тупоумием и неразвитостью тамошних попов; то, действуя на корыстолюбие их деньгами, можем усыпить и этих лютейших по своему изуверству наших врагов; усыпив же сих (далее пропущено слово неудобное для печати) и действуя с хитростью и умом на народ (русский), будем в состоянии если не отвратить его от своей раскольничьей веры, то поколебать доверие к своим попам, чего и достаточно, чтобы народ неприязненно на них смотрел". Это в 1-м пункте катехизиса…

Пункт 4-й. "Старайся всеми мерами… нажиться за счёт русской казны: это не есть лихоимство; ибо, обирая русскую казну, ты через то самое обессиливаешь враждебное тебе государство и обогащаешь свою родину… И Святая Церковь (разумеется католическая. — М. В.) простит тебе такое преступление; Сам Господь Бог, запретивший убивать ближнего, разрешает через святых мужей обнажать оружие на покорение врага Израилева". Пункт 5-й. "Старайся достигнуть всякого влиятельного места…

Для достижения этой цели всякие средства дозволительны, хотя бы они и казались для других низкими… Лесть… в особенности употребляй везде, где из неё можешь извлечь выгоду в своих планах". Пункт 10-й. "Помни, что Россия — первый твой враг, а православный есть раскольник (схизматик); и потому не совестись лицемерить и уверять, что русские — твои кровные братья, что ты ничего против них не имеешь, а только — против правительства, но тайно старайся мстить каждому русскому…"

"Духовный лик" Польши… Пункт 11-й. "Между русскими говори всегда, что немцы — первые враги русских и поляков. И будешь способствовать к уничтожению одного врага посредством другого". Пункт 13-й. А когда нужно, то, наоборот, "посредством содействия влиятельного немца" "старайся… уничтожить" русского. Кто не поймет, что здесь дышит дух католичества и ещё проще сказать: иезуитизма! Или вот документы-прокламации уже к православному духовенству в бывших областях Польши:

"Духовенство греческого исповедания! Свобода совести была искони (вот уж неправда. — М. В.) свойственна польскому правительству и его законодательству, сроднилась с народными нравами… Борьба с нашествием (Московии) не есть борьба религиозная, но борьба за свободу, война народная". А значит: помогайте в революции против русского правительства. Но конец прокламации очень далёк от этой "свободы совести":

"Если кто-нибудь из вас остался слепым и презренным орудием Москвы… тот будет казнен, как преступник". Это говорило тайное правительство революционного "ржонда"… Такая прокламация была напечатана в Вильне 18 апреля 1863 года… А через 3–4 недели вышла другая, уже более резкая, без всякой "любви". Она составлена была, наверное, ксёндзом, из коих многие принимали прямое участие в восстании. Начинается так: "Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Братья во Христе, бывшие униатские священники!..

О, не воображайте себе, что мы не знаем сокровенных замыслов ваших, замыслов, подстрекающих злополучных крестьян, лишённых вами святой веры (то есть бывшей римской унии. — М. В.). Вы сами себя погубили через вашу алчность к звонкой монете, которою вас наделяло московское правительство… Вы отреклись от святой веры (католичества)… Вы осудили и осуждаете на вечную муку столько душ, вверенных вашему попечению. Помните, что Царствие Небесное не есть от мира сего"…

И почти рядом такие слова, совсем не "небесные": "Месть поляков за святую веру ужасна!.. Помните, что настала минута мести за ваши преступления и казни за грехи ваши"… Католическая Церковь, не принимая будто бы прямого участия в восстании, действовала возбуждающе своими, будто бы "церковными", методами. В Польше и Литве были разосланы от консисторий распоряжения объявить траур по всем храмам.

Он выражался в следующем: повелевалось, чтобы "замолкли в церквах колокола, органы, музыка и пение"… богослужение должно было совершаться "начётом". Правда, при этом наказывалось удаляться вообще "от всякого греха" и молиться. Но всякий понимал, что этот траур есть пассивная забастовка, церковный саботаж… Этот траур простирался даже на веселье свадебное: запрещена была игра на скрипках.

Ю. Ф. Самарин, объезжавший самолично польские сёла после усмирения бунта 1861–1863 годов, рассказывает престранный случай, который в православной нашей стране совсем непонятен, а у католиков был святою заповедью. В одном селении крестьяне стали просить Самарина "выпросить им разрешение на ближайшей свадьбе снять с гвоздя висевшую в шинке опальную скрипку". В чём дело? Он не понимал.

"Но скоро сам шинкарь разъяснил нам всё дело, предъявив полученный им письменный приказ от войта (вроде волостного старшины) об уплате штрафа за нарушение запрета, наложенного ксёндзом. Последний стоял невдалеке от сходки (созванной Самариным. — М. В.); и мы просили его объяснить, что дало повод к этой строгости? Ксёндз, видимо, растерялся; заговорил было о том, что его обязанность поддерживать "моралитет", но, впрочем, сознался, что нет причины воспрещать игру на скрипке вне церкви.

По настоянию нашему, он это повторил от себя крестьянам к их неописанной радости"… Потом "об этом сделано г. наместником Польши общее распоряжение": опала со скрипок была снята. Не нужно думать, что это — пустяк. Нет, какая власть у ксёндзов над народом! Вот что здесь для нас важно. Откуда это? И к чему это доводит? (вот вопросы, о коих будет разъяснение дальше). (Соч. Т. 1, ст. 360–361). Пропускаем полстолетия ещё… Наше время.

Вот Польша, благодаря победе союзников над немцами, получила неожиданно огромное пространство, о чём они и мечтать не могли перед войною. Во главе её становится человек, сам испытавший режим ссылки и тюрем, — Пилсудский. В православном церковном календаре, изданном в Варшаве за 1938 год, напечатана речь митрополита Варшавского Дионисия на вторую годовщину кончины "приснопамятного маршала Иосифа Пилсудского". Там он, между прочим, говорит следующее:

"Для нас, православных граждан Польской республики, в особенности ценным являлся новый (это примечательно: если "новый", то старый был иным. — М. В.) духовный облик Польши, который показал нам Иосиф Пилсудский, когда в своём известном воззвании от 22 апреля 1919 года "К гражданам бывшего Великого княжества Литовского" высказал следующее: "Состояние постоянной неволи, хорошо известное мне лично… должно быть, наконец, упразднено… Я хочу предоставить вам всем возможность разрешения внутренних дел национальных и вероисповедных так, как Вы сами этого пожелаете, без какого бы то ни было насилия или принуждения со стороны Польши".

И это завещание Пилсудского будто бы исполнялось во всей чистоте: Польша для всех являлась искренней, нелицемерной "истинной родиной, любящей матерью, для которой все её дети равно дороги", — свидетельствует митрополит Дионисий в похвальном слове. Конечно, в похвальном памятном слове подобает хвалить покойника, по доброй и старинной поговорке: о мёртвых или хорошо говори, или ничего. Но так ли это было на самом деле, можно сомневаться.

Я не намерен рассказывать о том, как снесли русский собор, как разрушали сельские православные церкви (я этого не знаю точно; а газетам не намерен верить во всём). Но вот что мне несомненно известно: в том же церковном календаре есть статистические справки о религиях: католической, униатской, православной, протестантской, еврейской и пр.

(И цифры, и графические рисунки говорят, что католичество в Польше стало расти: в 1921 году католиков было 17 с лишним миллионов, в 1931-м — уже 20 миллионов и 800 000… Неужели католическое духовенство не приложило здесь рук своих? Невероятно…) А вот ещё более поразительный факт, там же напечатанный. В 1931 году была перепись. Заявляли: кто какой веры.

Но вот смотрю в Полесском воеводстве (в уездах Пинском, Брестском, Кобринском и друг.), то есть там, где больше всего православных русских, я вижу странно малую цифру, которая показывает: на каком языке они говорят? Оказалось, всего 1,4 процента; а православных там же показано рядом 77,4 процента. Ясно, что — русские. Что же оказывается? В примечании объяснение: "во время переписи 1931 года огромное большинство православных полещуков определило свой язык, как "тутейший".

Из 708 200 человек признало своим родным языком язык "тутейший" свыше 707 000… Куда же их отнесли статисты? В графу "иной" язык, где указаны (кроме Вильны литовской) крохи, меньше процента (вроде караимского и т. п.). Почему же так случилось? Полещуки побоялись сказать, что они считают своим родным языком русский… Вот и вся разгадка загадки. И выдумали наивно-хитро новейший язык "тутейший"… Что ж это за свобода? (Нет, свежо предание, а верится с большим трудом).

Кажется, польские вожди и здесь не всю правду говорят… Старая привычка сильнее завещаний самого создателя Пилсудского. А вот собственное свидетельство сотрудников его по делу об отношении вообще к русским. Тут уже не разгадки, а подлинные слова. Прежде поляки могли винить правительство русское, царское, что оно их притесняло. Но вот пришла революция; у власти стало правительство сначала временное, потом советское. Казалось бы, можно сговариваться с ними так или иначе.

А если не с ними, то хоть с белыми армиями, которые просили помощи у поляков. Что же на деле оказалось? Действительно, и красные, и поляки, и белые, в частности, и при мне в Крыму в правление генерала Врангеля, вели переговоры о соглашении, хотя генерал Брусилов из России предупреждал против этого своих же соратников по всемирной войне. И вот результаты переговоров.

"Дело вовсе не в том, — пишет польская газета "Польска Збройня", — искренно или не искренне Пилсудский вёл переговоры с Советами или Деникиным; не в том, что и как предлагал Деникин. Дело шло об ослаблении врага и об отношении, на почве личной и исторической, Иосифа Пилсудского к РОССИИ новой, красной, и к России старой — белой. В белой России Пилсудский должен был видеть извечного врага… тогда как в красной он мог видеть только кристаллизующийся хаос… Иосиф Пилсудский был орудием кары"…

Как не вспомнить вышеприведенные слова прокламаций ксёндзов об ужасной "мести": только здесь более тёмное слово — "кары"!! А польский генерал Галлер ещё более откровенен: "Слишком быстрая ликвидация Деникина не соответствовала нашим интересам. Мы предпочли бы, чтобы его сопротивление продлилось, чтоб он ещё некоторое время связывал советские силы. Я докладывал об этой ситуации Верховному вождю (Пилсудскому).

Конечно, дело шло не о действительной помощи Деникину (а следовательно, после него и Врангелю. — М. В.), а лишь о продлении его агонии" ("Причины распадения Русской Империи". Э.Г. фон Валь. Таллин, 1938, стр. 69). "Нужно, чтобы большевики били Деникина, а Деникин бил большевиков". Эти слова говорил член польской миссии к тому же Деникину (конечно, между своими) Иваницкий, бывший министром торговли и промышленности в России.

Разве это не напоминает нам польского катехизиса о том, что для пользы отчизны "все средства дозволены"? Что Святая Католическая Церковь простит этот обман?! Да, старая закваска духа не скоро испаряется… И понятно, что писал потом генерал Деникин в своих воспоминаниях. "На банкете, данном в честь миссии, я обратился к присутствующим с кратким словом:

"После долгих лет взаимного непонимания и междоусобной распри, после тяжёлых потрясений мировой войны и общей разрухи, два братских славянских народа выходят на мировую арену в новых взаимоотношениях (то есть дружбы, — думал в простоте сердца русский генерал. — M. B.), основанных на тождестве государственных интересов и на общности внешних (врагов) противодействующих сил"… Вероятно, он разумел, прежде всего, большевиков, а потом немцев? И далее:

"Никогда ещё не приходилось мне сожалеть до такой степени о сказанных словах"… И понятно… Член миссии, начальник штаба майор Пшездецкий пояснил Деникину дело: "Мы дошли до своей границы". Поляки, как известно, разбили большевиков, после некоторых успехов их. "Теперь подходим к пределам русской земли и можем помочь вам. Но мы желаем знать заранее: что нам заплатят за нашу кровь, которую нам придется пролить за вас.

Если у вас нет органа, желающего с нами говорить по тем вопросам, которые нас так волнуют (Деникин ссылался на будущую Думу), то нам здесь нечего делать!"… Какая заносчивость! И это всего лишь год спустя после получения самостоятельности милостью союзников и благодаря разрухе в России после революции… Да, Деникину можно было каяться и "сожалеть" о сказанных словах о братстве славянских народов… Ещё рано…

Генерал Врангель скорее разгадал психологию соглашателей, увидев прежнюю польскую "двуличность"… Так мы дошли до наших дней: характер польского народа остался тем же самым до конца… И это свидетельствуют они сами о себе… Теперь мы подходим к следующему пункту: отчего же именно сложился такой характер их? И какое именно место занимает здесь католицизм?