Во время лечения в болгарской больнице ко мне зашёл епископ Михаил (Миров) — униат из болгар (об унии б[олгарской] см. «К-во», тетр. I). Уже старый, благообразный, с большой бородой. Говорили по-болгарски-русски, а отчасти — и по-французски.

Не знаю почему, но сразу мне было не по душе. Настоящие католики как-то милее мне казались после; а он — «отступник». Больно. После нескольких минут разговора он сразу перешёл к доказательствам об истинности католичества.

Я решил молчать и слушать.

Все аргументы он выложил сразу, ссылаясь постоянно на книгу Мелетия Смотрицкого:

— Замечательная! Библиографическая редкость! Там всё сказано с очевидностью. Если хотите, я принесу Вам.

— Пожалуйста!

Когда он стал ссылаться на слово Божие о главенстве святого апостола Петра («паси агнцы Моя»), то я объяснил, что другим апостолам не нужно было этого говорить, ибо они не отрекались, как Пётр. Нужно было его обличить и восстановить в апостольское достоинство («паси») и утешить. И сам апостол Пётр не смотрел на это как на чрезвычайный дар, а лишь как на упрёк и на милость, а не заслугу, ибо на первое повторение вопроса действительно ли любишь, как ты утверждаешь про себя, да ещё «больше» других («если и все отрекутся, то я…») «оскорбе же Петр» — такое недоверие было прискорбно для него (см. подробнее «Мысли»). Но, видя, что эти аргументы на него не действуют, я решил подойти с другой стороны:

— Но ведь у нас в Православной, — и в Русской в частности, — Церкви есть великие угодники Божий, святые и чудотворцы, как Сергий Радонежский или в XIX веке Серафим Саровский.

Но он, не дослушав даже как следует, со скептической улыбкой сказал что-то вроде:

— Ну какие там святые?!

Мне это показалось больно; а к нему чувство сделалось ещё неприятнее. Даже католики чистые, — не знаю искренно ли? — и те признают (см. «К-во», тетр. I и книгу «Essai sur l'Eglise russe et des saints», где и св. Сергий признаётся) святых наших. Так отступники бывают более резки.

— А как Вы думаете: русский народ хороший?

— О, да! Конечно. Русские — добрые, хорошие.

Ещё бы: своею кровью освободили Болгарию.

— А откуда он стал таким хорошим и добрым?

Ведь у нас была лишь Православная Церковь его воспитательницей. А если она воспитала такой хороший народ, то и сама Церковь хороша.

И он, с такою лёгкостью и радостью ответивши на мой намеренно поставленный ему вопрос о русском народе, увидел, что попал в сети и… ничего вовсе не сказал.

Когда простились с ним, то у меня не было никакой охоты в сердце видеться с ним больше. И доселе я ему не отдал даже визита. И не хочется. Монсеньера Дольче увижу с симпатией, а его — нет.

При нашей беседе стоял один больничный служитель — интеллигентный болгарин.

— Ну, что? — спросил я его после.

— Фанатык! Не лублу такых! — и замахал недовольно головой.

Да, русский «хороший» народ — лучшее доказательство Святого Православия: «по плодам узнаете», — говорил Спаситель.

Большевизм ещё не всё решает. Вот уже теперь (март) матросы подняли восстание против коммунизма. И замечательно, что в «Общем деле» сообщают, что в Повстанческом Кронштадтском Комитете было: 4 офицера, 4 матроса и 2 священника! Конечно, батюшки — не революционеры. Это небывалое явление. Народ (да ещё и матросы) снова с Церковью.

А недавно те же матросы приглашали митрополита Вениамина Петроградского служить у них в Кронштадте и на кораблях.

«Переборет народ атеиста», — говорил ещё Достоевский.

Верим, уже видим, а надеемся и на гораздо большее в будущем России, а, может быть, и [ожидаем] её мирового значения в религиозно-нравственном отношении.

Запад! Ещё не хвались будущим. Нечем особенно радоваться настоящим всё же маловерием. И плачь о прошлом гонении на веру в науке и жизни.

Материализм, позитивизм, утилитаризм. Ещё тебя ждут впереди Божьи уроки!

6 МАРТА.