Третьего дня я посетил пансион, где католики так любезно питают О. В. О., чтобы поблагодарить их за неё.

Во главе сестёр стоит soeur superieure (настоятельница), мать Филомена. Молодая ещё женщина, — лет сорока, — чистое лицо, довольно худое, аскетическое; ясные глаза, говорящие о такой же душе; смиренное настроение; монашеская искренняя выдержанность и наблюдение за собой; грустное (ибо чему веселиться на этой земле изгнания нам, грешным) выражение всего лица — приветливо-доброе; без аффектации и фальши обращение.

«Прекрасная монахиня!» — невольно говоришь себе без всякой натяжки и даже — с уважением и любовью.

Она составила бы украшение всякому монастырю.

И, конечно, любовь к Богу у неё сильная. И, вероятно, она духовную работу свою проводит в «тайне» души своей.

Встречал я в России инокинь более божественного содержания, почти преподобных. Мать Филомена ещё молода и «просто хороша» духовно, прекрасный «человек», отличная христианка. Но и это велико. Слава Богу. При прощании я попросил у неё молитв, а также и у двух других, вместе бывших. Но то уже, чтобы не выделять её. Они все трое поклонились мне в ноги и поцеловали руку.

Две другие напоминают наших русских монахинь: м[ать] Екатерина — очень полная старушка, напоминает какую-либо игумению, а послушница (сестра) Домитилла — таких же при игумениях молодых послушниц.

О них нечего говорить особо: обычные, но тоже не худые.

Я весьма рад, что увидел такую хорошую католическую инокиню. Вот сближение исповеданий может быть не через догматические споры и не через папство, а через христианское настроение, просвещённое Божией благодатью смирения, любви, чистоты, веры и подвига. Иначе будут бесплодные слова и вражда, и споры без конца. Лишь в благодати — объединение. А её-то и мало, особенно у меня, грешного. При речах спорю, раздражаюсь. Всё это — плохое человеческое. Лучше бы молчать и не богословствовать кающемуся, по словам св. Иоанна Лествичника… А уж если и говорить, то всячески смиряясь и воздерживаясь, а не мня о себе много. Господи, помоги мне, окаянному, спаси всех нас.

… Здесь, в монастыре, в общем все хороши. А есть и особо нравящиеся мне (кто я такой, впрочем, чтобы судить по своему чувству?); например, брат Михаил, прислуживающий и мне: скромный, тихий, труженик, молчаливый, со спокойно-весёлым лицом. Из болгар он; может быть, славянская натура и предыдущее воспитание подготовили такую почву? Правда, у наших лучших послушников образуется скоро более напряжённое внимание «внутрь себя»; а у него — просто тихая, хотя и не особенно глубокая вода. Но всё же — хороший послушник. Нужно бы ему развиваться далее в «созерцательной» жизни, то есть в более внутренней работе над собой, а после — и в молитве. Удастся ли это ему впоследствии?..

Ныне был в костёле. Многие после исповеди причащались. Не буду говорить по существу таинств (см. «Мысли»); но многие уходили от Святых Тайн с чувством духовного смиренного и внутреннего настроения. И я, глядя на них, переживал то же почти настроение, как и при виде и православных причастников и причастниц, а именно: умиление, радость от их веры смиренной и преданной Христу Спасителю.

… Исповедовались хорошо, видимо. Вот интеллигентный старик склонился на колени в ожидании своей очереди, размышляя о грехах своих смиренно. Вот женщина вышла из исповедальни, — серьёзная, вдумчивая, спокойная, но сосредоточенная, — и села на скамеечку, видимо, переживая ещё состояние исповеди. Ко мне подошёл какой-то грек, спрашивая, умею ли я говорить по-гречески. Видимо, принял меня за грека по одежде православной. Я, конечно, должен был отказаться. Ему нужно было исповедаться; а по-французски он, должно быть, плохо говорит. И тоже простой, — и по душе, и по положению, — вроде рабочего. Лет пятидесяти пяти уже.

Народу сравнительно мало было всё же, хотя ныне у них — Великий Четверг. Кажется, у нас бывает несравненно больше в этот день. Впрочем, может быть, во Франции, на родине, также и у них бывает больше?..

Снова мне стыдно и больно, что я критикую всё их. А иногда даже не в хорошем тоне, но иронически (например, выше — о католичке, созерцавшей страдания). Господи, помилуй и прости. Правда, св. папа Григорий Двоеслов пишет:

«Их (людей) мы должны любить, а пороки — ненавидеть. Человек — творение Божие; а грех — дело человека». Посему «будем же различать то, что сделал Бог, а что — человек»; и «ради заблуждения не будем питать ненависти к человеку; но и ради человека не будем любить его заблуждений» (письма к патриархам, Liber V, Ер. 43).

Это — истинно. Но тон должен быть иной — духовно-ответственный, то есть не осуждающий, а смиренный, даже и со скорбью, где есть заблуждение. Трудно это всегда сохранить мне, многогрешному и пустодушному. Но должен стараться.

Если когда-либо эти строки попадут, быть может, на глаза католикам, — а тем более, — моим гостеприимным ассомпционистам, прошу простить за лишнее и греховное; и ради моего нехорошего тона, а, может быть, и не совсем точного освещения (по неведению моему) прошу осудить меня, но не православие: я — плохой член православного Тела Христова; прошу обратить внимание не на язык мой, а на мысли.

Особенно, если вспомню о своём недостоинстве, ещё труднее писать. Иногда даже являются мысли бросить всё. К чему? Кому это нужно будет? Мир уже совсем не интересуется ни нами, ни католиками. Антихрист идёт. Нужно бы спасать душу в молитве, покаянии и добрых делах.

«СОБЛАЗНЯЮТСЯ».

ДВЕ СТРАННЫХ ВСТРЕЧИ С ГРЕКАМИ

18 марта. Ныне я пошёл в греческий храм Св. Троицы помолиться. За богослужением я решил исповедаться у батюшки — придумал древнегреческие слова и потом, после повечерия, попросил его исповедать меня. Но он отказался, ссылаясь на незнание русского языка. (И, кажется, ещё на то, что исповедать меня может архиерей. Греческий язык, особенно новейший, я плохо знаю; может быть, не точно понял. И далее буду писать с оговорками, если в чём не ручаюсь.) Тогда я отправился к архимандриту Иерофею, служащему при той же церкви. Я его видел за богослужением много раз. И он мне чрезвычайно нравился: чувствовалась искреннейшая и глубокая простосердечная вера; видна была ясно и душа его такая же: ясная, простая, нелицемерная и внутренне-смиренная. Он, видимо, не сознаёт и даже не думает о своей незаурядной высоте. А простота его так нравится нам, русским, что чувствуешь его родным себе; и кажется, будто его выдернули из какого-либо костромского лесного монастыря и посадили в древний Халкидон. И народ его любит. Я и от русских слышал прекрасные отзывы. А после и сам ясно почувствовал сердцем и увидел глазами. Вот он стал в дверях Царских лицом к народу и внимательно слушает паремию, которую читают на правом клиросе. У русских бы смутились немного этому «непорядку», особенно (да и, пожалуй, одни лишь) интеллигенты. Католики сочли бы прямым «безобразием». Но греки и не думали даже об этом. А мне даже очень понравилось такое отношение к храму: он немного глуховат, — в алтаре ничего бы не слышал, — а сейчас вот он слушает и впитывает в сердце. «Не человек для субботы, а суббота — для человека», — сказал Спаситель.

Как это не похоже на «историю с подсвечниками», о которой расскажу после!

Пришёл к нему: убогая келейка, всё бедно. Он тоже стал отказываться. Тогда я сказал, что в таком случае исповедуюсь в Константинополе у русского.

Разговорились. Впечатления мои усилились ещё более. Я увидел, что он — человек большой духовной крепости. Эти люди — столпы народа, хотя и не сознают этого сами.

И я почувствовал себя перед ним духовно-немощным, учеником. Без всякого усилия сразу смирился, как низший пред высшим.

Ничего подобного я не чувствовал при встрече с католиками, [вплоть] до монсеньора Дольче включительно. Вообще, я не видел здесь ни одного католика, сила которого сразу бы чувствовалась и подчиняла; подчиняла не властным характером и не историческими, рационалистическими доводами о необходимости подчиниться примату папы и католичества, а непосредственной и очевидной наличной силой духа, чего так я ищу в католиках и не нахожу. «Хорошие» они, но люди. И только. Не то ценно. Эдак я и турок «хороших» видел, которые и руку у меня целовали смиреннее католиков (они этого не делают). И искренно-ласковы были. И добро делали русским бескорыстно, без задних мыслей.

А батюшка о. Иерофей — внутренне сильный и цельный. Этакие тяжесть истории несут через века. Почти в первых же словах он сказал мне, что многие соблазняются моим проживанием в католическом монастыре:

— Вениамин, епископ православный, и у католиков. Что такое?..

Иные уже думают: не переходит ли в латинство? Я, конечно, объяснил, что причина — моя болезнь, требующая особой пищи, которую и дают мне здесь. А кроме того, нужно нам знать друг друга; и Апостол сказал: «всё испытывайте, доброго держитесь». А тем более, что грядёт Антихрист; и христианам нужно сплачиваться; для этого же нужно знать друг друга. Но это ему было малоутешительно.

— Я не смущаюсь сам (передаю приблизительно смысл его слов). Вот я вижу, что, допустим, епископ Вениамин — «хороший человек»; но живёт у латин; и люди недоумевают, «………….» (соблазняются).

И это вредно для православной веры. Апостолы даже общение с еретиками запрещают, а Вы — живёте.

Я снова повторил о причинах жизни здесь.

— Пища… Да, они готовы всё сделать. Они всегда сначала так поступают. Но у них задние мысли.

Они — неискренни. Вот смотрите: у них здесь школы разные. Зачем это? Отрывать православных от Церкви. Они — фанатики. И для своих целей идут на всё. И апостола Петра привлекают. Говорят: «Ты — Петр, и на сем камне», — то есть на Петре, — «созижду Церковь Мою». На камне, — нужно понимать, — на исповедании, что Я есмь Сын Божий, осную Церковь. (Действительно, так толкует св. Иоанн Златоуст и даже Иероним и Августин, о чём см. в «Мыслях».) А апостол Пётр и предавал, то есть отрекался от Господа, и услышал даже: «Отойди от Меня, сатана!» (в той же гл. 16, 23 Ев. от Мф.) Это забывают католики. Гордость обуяла. Господь сказал, что «кто хочет быть первым, тот пусть будет всем слугою». А они вознесли папу над всем миром!..

Вот Вы — епископ, патриарх Константинопольский — епископ, Московский — епископ, и т. д., и все вы равны в сущности. А папа — превыше всех и всего. Даже Христос будто отступает в тень.

— Но вот Антихрист придёт: нужно сплачиваться.

— А папа сам ведёт к Антихристу, — сказал он в ответ. В Апокалипсисе написано, что появится зверь с семью головами и десятью рогами (13,1). Толковники говорят, что это относиться к папе. Так учат и наши греческие и английские толковники.

И всё это сказано было с горячим и искренним убеждением, так что я почувствовал, что спорить бесполезно. Да и нужно ли? Кто знает, при такой власти единоличной и «непогрешимой» в одно несчастное время придёт такой лукавец, который сделается папой, а после поведёт Церковь латинскую, куда угодно: ему же всё послушно! Ему же «непогрешимость» присвоена!

Вот уже тогда сбудется опасение святого папы Григория Двоеслова, что если «вселенский епископ впадёт в ересь, то с ним пала бы и вся Церковь» (Lib. V, Ер. 18 к св. Иоанну Постнику, ср. Lib. V, Ер. 43 к патриархам). Это именно о папстве сказано.

Конечно, католики, услышав такое сближение, улыбнутся снисходительно или раздражатся. Но напрасно.

«Антихрист назовёт себя богом… О! Я говорю смело, что кто назовёт себя епископом вселенским… тот предтеча Антихриста» (Lib. VII, Ер. 13 к имп. Виз. Маврикию) (quisquis te universalem sacerdotem vocat, vel vocari desiderat in elatione suaAntichristumpraecurrit). (Эта фраза выпускается католическими «историками», ибо уж этого «пожелания» у пап отнять никак нельзя.) Когда я прочитал это место католику, то он думал, что так пишут русские епископы. «Увы!» — сказал я ему, — «так пишет папа, да ещё и святой».

И ныне я ему снова это место прочитал, и он… ясно смущается: очень уж определённо сказано и страшно. Но потом глушит мысль свою. Поэтому не особенно-то смешно указание на Антихриста… Но послушаем дальше батюшку.

— А как же вот ваши греческие митрополиты написали окружное послание всем Церквам мира («……..? ………? ……..? …………….? …..? '……..? ……..?..? ……?». 1920), где подписались и теперешний наместник митрополит Кесарийский Николай, и ещё десять греческих митрополитов, и почивший наместник патриарха Дорофей, митрополит Прусский? Вы читали эту энциклику? Ведь там говориться о желании объединиться даже с англиканами?! Да и Вы сами (раньше, в беседе) хвалили архиепископа Гибралтарского, англиканского вероисповедания, карточку которого показывали мне?

Послание он, кажется, не читал, как и я ещё не удосужился вот, хотя оно лежит при мне. Я обещал ему снести его. Но об англиканах [он] сказал следующее:

— Англикане признают, что наше православие — есть подлинное христианское учение. Они и в вере согласны с нами; и крещение через погружение признают; и хлеб квасный в Евхаристии и под двумя видами.

И они — хорошие, искренние люди. А католики и filioque придумали, и обливают вместо крещения (хотя Господь совершенно ясно сказал: ……….? — крещая, погружая. Мф. 28,19); и на пресном хлебе совершают таинство Евхаристии, и под одним видом причащают. И хитрые: устроили здесь церковь, в которой всё по греческому обряду — и служба, и одежда, и обряды. Всё это — чтобы привлечь к себе хитростью.

Я подумал: «Ещё рано учёные поспешили сдать в архив догматические, а особенно обрядовые разности. Ещё постоят за них очень многие».

— Но ведь вы их называете фанатиками, а они — вас. Кто же прав?

— Нам приходится уже отвечать на их дела. Смотрите: у нас нет прозелитизма почти вообще, а они в Константинополе везде ведут пропаганду в школах, в монастырях, в орденах своих. Мы же вынуждены лишь защищаться. И невольно они заставляют и нас быть фанатичными в ответ.

И я в душе понял правду его слов. Я и сам недавно говорил и о. Тышкевичу, и офицеру Масленникову, что если бы католики стали пропагандировать в России, они и во мне нажили бы врага, да ещё и энергичного врага. Какой бы вопль подняли латиняне, если бы мы повели подобную пропаганду православия в Риме, их столице?! О-о!

Таков был приблизительно разговор. Страшно жаль, что я мало понимал по-гречески; так интересно было слушать дорогого батюшку. И, конечно, он гораздо лучше выражался, чем я писал здесь: у него соединялась твёрдость веры со смиренной простотой духа и внутренней деликатностью. У меня в записках вышло гораздо грубее.

Простившись с ним, я направился покупать себе бумаги для продолжения записок о католичестве.

… Вспомнил одну подробность. Разговорились про кого-то. Я говорю:

— Хороший он (……).

А батюшка меня поправил: «Не ……, - а только ….?. Ибо …… (благий) только один Бог. «Никтоже благ (……) токмо един Бог», — сказал Спаситель юноше. А человека можно назвать только хорошим — «….?».

Я порадовался такой поправке: вот строгость понятий; истина сознательна и отчётлива. А католики направо и налево раздают эпитеты: хороший, добрый, благой. У них и Бог — «lebon Dieu», и человек- «bon», и «ладно» — «bon».

Не говорю уже о том, что щедрость необычайная, как и вообще в интеллигентном, галантнейшем обществе: тот хороший, этот ещё лучше, да и я…

… На базаре встретил меня грек, говорящий по-русски сносно, и, узнав, что мне нужна бумага, услужливо повёл к магазинчику. Дорогой справился, кто я.

Когда узнал, что я и есть епископ Вениамин, тотчас же со страшной любознательностью стал спрашивать: как же я живу у католиков, не перехожу ли я к ним?

Оказалось, он слышал уже обо мне. Я понял, что народ смущается действительно, если первый встречный заговорил сразу об этом.

— Конечно, истина — в православии. И никогда я не перейду в католичество. Это всё ясно.

— А зачем покупаете бумагу?

— Писать против католиков. Contre catholiques! — сказал я намеренно сильно и спокойно.

Он улыбнулся и удивился, конечно, без вражды.

— Как же contre, когда вы у них и спите, и кушаете?

— Ну, что же? Вот Вы — хороший человек, а учение ваше может быть плохое; с Вами я могу жить в мире, а учение — отвергать. Так и там: они относятся ко мне хорошо; но учение их неправильное. Я так и им говорю открыто, когда заходит речь!..

Он удивился ещё более моей смелости; и это, кажется, его успокоило. При расставании он дружески жал мне руку (у них, кажется, не все целуют руку епископу).

Идя, я думал: «Вопрос оказывается больной для иных. И в самом деле: не соблазняю ли я их? Сердце что-то забеспокоилось. "Горе тому, через кого соблазн приходит", — вспоминаю слова Спасителя. Да и не говорил ли их мне ныне о. архимандрит? Уже не уйти ли отсюда совсем?! Я — епископ! Осторожность втройне нужна. Нужно подумать, да и посоветоваться с владыками. Не хочется лишаться удобств… Похлёбка чечевичная!.. Смотри!..»

Но и радостно было мне слышать твёрдость батюшки и соблазн встречного: пусть знают католики, что не так-то легко бороться им. Против их фанатизма — здесь тоже скала.

Когда мы очень уступчивы и мягки (особенно русские, — и по натуре своей, и по неведению католицизма, и по интеллигентской «терпимости»), то это окрыляет врагов и делает их неуступчивыми и настойчивыми. А когда вот встретят такую твёрдость, то невольно придётся задумываться. Слава Богу за это! Как-то и я почувствовал себя гораздо ответственнее и твёрже.

Но нужно знакомиться?

Иду и думаю. Вдруг — две новых встречи. Но закончу эту главу. Меня поразило, между прочим, это странное совпадение: пошел исповедоваться, а получил обличение и был глубоко смирен батюшкой. И в чем? Не в грехе, а в вере, что важнее греха. А дальше и вовсе дивно: встречный человек говорит на ту же тему! Я мог бы пройти другой улицей и не встретиться с ним. Вижу, это — Промысел Божий! Нужно отнестись внимательно. Спрошу на исповеди и батюшку о. Софрония.