«Издавна у нас утвердилась… мысль, что римско-католическое богослужение отличается особенною красотою, торжественностью, обилием церемоний, даже некоторою театральностью и погонею за эффектами… Понятно, что, отправляясь в Рим, я ожидал встретить в тамошнем богослужении что-нибудь в высшей степени изящное и грандиозное…

Однако, не могу сказать, чтобы мои ожидания осуществились в полной мере. Чего-либо поразительного и захватывающего я совсем не видел.

…Человек православного Востока… в своём русском, например, храме постоянно видит такое величие и такую красоту, после которых Рим никак уже удивить его не в силах…

Когда входил я в эти величественные храмы, мне прежде всего казалось несколько страшною та значительная пустота, которая в них царила. В Москве мы привыкли видеть, что при богослужении Страстной недели, особенно в её последние дни, все храмы наполнены богомольцами; в соборы же, где службы совершаются с преимущественною торжественностью, и войти не всегда бывает возможно. В Риме я увидел совсем не то… За всё время своего здесь пребывания некоторое многолюдство я встретил только при конце вечерних служб, когда хор исполнял знаменитое «Miserere…» (50-й псалом), что и привлекает народ… Когда я в первый раз в храме св. Петра услыхал, например, великолепнейшее сопрано с каким[-то] страстным, рыдающим оттенком, я вполне был уверен, что это поёт женщина, какая-нибудь знаменитая артистка или любительница. Каково же было моё изумление, когда владельцем чудного сопрано оказался довольно толстый господин, лет под сорок, в обычном костюме клирика! Тут только припомнились мне рассказы о таком диком варварском обычае, который и доселе, очевидно, практикуется при папском Дворе, не к большой для него чести поставляя Ватикан на одну линию с гаремами мрачного Востока» (papputenis, скопчество — Е.В.).

Но «римские католики вообще, мне кажется, при всей своей набожности, продолжительных богослужений не любят… и по-видимому, гораздо более предпочитают провести коленопреклоненно минут 10 или 15 в такой безмолвной молитве, чем присутствовать при долговременных службах, сопровождающихся чтением и пением».

«…Что касается серьёзной итальянской церковной музыки, то мне думается, что и с православной точки зрения она далеко не заслуживает слишком резкого или прямо отрицательного к себе отношения… Здесь почти совсем нет той крайней изысканности и театральности, которые нам представляются необычными в священной обстановке храма… нет таких композиций или мотивов, которые заимствуются неразборчивыми композиторами прямо из каких-нибудь опер или романсов. Наиболее известны и употребительны композиторы: Капоччи, Мелуцци, Питоки, Гулиельми, Базили и в особенности Палестрина» (Соколов. «Страстная седмица и Светлое Воскресение в Риме». «Богословский Вестник», 1902, март).

Как будто Богданов (см. выше) расходится с профессором Соколовым. Но Соколов тоже пишет: конец вечерни в среду, четверг и пятницу на Страстной неделе оживляется.

«Эта часть службы имеет совсем уже характер концерта. Римская публика, и туземная, и приезжая… в громадном большинстве своём собирается в храмы лишь к шести часам, чтобы, опустив всю скучную и утомительную часть богослужения, присутствовать только при блестящем концерте» (ib.). В провинции — хуже, конечно.