Возникло отчуждение в незапамятные времена, прошло ряд исторических ступеней и достигло своей развитой (так сказать, классической) формы, прежде чем бросилось в глаза философам и те стали уделять ему свое внимание. Произошло это со становлением в Западной Европе капиталистического общественного строя. Отчуждение с этого времени стало философскойтемой.Первыми о нем заговорили авторы теории общественного договора (Т. Гоббс, Ж.-Ж. Руссо и др.).

Особую артикуляцию тема отчуждения приобрела в философии Г. В. Ф. Гегеля, причем во всех ее разделах, включая и Логику. Гегель возвел ее на уровень философской концептуализации. Под отчуждением он понимал переход Абсолютной Идеи в форму своего «инобытия» — в Природу и Дух (под ним Гегель разумеет культуру во всем ее объеме). Ученик Гегеля и антагонист его философии Л. А. Фейербах применил категорию отчуждения к характеристике религии, теологии и спекулятивной философии, усматривая в них формы отчуждения человеческой сущности.

Однако никто из названных и неназванных мыслителей не поставилпроблемуотчуждения. Поясним сказанное. Следует различатьтематизациюипроблематизацию.Первая ограничивается вычленением, фиксацией и, так сказать, артикуляцией того или иного феномена. Последний становится одной из тем философской или научной рефлексии, приобретая тем самым известность. Так вырабатываетсяпредставление(в строго гегелевском смысле данного понятия) о феномене. И хотя этим представлением оперируют при объяснении каких-то явлений (и это нередко способствует расширению и углублению знаний об этих явлениях), действительное содержание данного представления остается непроясненным, а значит, сущность того феномена, который нашел в нем свое идеальное выражение, остается нераскрытой. Гегель сказал: «Известное вообще — оттого, что оноизвестно,еще непознано»[310]Именно так обстояло дело с отчуждением: оно было уже известно, но еще не познано. Для того чтобы оно было познано, необходимо было сделать следующий шаг — подвергнуть его проблематизации.

Проблематизация как раз и ведет к познанию феномена, к раскрытию его сущности. Она — если опять же применить категорию гегелевской Логики — ведет от всего лишь представления кпонятию.Раскрыть сущность, выработать понятие — значит выяснить истоки данного феномена, закономерности его развития и функционирования, его сферу и границы, а также ближайшие или (и) отдаленные перспективы. Так вот, проблематизацию феномена отчуждения удалось осуществить К. Марксу.

Сначала он тоже не выходил за рамки простой тематизации отчуждения. Однако основательное штудирование работ классических английских политико-экономов подтолкнуло его к постановке данного феномена под вопрос. Отметим, что вопросы тоже бывают разные. И среди них могут встречаться также ипроблемные вопросы,то есть такие, которые содержат в себе проблему, такие,ответна которые проблематичен. Поставить под вопрос — значит встать на путь проблематизации. Этот шаг К. Маркса от темы к проблеме зафиксирован документально, поэтому мы его здесь и приведем.

Вооруженный гегелевской, а в еще большей мере фейербаховской трактовкой феномена отчуждения, К. Маркс приходит к выводу, что политическая экономиянекритическиотносится к факту отчуждения труда в сфере материального производства: она принимает его как нечто вполне нормальное, вполне соответствующее человеческой сущности. Подвергнув специальному исследованию отчужденный труд, Маркс отмечает: «Мы приняли, как факт,отчуждение труда,и этот факт мы подвергли анализу. Спрашивается теперь, как дошелчеловек до отчуждениясвоеготруда?Как обосновано это отчуждение в сущности человеческого развития?»[311]Ответа в данном сочинении, столь вдохновившем после его опубликования многих западных философов, придавшем их исследованиям — если употребить излюбленный термин Л. Н. Гумилева — пассионарный импульс, Маркс пока не находит.

Но уже где-то через год в процессе работы над «Немецкой идеологией» (1845-1846) такой ответ появился. К. Маркс пишет: «Индивиды всегда исходили, всегда исходят из себя. Их отношения представляют собой отношения действительного процесса жизни. Откуда берется, что их отношения приобретают самостоятельное, противостоящее им существование? что силы их собственной жизни становятся силами, господствующими над ними?

Если ответить одним словом:разделение труда...»[312]По-немецки буквально одним словом: Arbeitsteilung. Найдя ответ, Маркс затем разрабатывает свою собственную концепцию отчуждения.

Обычно, когда речь заходила о Марксовой концепции отчуждения, то утверждалось, что эта концепция изложена в «Экономическо-философских рукописях 1844 года», то есть в ранний период творчества К. Маркса. В зрелый же период он-де проблемой отчуждения уже не занимался. Одни на этом допущении противопоставляли указанные рукописи и «Капитал», настаивая на положении о том, что ранний Маркс ориентировался на гуманистические ценности, тогда как зрелый отошел от гуманизма. Другие, исходя из того же допущения, делали вывод о том, что само понятие отчуждения является неточным, ненаучным и потому Маркс, работая над критикой политической экономии, отбросил его, заменив другим, строго научным понятием. Так, например, Р. Гароди, после того как описал, цитируя К. Маркса, феномен отчуждения, заключает: «Отсюда рождается то, что Маркс в своих первых работах называет “отчуждением”, а в “Капитале” — “фетишизмом”»[313]

На самом же деле К. Маркс не только не отрекся от «ненаучного» понятия «отчуждение», но в период работы над «Капиталом» выработал развернутую концепцию отчуждения. Г. С. Батищев еще в 1963 г. отмечал: «Понимание этой категории (“отчуждение” —А. X.)затруднено распространенной версией, будто Маркс “отказался” от нее (и “заменил” ее другими) и будто она — исключительное достояние произведенийстановящегосямарксизма. Эта версия делает невозможным также и понимание марксовой концепции отчуждения 1840-х гг., ибо к последней надо подходить с точки зрения категории отчужденияставшегомарксизма. Анализ произведений Маркса 1850-1860-х гг. (проведенный совместно А. П. Огурцовым и автором этих строк) привел к выводу, что в них категория отчуждения органически связана со всеми другими марксистскими категориями, но русские переводы “Капитала” отражают ее непонимание И. И. Скворцовым-Степановым».[314]

О переводах уже приходилось говорить в разделе «Отношение к философии Карла Маркса». Поэтому отметим следующее. В «Капитале» и так называемых подготовительных работах (Vorarbeiten) к нему отчуждение предстает какконкретностьв диалектическом смысле этого понятия, то есть как единство и целостность многообразных определений (моментов). Или иначе: феномен отчуждения здесь представлен как многообразно расчлененное и опосредствованное внутри себя связное целое. Для многих важных аспектов, или структурных элементов, отчуждения К. Маркс выработал специальныепонятияи ввел соответствующие имтермины.Поэтому в «Капитале» и относящихся к нему работах сам термин «отчуждение» (die Entfremdung) фигурирует значительно реже, чем, скажем, в тех же «Экономическо-философских рукописях 1844 года», на что обратили внимание многие западные философы. Однако из этого правильного факта ими был сделан совершенно неправильный вывод — вывод о том, что Маркс будто бы в период работы над «Капиталом»отказалсяот понятия отчуждения.

На деле же редкое применение термина «отчуждение» в этот период исследовательской деятельности К. Маркса означаетлишь то,что он в тех или иных конкретных случаях акцентируетне самоотчуждение во всем его объеме, а лишь тот или инойаспектего, тот или иной его модус. Поэтому он и оперирует другим понятием — тем, которое для этого аспекта-модуса и выработано им и, следовательно, применяет соответствующий ему термин. Но ничего (или почти ничего) этого по русским переводам уловить почти невозможно.

Конечно, то обстоятельство, что Марксова концепция отчуждения погружена в экономический материал, что К. Маркс фактически дал картину отчуждения лишь в сфере материального производства и только, во многом также выступает своеобразной трудностью на пути создания общей целостной картины отчуждения. Исследуя экономическое отчуждение, К. Маркс редко касался других сфер и специально это оговаривал: «Здесь, — писал он в “Капитале”, — не место исследовать, каким образом разделение труда наряду с экономической областью охватывает все другие сферы общества и везде закладывает основу... раздробления человека...»[315]У него просто на это не хватило времени и сил.

Следует обратить внимание на то,какпоследователи К. Маркса отнеслись к разработанной им концепции отчуждения. Ф. Энгельс, судя по всему, как-то понимал ее, но не придавал ей должного значения. Во всяком случае мы мало чего в этом отношении найдем у него. Еще меньше внимания, да и понимания, мы обнаружим у «марксистов» — Э. Бернштейна, К. Каутского, П. Лафарга и других. Они увидели во всем учении К. Маркса лишь политическую экономию да научный социализм. Ближайшие соратники К. Маркса и Ф. Энгельса также прошли мимо данной концепции. Одним словом, линия так называемого «ортодоксального» марксизма «сумела» обойтись без нее. Казалось бы, большевики должны были поднять на щит концепцию отчуждения, и всячески, как сейчас выражаются, «пиарить» ее. Но — нет. Ни Г. В. Плеханов, ни В. И. Ленин, не говоря уже о других, попросту не заметили в учении К. Маркса проблематики отчуждения.

Конечно, в качестве сугубо внешних причин невнимания к теме отчуждения и ее освещению К. Марксом можно усмотреть в том, что большинство тех произведений, в которых Маркс изложил свою концепцию отчуждения, начали публиковаться лишь с 30-х гг. XX столетия, а некоторые из них впервые были опубликованы только в начале 80-х гг. Но это, конечно, не аргумент: ведь все три тома «Капитала» были опубликованы еще в XIX веке. Тема и проблема отчуждения была увидена, принята и подвергнута осмыслению и разработке как раз представителяминедоктринальногомарксизма (А. Грамши, Д. Лукачем, Μ. Марковичем, К. Косиком, Л. Колаковски, Э. В. Ильенковым, Г. С. Батищевым, А. П. Огурцовым и другими). Для многих философских направлений XX века она является важнейшей. Это прежде всего те направления, которые центральной проблемой своей делают Человека и его бытие в Мире и в Социуме (философская антропология, экзистенциализм, персонализм и др.). При этом они отдают должное К. Марксу. Например, Μ. Хайдеггер пишет: «Поскольку Маркс, осмысливая отчуждение, проникает в сущностное измерение истории, постольку марксистский взгляд на историю превосходит другие исторические теории. Поскольку, наоборот, ни Гуссерль, ни, насколько я пока вижу, Сартр не признает существенности исторического аспекта в бытии, постольку ни феноменология, ни экзистенциализм не достигают того измерения, внутри которого впервые оказывается возможным продуктивный диалог с марксизмом»[316]

В советской философии полноценно проблема отчуждения ставилась и решалась где-то с конца 50-х и примерно до конца 60-х гг. прошлого века. За это короткое время в количественном отношении было сделано не так много, но зато на высоком уровне. Мы имеем в виду прежде всего исследования Э. В. Ильенкова, Г. С. Батищева, А. П. Огурцова и немногих других. К концу 60-х гг. тема и проблема отчуждения были свернуты, но отнюдь не потому, что тема была исчерпана. Весной 1968 г., как известно, были введены советские войска в Чехословакию для подавления вспыхнувшей там искры Свободы. Эта акция, однако, имела не только политические последствия. Своими гусеницами советские танки не только раздробили брусчатку Златой Праги. Они еще прошлись по всему телу духовной культуры, заодно раздробив нравственный хребет очень многих представителей интеллигенции.

По всему «социалистическому лагерю» началось фронтальное наступление на Дух, Творчество, Свободу. Ни один доминион культуры не был обойден. Досталось, само собой разумеется, и Философии — этой, по определению К. Маркса, живой душе культуры. Правящие инстанции стали вынуждать свертывать многие исследования, прикрывать темы и проблемы и среди них — тему отчуждения. «Серые кардиналы» почуяли, что эта тема — несмотря на то, что она разрабатывалась декларативно канонизированным Марксом[317]— являетсяключомк пониманию истинной сущности «развитого социализма». Дело в том, что не только те, кто сам работал в проблематике отчуждения, но и те, кто просто внимательно знакомился с добротными работами, ей посвященными, вырабатывали у себя внутреннюю позицию ценностного дистанцирования от существующего режима. Работа в проблематике отчуждения стала эквивалентом диссидентства. Тема негласно была охарактеризована как неактуальная, а реально работы, в название которых входило слово «отчуждение», перестали публиковаться (если, конечно, не считать — и то не очень обильных — казенно-апологетических экзерсисов). Те, кто ее так или иначе продолжал разрабатывать, осуществляли это в контексте других тем, внешне как бы не стыкующихся с темой и проблемой отчуждения.

К проблеме отчуждения Г. С. Батищев обратился уже во время работы над кандидатской диссертацией. В доработанном виде результаты диссертационного исследования получили выражение в монографии «Противоречие как категория диалектического мышления». Двенадцатый параграф ее (нумерация параграфов в ней сквозная) назван: «Последствия разделения труда и отчуждения в сфере науки. Языковый фетишизм». К нему мы еще вернемся, а пока отметим, что в данной работе Г. С. Батищев еще не делает отчуждениеспециальнымпредметом своего исследования. Делает он это в статье «Деятельностная сущность человека как философский принцип», второй раздел которой назван «Человек и его отчуждение».

С формальной стороны Г. С. Батищев занят здесь реконструкцией Марксовой концепции отчуждения. Забегая вперед, отметим, что данная концепциядо сих порво всей своей полноте еще не реконструирована. Та работа, которая была проделана Г. С. Батищевым и А. П. Огурцовым[318], все же не может быть признана окончательной. А. П. Огурцов впоследствии занялся другой проблематикой, а Г. С. Батищев вынужден был уделять внимание проблеме отчуждения лишь в контексте решения других проблем. Во многом они пытались разобраться в той терминологии, которой пользовался К. Маркс при характеристике различных аспектов феномена отчуждения.

Но Г. С. Батищев стремился не просто реконструировать Марксову концепцию отчуждения, как она зафиксирована в «Капитале» и примыкающих к нему работах. Он, опираясь на сочинения К. Маркса, предпринял попытку выработать общефилософскую концепцию отчуждения, которая могла бы быть применена при исследовании любой сферы общества, захваченной отчуждением. Обратимся к этой его попытке.

В «Капитале» и примыкающих к нему работах К. Маркс имеет дело струдомкак формой предметной деятельности в сфере материального производства. Еще в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» он различал труд исамодеятельность(Selbsttätigkeit), то есть деятельность, имеющую цель в самой себе. Г. С. Батищев различает труд и деятельность примерно по тому же основанию. Труд, какая бы ни была его форма и уровень развитости, есть деятельность, подчиненнаявнешней необходимостиивнешней целесообразности.Труд — этодеятельность-средство.Первоначально, то есть по своему понятию, труд есть деятельность именно в сфере материального производства. Но постепенно разные виды деятельности в разных сферах становятся трудом, то есть средством для целей, трансгредиентных труду, чаще всего — средством для жизни. Поэтому Г. С. Батищев и пишет: «В ограниченной форме труда предметная деятельность не может развернуть всех своих всеобщих определений в их целостности. Она должна находить себе еще и другие формы осуществления, чтобы быть культурно-историческим, наследующе-творческим процессом, быть способом “делания” общественной истории. Труд предполагает, что целостная деятельность осуществляется как совокупная органическая система, в которой он представляет собой одностороннюю ее часть, отчлененную от целого. Труд с самого начала уже есть результат расчленения предметной деятельности, независимо от того, подвергается ли он сам дальнейшему расчленению (в системе разделения труда)».[319]

Сказанное следует понимать так, что в архаическом типе социальности материально-хозяйственная деятельность не была отделена от обрядово-ритуальной, культовой и иных видов жизнедеятельности. Конец Архаики и явился следствием начала разложения этой первоначальной органической целостности. К. Маркс, как известно, последнюю стадию архаического типа социальности в плане материального производства определял как земледельческую общину, представляющую собой сочетание всеобще-общественной и частной форм собственности. Победа второй формы над первой и явилась причиной возникновения постархаических форм антагонистического типа социальности. И само это выделение двух форм собственности являлось следствием начавшегося внутри Архаики разделения, то есть расчленения прежде целостной в социальном смысле понятия деятельности. Это была целостная, но неразвитая деятельность. В постархаической культуре постепенно отделяются друг от друга и обретают относительную самостоятельность различные моменты-атрибуты предметной человеческой деятельности. Постепенно и деятельность-средство наделяется самостоятельностью; она становится тем, что определяется как труд. Стало быть, труд как нечто обособленное есть следствие разделения деятельности.

К. Маркс выводил отчуждение в сфере материального производства из разделения труда. Г. С. Батищев берет деятельность как таковую и потому выводит отчуждение как таковое из разделения деятельности. Он пишет: «Проблемаразделения деятельности —это кардинально важная философская проблема»[320]При этом необходимо правильно понимать, что под этим имеется в виду. Человеческая деятельность — предметна; она всегда сосредоточена на определенном предметном содержании, выполняется в нем и в нем опредмечивается. И эта деятельность есть целостность и тотальность многообразных определений-атрибутов, в своем имманентном единстве и образующих деятельностный уровень человеческой сущности. Когда разные субъекты так понимаемой деятельности заняты разным предметным содержанием, тогда речь должна идтине о разделениидеятельности, а оспециализации,также имеющей предметный характер. «Специализация, — отмечает Г. С. Батищев, — сама по себе вовсе не “делит”, не “расщепляет” человеческую деятельность, а лишь означает ее сосредоточение как целостной и обладающей всей полнотой своих имманентных определений на особенных предметах. Обогащение спектра специализированных деятельностей есть всеисторическое выражение прогресса природного и культурного предметного богатства человека».[321]

При разделении же деятельности (а не тех предметов, на которых она сосредоточивается) происходит расщепление именноцелостностиобразующих ее имманентных определений. Эти определения отделяются друг от друга (и соответственно — от целого), наделяются друг относительно друга самостоятельностью. Осуществляется это посредством стихийного распределения и закрепления в масштабах общества таких фрагментов деятельности за различными индивидами или группами индивидов в качестве способа их социального бытия. Поскольку человек теперь в своем жизнепроявлении реализует не всю полноту определений предметной деятельности, а лишь некоторые из них, постольку «разделение деятельности есть не что иное, какразделение самого человека,превращение человеческих индивидов в “частичных индивидов”»[322]Человек становитсясущностно частичным,ибо выполняет только фрагмент, «часть» предметной деятельности как целого. По мере углубления и экстенсификации в масштабах социального целого разделения деятельности и разделения труда как частной его формы формируется такой феномен, какпрофессионализация —длительное (подчас пожизненное) закрепление той или иной формы частичной деятельности за индивидами и группами индивидов. Именно благодаря феномену профессионализации в ходе исторического процесса разные виды деятельности превращаются в труд[323]«Кроме того, — отмечает Г. С. Батищев, — следует отличатьраспределениезанятий, выделившихся в результате как специализации, так и разделения самой деятельности»[324]и вырастающей из нее профессионализации.

Однако к сказанному необходимо добавить следующее. Во-первых, человеческая деятельность, как и природа в известной картине мира, «боится пустоты». Недостающие звенья-атрибуты, равно как и их связь замещаются различного рода компенсаторными суррогатными формами (которые порождаются и воспроизводятся самим процессом расщепления деятельности). Во-вторых, в действиях частичного человека обнаруживают себя и все «ампутированные» у него вследствие разделения деятельности ее всеобщие атрибуты. Так, например, если за индивидом закреплена исключительно исполнительская функция, тои в рамках осуществления данной функцииобнаруживают себя и целеполагание, и выбор средств, и распредмечивание, и самоконтроль, и т. д. Но все эти всеобщие определения деятельности, за исключением того, которое стало уделом бытийствования данного индивида, модерированы, погашены и низведены, так сказать, до уровня рудиментов.

«Однако, — отмечает Г. С. Батищев, — не раздробление труда внутри предприятия, или отрасли производства, или отдельной сферы общества есть самое глубокое расчленение человеческой сущности. “Расчленение особенного труда” лишь довершает то разъятие человека на части, которое заключается в выделении главных “сфер” общества и в монополизировании ими различных оторванных от живого общественного человека его сущностных сил»[325]Исторически выделяются сфера материального производства, сфера техники, сфера искусства, сфера науки, сфера этики (как формы нормативной регуляции), сфера религии, сфера философии... А ведь все это — по своему генезису и по своей глубинной сущности — суть атрибуты бытия человека в мире. Они суть примордиальные мироотношенческие модальности, вследствие процессов общественного разделения деятельности трансформировавшиеся и конституировавшиеся в относительно самостоятельные сферы. Материальное отношение к миру конституировалось в экономику, техногенное — в технику, когнитивное — в науку, эстетическое — в искусство, религарное — в религию, рефлексивное — в философию; этическое отношение, наделяясь относительной самостоятельностью, расщепляется на радикально отличные друг от друга нравственность и мораль. И лишь агапическое отношение (отношение Любви) не подвергается наделению самостоятельностью и трансформации. Наряду с нравственностью оно существует «в порах» расщепленного и отчужденного мира.

Г. С. Батищев далее пишет: «В той мере, в какой преуспевает такого рода разделение, происходит также и объединение (или, если угодно, “интеграция”), но это объединение осуществляется уже не “внутри” человека, а как бы “вне него”, за его спиной и анонимно: оно порождает безликие конгломераты фрагментов человеческой сущности. <...> Разделение деятельности не только дробит на части тотальность предметно-содержательной жизни человека, но тем самым одновременно и порождает еще массу беспредметных, бессодержательных, формально-алгоритмических ролей и функций, “обслуживающих” различные общественные “сферы” И вся эта совокупность частичных операций, ролей, функций распределяется между индивидами, социальными группами, классами. Так из разделения деятельности вырастают разделение на классы, классовая структура и социальная иерархия»[326]

Но прежде чем дальше раскрывать негативные следствия разделения деятельности, следует коснуться и его положительной стороны. Дело в том, что всеобщие определения предметной деятельности не даны человеку изначально в готовом виде. Дело вовсе не обстоит таким образом, что в архаическом типе социальности человек обладал всем богатством определений деятельности, а потом — вследствие разделения последней — утратил эту полноту и выродился в частичного человека. В архаическом типе социальности деятельность человека действительно носит целостный характер (в противном случае нечему было бы и расщепляться). Но это — целостность ещенеразвитойпредметной деятельности как в отношении самих ее определений, так и в отношении богатства этих определений. Разделение деятельности следует поэтому рассматривать не только как такой процесс, в котором субъекты утрачивают целостный характер своей деятельности и становятся фрагментарными, частичными людьми. В не меньшей степени его следует рассматривать также и как процессразвития и выработкивсеобщих определений предметной деятельности. Правда, процесс, оплачиваемый довольно жестокой ценой.

Но вернемся к тем негативным последствиям разделения предметной деятельности, которые преобладают над позитивными и которые являются источником отчуждения. Разделение деятельности приводит к расщеплению жизнедеятельности людей как таковой. «Время активной жизнедеятельности индивида разрывается на необходимое естественноисторически (рабочее) и предоставленное в его индивидуальное распоряжение, “распоряжимое” (или так называемое “свободное”) время»[327], определяемое также какдосуг.Время — очень существенная составляющая человеческого бытия. Как писал К. Маркс,«времяфактически является активным бытием человека. Оно не только мера его жизни, оно — «пространство его развития»[328]И оно расщепляется на две соподчиненные сферы. Это обусловлено разделением деятельности двух взаимно противоположных, но взаимно предполагающих друг друга и осуществляющихся один посредством другого процессов: процессаинституциализацииформ общественно-человеческой жизнедеятельности и процесса ихфункционализации.Данный аспект последствий процесса разделения предметной человеческой деятельности Г. С. Батищевым специально почти не рассматривался. Поэтому дадим ему характеристику.

Вследствие реализации указанных процессов общество как целое приобретает институциальную структуру, то есть становится системой и субординацией социальных институтов, представляющих собой наделенные самостоятельностью и отчужденные по отношению к людям формы и способы регулирования, регламентирования и контролирования их жизнедеятельности. Историческая тенденция в антагонистическом типе социальности состоит в возрастании числа социальных институтов. Это значит, что все более и более многообразные аспекты человеческой действительности приобретают институциальную определенность. Так, вслед за возникновением института государства, права и т. п. подвергаются институциализации наука, образование, воспитание и т. д. Институциальная структура, как сказано, носит жестко регламентированный, субординационный характер, где каждый институт должен «знать свое место» и строго чтить «табель о рангах» и где привилегированное положение отведено государству, праву и иным непосредственно обслуживающим государство институтам.

Социальные институты предписывают индивидам определенныефункции,выполняя которые частичные индивиды и «живут»общественнойжизнью, в отличие от частной, живут в общественно-необходимом времени. Институциальная функция предстает как определенная, вполне конкретная (хотя и абстрактная) парадигма, матрица, роль для частичного индивида. Тем самым процесс институциализации выступает как процесс функционализации жизнедеятельности индивидов. «Человек, — пишет А. П. Огурцов, — превращается в функциональную единицу социальных институтов»[329]Вследствие этого реальная человеческая жизнедеятельность оказывается не просто сущностно разорванной, но и удвоенной: он живет в двух неравноценно соотносящихся измерениях — а) в сфере частной жизни и б) в сфере институциального функционирования. К. Маркс писал: «Там, где политическое государство достигло своей действительно развитой формы, человек не только в мыслях, в сознании, но и вдействительности,вжизниведет двойную жизнь, небесную и земную, жизнь вполитической общности,в которой он признает себяобщественным существом,и жизнь вгражданском обществе,в котором он действует какчастное лицо,рассматривает других людей как средство, низводит себя самого до роли средства и становится игрушкой чуждых сил»[330]Однако дело не обстоит так, что «небесная жизнь» индивида является чем-то единым. Каждый социальный институт предписывает индивидусвоифункции, нередко не согласующиеся между собой, а то и вступающие друг с другом в конфликт. На это обратил в свое время внимание К. Маркс. «В самой сущности отчуждения, — писал он, — заложено то, что каждая отдельная сфера прилагает ко мне другой и противоположный масштаб: у морали один масштаб, у политической экономии — другой, ибо каждая из них является определенным отчуждением человека, каждая... фиксирует особый круг отчужденной сущностной деятельности и каждая относится отчужденно к другому отчуждению».[331]

Вернемся к Г. С. Батищеву. Резюмируя свою характеристику разделения деятельности и его — пока — общих последствий, он пишет: «В итоге получается, будто никто не совершает предметной деятельности, никто не обладает предметно-деятельной сущностью, никто не живет как человек. Живет и действует, вершит и решает только вся система как Целое, и это Целое для каждой своей составной части есть нечто потустороннее. Социальная необходимость, имманентная деятельности уже не может пролагать себе путь как собственное дело общественного человека, но выступает как присущаятолькообщественному Целому в противоположность каждой его части, в противовес индивидам — как каждому из них, так и их непосредственному общению. Человеческая действительность, будучи раздроблена, превращается вне-человеческую действительность, якобы самостоятельно существующую вне и независимо от человека, от его деятельности — как социальный мир анонимных, “ничьих” сил, отношений, структур, институтов. <...> Так люди повседневно создают целый превратный мир»[332]Этот превратный мир и есть царствоотчуждения.

Г. С. Батищев пытается раскрыть структуру отчуждения как акта-процесса. Логически первичной и потому простейшей формой и ступенью отчуждения как целостного и многообразно расчлененного внутри себя феномена является, согласно ему, то, что К. Маркс определяет как Entäußerung. Он пишет: «Процесс превращения людьми своей собственно человеческой действительности в существующее якобы наряду с ними и независимо от них самих (а не только от их сознания и воли!) социальное целое, в некое безлюдное Общество, выступающее как “Среда”, в которую “погружены” индивиды, естьэкстраекция»[333]. Данный термин как эквивалент немецкого термина Entäußerung[334]фигурирует только в статье «Деятельностная сущность человека как философский принцип». До этого Г. С. Батищев переводил термин Entäußerung терминомэкстериоризация[335]Впоследствии он отказался от обоих.

«Экстраецированный» мир, созданный самими людьми, обретает господство над ними. «Способность людей к самоконтролю превращается в способностьне-человеческих сил Общества контролировать своих создателей и господствовать над ними. То, что люди творят свою историю, обнаруживается парадоксальным образом как нечто совершенно противоположное: всемогущая История творит людей. Все возможности человеческой свободы обращаются в средства создания ими своейнесвободы»[336]Итак далее. Одним словом, «получился заколдованный, извращенный и на голову поставленный мир...»[337]Но отчуждение, взятое как целое, имеетдва полюса:на одном полюсе находятсяпервичные фигурыпроцесса отчуждения, которые и отчуждают свою деятельность; на другом, противоположном полюсе находятсявторичные фигурыданного процесса,вырастающиеиз последнего. Здесь для Г. С. Батищева моделью является капиталистически организованное производство и положение в нем фигур наемного рабочего и капиталиста, как они охарактеризованы К. Марксом. Маркс пишет, что процесс отчуждения «принуждает капиталиста, на одной стороне, выступать в рабских условиях капиталистического отношения совершенно также, как и рабочего, хотя и, с другой стороны, — на противоположном полюсе»[338]Маркс здесь же показывает и объективное соотношение в процессе производства как процессе отчуждения наемного рабочего и капиталиста.[339]

В системе отчуждения результат опредмечивания деятельности также захватывается отчуждением и приобретает, по характеристике Г. С. Батищева, «иррационально-превращенную форму». Тут следует отметить, что ему не удалось адекватно раскрыть содержание и смысл понятияпревращенной формы(verwandelte Form, verwandelte Gestalt), введенного и примененного К. Марксом. Точка зрения Г. С. Батищева на феномен превращенной формы значительно ближе к позиции К. Маркса, чем позиция Μ. К. Мамардашвили, уделявшего специальное внимание данному феномену[340]Однако, к сожалению, ему не удалось полностью раскрыть содержание и смысл понятия превращенной формы. Он ставил чрезмерно сильный акцент наизвращенности, превратностифеномена превращенной формы, которыми он и в самом деле обладает, и в конце концов редуцировал его к этим определениям. Здесь не место давать свое собственное его понимание[341]; поэтому перейдем к другим атрибутам отчуждения в изображении Г. С. Батищева. Он пишет: «...Отчуждение (и экстраекция) предметной деятельности “отрывает” предметность от живой активности как процесса и придает ее результату — предметному воплощению — специфическую превращенную (читай:превратную. — А. X.) формуовеществления(Verdinglichung, Versachlichung). В этом специфически историческом смысле социальнаявещь —в отличие от предмета — есть отчужденный и экстраецированный предмет культуры, якобы сам по себе обладающий социальным характером, социальными свойствами и даже способностью детерминировать социальное поведение человеческого индивида»[342]

Сначала — о термине «овеществление». В русских переводах текстов «Капитала» и примыкающих к нему работ этим термином передаются и Vergegenständlichung, и Versachlichung, и Verdinglichung. Зато немецкие термины sachliche и dingliche переданы правильно — каквещный.«Овеществление» по-немецки будет Verstofflichung (от Stoff — «вещество»). Однако термины Versachlichung и Verdinglichung означают превращение ввещь,а отнюдь не ввещество.Можно их передавать и терминомреификация(по-английски reification, по-французски réification; от латинского res — вещь)[343]Г. С. Батищев это понял и со временем заменил неудачный термин «овеществление» на«овещнение».Впервые он применил новый термин в 1977 г. в статье «Природа, культура и псевдоприродные феномены в историческом процессе». Здесь он пишет: «К. Маркс в своих классических произведениях строго различает, с одной стороны то, что он называет опредмечиванием (Vergegenständlichung) и что характеризует всеобщий необходимый момент всякого деятельностного процесса, а с другой —овещнение(Verdinglichung, Versachlichung), представляющее собой лишь исторически преходящий и сугубо специфический феномен, преодоление которого входит в задачу коммунистических социальных преобразований. Первое понятие, дающее нам одно из фундаментальных определений диалектики деятельности, незаменимо ценно в марксистской теории культуры. Второе выражает антигуманистические тенденции, коренящиеся в как бы перевертывании отношения субъекта к своим объектам и в подмене между-субъектных связей объектными; оно охватывает меру действия такого процесса, который враждебен культурному восхождению человечества, понятому в его коммунистической перспективе».[344]

В связи с этим непонятен следующий момент. В 1983 г. был издан «Философский энциклопедический словарь». В нем помещена статья Г. С. Батищева «Овеществление»[345]В 1989 г. вышло второе издание данного словаря. Здесь также содержится аналогичная статья, но несколько расширенная. Однако главное в том, что в ее конце помещено следующее предложение: «Нек<ото>рые сов<етские> исследователи (см. И. С Нарский. Отчуждение и труд, Μ., 1983) предлагают вместо “О<веществление>” употреблять термин “овещнение”»[346]Название статей в Словаре является, скорее всего, проявлением косности редакции. Но вот дополнение... Не может быть, чтобы оно принадлежало самому Г. С. Батищеву. Тем более что еще в 1983 г. им опубликована статья под названием «Проблема овещнения и ее гносеологическое значение (в свете Марксовой концепции овещнения)»[347]И. С. Нарский действительно в монографии «Отчуждение и труд» термины Versachlichung и Verdinglichung переводит как «овещнение», добавляя к нему эпитет «отчужденное», а кроме того употребляет в качестве самостоятельного термин «овеществление» (Verstofflichung).[348]

Овещнение, как показал позже Г. С. Батищев, содержит в себе два процесса: «Первый процесс идет от субъекта-человека, “виновника” овещненности, к предметному воплощению, к порождению его деятельности. <...> Вторичный же процесс — обратный: от социальной вещи, уже наделенной прерогативами субъекта вместо самого человека,назад к индивиду.То, что человек утратил, возложив на вещи и вещные структуры, теперь он компенсаторно обретает вновь, но уже лишь как нечто производное и зависимое от социальных вещей, которым уже были приданы атрибуты псевдосубъектности»[349]Опредмеченная и подвергшаяся овещнению деятельность, то есть овещненное произведение культивирует по отношению к себеотношение полезности,илииспользования(Nützlichkeitsoder Benutzungsverhältnis). Г. С. Батищев пишет: «Использовать — значит не продолжить жизнь опредмеченной деятельности, а просто заставить служить для посторонних целей, оставляя эту деятельность “окаменевшей” и выступающей лишь как пригодное свойство полезной вещи»[350]Использующая деятельность распредмечивает произведение лишь частично, лишь под углом зрения той пользы или выгоды, которую оно ей сулит. «...Пользование предметом есть всегдалишь неполноераспредмечивание» и потому«использующаядеятельность поуровнюразвития стоитниже используемойдеятельности, опредмеченной в вещи»[351]

С овещнением непосредственно связан феноменфетишизации.Фетишизация есть приписывание опредмеченных определений определениям носителя культурного феномена и отношение к этому носителю как якобы обладающему культурными определениями. «Фетишизация приобретает многообразные формы: свойство быть товаром приписывается его физическому телу; свойство быть деньгами — золоту; способность приносить проценты — денежной сумме капитала; значения правовых, политических и идеологических символов — самим этим символам; свойства мышления — языку; способности человека как творчески деятельного существа — его организму (“гениальность дар природы” и т. п.)»[352]В начале 1980-х гг. Г. С. Батищев конкретизирует понятие фетишизации. Он отмечает, что процесс овещнения, осуществляющийся как процесс фетишизации, реализуется в трех основных формах: а) овещнение произведений культуры, б) овещнение социальных связей и отношений, в) овещнение самих индивидов.

Следующими атрибутами и ступенями отчуждения являются наделение субъектностью (Versubjektivierung) и персонифицирование (Personifizierung). Термины Personifizierung и Personifikation (персонификация) в текстах К. Маркса часто переведены на русский язык словом «олицетворение» (в русском языке в данном случае процесс и результат словесно неразличимы). Это, однако, грубейшая ошибка. Олицетворение есть один из аспектов и одна из формэстетическогоосмысления и освоения действительности. Художник или поэт олицетворяет, скажем, ветер или солнце, создавая художественный образ. Тут нет никакого отчуждения. С персонификацией дело обстоит иначе. Этонечеловек персонифицирует вещи,авещи (включая и социальные институты) персонифицируютсебяв человеке, и человек в своемфункциональномповедении и действовании представляетнесебя,несвою персону,а«персону» вещи, поступает и действует от ее имени и вместо нее. Так, К. Маркс определял капиталиста как персонификацию капитала, а наемного рабочего — как персонификацию рабочей силы. Вещь, так сказать, надевает на себя маску из живого человека и, будучи наделена субъектностью, действует как бы сама по себе. Так и получается, что в той мере, в какой люди живут не частной, а общественно-институциальной жизнью, они фигурируют не как люди, а как персонификации мира вещных формообразований, как персонификации экономических, политических, юридических и иных «категорий». При этом «категория задает общую принципиальную схему и принцип поведения агенту производства (или функционеру социального института), поскольку он ее в себе персонифицирует»[353]«Но, — уточняет Г. С. Батищев, — этонаделениевещей субъектностью, или их персонификация, всегда означает одновременнолишениелюдей их субъектности, их деперсонификацию. Сами индивиды овеществляются, низводятся до положения вещей и выполняют лишь вещные роли и функции»[354]Между людьми складываются отношения, достойные вещей,вещныеотношения; вещи же, напротив, возводятся в ранг субъектов и ведут себя, как люди, вступая в такие отношения, в которые могут вступать лишь люди. К. Маркс отмечал, что в системе капиталистически организованного производства производителям «общественные отношения их частных работ кажутся тем, что они представляют собой на самом деле, т. е. не непосредственно общественными отношениями самих лиц в их труде, а, напротив, вещными отношениями лиц и общественными отношениями вещей»[355]Более того, люди начинают вступать в человеческие (!) отношения к вещам[356]К. Маркс пишет, что «средства производства и жизненные средства каксамостоятельные силы,персонифицированные в их владельцах, противостоят лишенной всякого предметного богатстваспособности к труду (Arbeitsvermögen),что, следовательно, необходимые для осуществления труда вещные условияотчужденыот самого рабочего и выступают, более того, как одаренные собственной волей и собственной душойфетиши,чтотоварыфигурируют какпокупатели лиц[357]

Нельзя сказать, что Г. С. Батищеву в статье «Деятельностная сущность человека как философский принцип» удалось реконструировать всю структуру отчуждения, как она выработана К. Марксом. А. П. Огурцов, специально исследовавший Марксову концепцию отчуждения, увидел данную структуру несколько иначе. Он пишет:«Общая структураО<тчуждения> фиксируется Марксом в соподчинении категорий Veräußerung, Entäußerung, Entfremdung, Fremdartigkeit, Versachlichung, Verdinglichung, выражающих различные стороны О<тчуждения>. Категории Veräußerung, Entäußerung, Entfremdung выражают углубление процесса О<тчуждения> по мере развития товарно-денежных отношений»[358]Но и это не вся структура. Она, в частности, не затрагивает те аспекты отчуждения, которые у К. Маркса фиксируются такими терминами, как Entfremdetsein, Verfremdung, Entmensclichung, Fremdheit, Veräußerlichung, Äußerlichkeit, Verselbständigung, Versubjektivierung, Personifizierung, Nützlichkeitsverhältnis, Benutzungsverhältnis и другими. Некоторые из них, как было показано выше, раскрыты Г. С. Батищевым. Но работы здесь еще остается немало.

Выше мы отметили, что в разбираемой статье Г. С. Батищев стремился не просто реконструировать Марксову концепцию отчуждения, зафиксированную в его политико-экономических исследованиях, но пойти несколько дальше. И ему это удалось в следующем аспекте. Он не просто воспроизвел Марксово выделение первичных и вторичных фигур процесса отчуждения, но и дал этим фигурам эксплицитную характеристику. Особенно это относится к вторичным фигурам. Он показывает, что «среди самих вторичных фигур, т. е. среди вещных персонажей, существует еще и внутреннее “разделение труда” — целая иерархия четко распределенных функций, особенно развитая в эпоху монополистического и бюрократически-монополистического капитализма. Там существуют свого рода “низы” и “верхи”: с одной стороны, многочисленныеисполнительские персонажи —всяческие утилитарно-институциальные службисты и охранительно-карательные функционеры (включая также почтенную группу надежно-продажных специалистов “умственного труда” — идеологов); с другой стороны —элита “воротил”делового и чиновно-казарменного мира, которые грозно повелевают своими слугами всех рангов и видов»[359]Вторичные фигуры процесса отчуждения вырастают из овещненных результатов предметной деятельности и вещных общественных отношений. Но «низы», исполнительские персонажи все же ближе к созидательному процессу, чем «верхи». Ведь на вершине пирамиды, образованной вторичными фигурами, «подвизаются существа, еще более далекие от действительного предметного содержания и творческого духа человеческой культуры — еще более далекие потому, что они стоят не только совершенно вне творчески-личностного деяния, но к тому же еще и над ним. Они имеют дело с творческой культурой и с субъектами предметной деятельностичерез посредствовсех своих исполнителей, над которыми они возвышаются в иерархии вторичных фигур. Поэтому они еще более отдалены и еще более чужды внутренней диалектике личностных сущностных сил»[360]

Г. С. Батищев также рисует ту картину мира, которая складывается у «низов» и у «верхов» вторичных фигур. Картина мира, рождающаяся из функционального бытия «низов», философски концептуализируется в «теорию среды», а картина мира, продуцируемая бытием «верхов» вторичных фигур, концептуализируется в «теорию чистого акта», или «теорию активизма»[361]

Если К. Маркс исследовал феномен отчуждения в сфере экономики, то Г. С. Батищев предпринял попытку проанализировать отчуждение в сфере научного познания. Он отмечает, что современная наука представляет собой наделенную самостоятельностью и все более обособляющуюся от других сфер культуры область. Она становится отраслью производства такого специфического продукта какзнание.Но чем более она по видимости становится независимой от социума, тем сильнее она от него зависит внутренне. Это проявляется, в частности, в том, что она организуется внутри себя по образу и подобию сферы собственно материального производства. Тем самым в нее проникает и в ней обосновывается разделение деятельности и его следствие — отчуждение. Г. С. Батищев пишет: «Современная так называемая “большая наука” (выражение Дерека Прайса) на деле представляет собой результат взаимного наложения и переплетения структур совершенно различного порядка. Во-первых, это структура специальностей, адекватных в своем многообразии изначально-природному многообразию деятельно осваиваемого предметного содержания. Другими словами, это — система взаимодействующих деятельностей, различающихся между собой по своим предметным содержаниям (это так сказать “разделение предметов труда”). <...> Во-вторых, сегодняшняя наука заключает в себе еще и совсем инородную структуру — структуру, являющуюся следствием разделения самой деятельности как целостной на такие “части”, каждая из которых уже не содержит в себе всех необходимых атрибутов деятельности как единства процессов материального и духовного, целеполагающего и исполнительского и т. п. Развивается система профессиональных занятий, каждое из которых есть лишь “частичная” операция и которые различаются между собой не по изначально-природному предметному содержанию, а по тому, какая “часть” расщепленной целостной деятельности приходится на их долю. Здесь уже не целостные деятельности направляются на различные специальные содержания, а частичные операции “куски”, “фрагменты” деятельности имеют дело иногда даже с одним и тем же предметным содержанием, а нередко и вовсе с мнимым, созданным структурой такого рода “содержанием” (необходимость их всецело производна от такой структуры)».[362]

Первая из охарактеризованных Г. С. Батищевым структур науки соответствует сущности и логике творческого когнитивного процесса; вторая же явилась следствием деструкции этого процесса. В современной науке можно выделить и третью структуру, надстраивающуюся над двумя названными. Это — административно-управленческая структура, в которой заняты функционеры, вторичные фигуры отчужденного научно-познавательного процесса. Ее Г. С. Батищев специально не рассматривает; но это и не обязательно. Существенно то, что расчленение познавательной деятельности, породившее массу частичных научных операций, привело к тому, что, во-первых, отныне логика творческого познавательного процесса начинает пролагать себе путь через эту мозаику частичных операций, каждая из которых, к тому же, искажает саму суть того «фрагмента» прежде целостной деятельности, который в ней представлен. Во-вторых, человек науки, и так уже ставший научным работником (вследствие того, что научно-познавательная деятельность стала формой труда), теперь становитсячастичным научным-работником.

В сфере науки воцаряются все атрибуты отчуждения. Происходит овещнение знания и неотъемлемо связанное с ним отношение полезности, или использования. «Поэтому отдельные звенья системы связаны и соотносятся с другимитак,как бывают связаны между собой звенья в процессе собственно материального производства: то, что получается в одном месте (звене), в другомиспользуется,т. е. служит средством производства совершенно безотносительно к тому, продуктом какого труда была используемая вещь и была ли она продуктом труда вообще» Использование есть частичное, то есть неполное распредмечивание. В данном случае знание берется как нечто готовое и окончательное. Г. С. Батищев выделяет две крайние формы использования, равно относящиеся к знанию как сросшемуся со своим языковым воплощением —утилитаризмидогматизм.Утилитаризм подходит к знанию, воплощенному в языке, как к чему-то пластичному, из чего можно лепить все по своему усмотрению; догматизм же, напротив, подходит к знанию как к чему-то сверхпрочному, что не подлежит никакому изменению, а что следует лишь чтить и почитать. Г. С. Батищев отмечает, что в конечном счете догматизм предпочтительнее утилитаризма, но тем не менее он является лишь оборотной стороной последнего, так как его отношение к опредмеченному знанию также является отношением к нему как к вещи. Он пишет: «Когда само духовное производство преобразуется по образу и подобию собственно материального производства, тогда разделение труда, проникшее внутрь организма науки, делает отношение между его разрозненными членами (выражение К. Маркса. —А. X.)отношением использования. Но тогда ужевнутри самой наукизнание все большенераспредмечивается, все больше выступаетнекак знание своегопредмета,а какособое бытие»[363]Знание подвергается овещнению и обращается внутри науки все больше каквещь,хотя эта «вещь» создана изязыка(в широком смысле: языка слов и терминов, формул, графиков, схем, чертежей и т. д.). Такое знание, кроме того, утрачивает свои некоторые атрибуты и«сводится к информации»[364]

Все это предъявляет особые требования к тому знанию, которое произведено в одном звене подверженной разделению деятельности науки и предназначено для его утилизации в другом звене. Результат труда частичного научного работника в этой связи «должен не только удовлетворять общим логическим и семиотическим требованиям, но и получать “инженерную” форму, т. е. выступать в виде безличной конструкции, технического блока, который стандартными способами включается в систему эмпирического базиса науки (если речь идет об экспериментах или первичных наблюдениях), либо в систему исходных данных, расчетов и т. п. в прикладных исследованиях и разработках»[365]Это влечет за собой необходимость все больше и больше уделять внимание оформлению фиксации знания в языке как носителе информации, ибо как всего лишь информацию воспринимает его частичный научный работник, занятый в другом звене системы научного труда. Тем самым деформируется и познавательный процесс. «Познание выступает не как лишь выполняющее свои идеальные мыслительные движения в языковой материи, а как сводящееся просто к преобразованию этой эмпирически данной языковой материи. Законы познания действуют теперьчереззаконы процесса,отличногоот него самого,через другойпроцесс, а именно —через языковую деятельность,так что последняя как бы берет на себя утерянные процессом мышления функции саморегуляции, подчиняет его своему принудительному контролю ивластвует над ним, как внешняя сила»[366]

И еще одно последствие внедрения отчуждения в сферу науки отмечает Г. С. Батищев: «Когда сама познавательная деятельность в форме научного труда все больше становится отчуждающейся, тогда диалектический разум превращается во все большей степени визуродованный отчуждением разум —в рассудок. Приобретая рассудочный характер, мышление подчиняется своим имманентным диалектическим законам лишь окольным, опосредствованным путем и впревращеннойформе —череззаконы его выражения вязыке.Поэтому отчуждение в науке означаетфетишизацию языкакак носителя информации. Законы познающего мышления, ставшего рассудочным, представляются присущими самому языку, самой языковой материи, в которой выполнено и опредмечено мышление, законы же оперирования языковыми формообразованиями неизбежно подставляются на место законов мышления. Формальная логика и равным образом ее современное продолжение, математическая логика, — положительные науки, изучающие законыязыковыхопераций человека, — в результате “вмешательства” отчуждения начинают заниматьсяописанием превращенной видимостиизуродованного этим отчуждением познания»[367]Отчуждение, как показал Г. С. Батищев, также негативно влияет и на осмысление сущности и статуса диалектического противоречия.

Следует отметить, что в 1980-е гг. Г. С. Батищев несколько уточнил трактовку понятия овещнения и его соотношения с отчуждением. Уже в 1979 г. у него появляется словосочетание «сопряженное с отчуждением овещнение»[368](возможно, оно является источником словосочетания «отчужденное овещнение» у И. С. Нарского). Но более четко эти изменения зафиксированы в монографии «Введение в диалектику творчества». Здесь он дает четкую дефиницию феномена овещнения. «Вообще, — пишет он, — есть такой социально-исторический процесс и в то же время такое социально-историческое отношение, в сфере действия которого происходит практическое низведение всякой действительности до уровня объектно-вещного бытия»[369]Определяя соотношение овещнения и отчуждения, Г. С. Батищев связывает феномен отчужденияисключительнос буржуазным обществом и отмечает, что «при попытках применять понятие отчуждения также и за пределами буржуазного, типично антагонистического общества возникают вряд ли преодолимые препятствия. Сохраненное достаточно конкретным и реально содержательным понятие отчуждения слишком тесно срослось с антагонистическими отношениями, слишком глубоко пропитано их атмосферою, чтобы были оправданы чрезмерно смелые экстраполяции его в области духовной культуры, в проблематике творчества. Иначе, — утверждает теперь он, — обстоит дело с овещнением. Это понятие не несет в себе такой сопряженности с определенными аспектами определенных социальных формаций и может, причем без искажения его концептуального смысла, быть широко применяемым вне рамок товарного хозяйства, но в то же время обладать нужной для критического анализа теоретической силой»[370]

Г. С. Батищев усматривает моменты тождества овещнения и отчуждения, но также и моменты различия, которые считает более важными. Тождество, согласно ему, состоит в том, что оба они противоположны «по своей роли человеческой предметности вообще — предметности культуры...»[371]Однако, утверждает он теперь, возможно «отчуждение без посредства овещнения» и «овещнение возможно далеко за пределами сферы отчуждения и вне обязательной связи с ним»[372]Нам представляется, что в этом он не прав, но места для аргументации в пользу нашего тезиса у нас, к сожалению, нет.

К. Маркс считал феномен отчужденияисторическим,возникшим на определенной ступени человеческой истории и могущим быть преодоленным в будущем, которое он именовал «царством свободы», или коммунистическим типом социальности. В принципе на этой же позиции стоит и Г. С. Батищев. В 1969 г. он писал: «Отчуждение, понятое с точки зрения его происхождения, предстает как всецело историческоедело самих же людей,а не как своего рода “первородный грех или онтологическая судьба, извне навязанная им»[373]Преодоление отчуждения он, как и К. Маркс, связывает с коммунистическим типом социальности. Как уже отмечалось, он понимал коммунизм именно в духе К. Маркса, а отнюдь не в духе догм КПСС или писак от «научного коммунизма». «Борьба за коммунизм, — пишет он, — есть борьба за то, чтобы каждый из людей стал личностью»[374]Как и К. Маркс, он считает, что переход к коммунистическому типу социальности возможен лишь путем осуществления революции. Однако он разумеет эту революцию отнюдь не в духе В. И. Ленина, то есть не как систему внешне-социумных акций и трансформаций (захват политической власти и т. п.). Для него «революция — не мстительный бунт, а творчески-критический процесс, главное содержание и смысл которого составляет их (“коммунистических борцов” —А. Х.) самоизменениепосредством изменения ими социальных предметных форм своей деятельности (“обстоятельств”). <...> Коммунистическая революция есть прежде всего и главным образом процесскоммунистического самоперевоспитания еетворцов, процесс сбрасывания ими с себя всей “старой мерзости”»[375]

Поэтому и коммунист для Г. С. Батищева — это не член КПСС, а действительный борец за коммунистическое преобразование мира. Это — человек как личность, верная высшим идеалам, нормам и принципам. Но одновременно и способная мыслить критически: «Для коммуниста верность своим принципам и нормам не существует вне и безотносительно к верности самих принципов и норм. А они верны только в процессе их выработки и проверки, конкретизации и развития, критического пересмотра и обновления, т. е. только как живые, человеку принадлежащие и служащие, человеком одухотворяемые и изменяемые»[376]

Однако коммунизм — весьма отдаленное и проблематичное в отношении возможности его наступления будущее. Но люди живут в наличнойотчужденнойдействительности. Возможно ли человеку в этих, более чем объективных, условиях как-то противостоять силовым линиям отчуждения, как-то сохранять и развивать в себе личностное начало и, если это возможно, то в каких границах? Г. С. Батищев дает ответ и на эти вопросы.

Развитое отчуждение превращает социокультурную действительность в некий самодействующий механизм, в который встроены в качестве его незначительных деталей индивидуумы. Эти индивидуумы, конечно, обладают сознанием, но их сознание во многом охватывает лишь ту или иную локальную часть этого механизма, а кроме того, детерминировано именно этим механизмом. К. Маркс писал: «“Сознание” производителей этих продуктов (товаров. —А. X.) может совсем не знать, чем в действительности определяется стоимость их товаров, или что делает их продукты стоимостями, — для него, для сознания, это может и не существовать. Производители продуктов поставлены в такие условия, которые определяют их сознание без того, чтобы они обязательно это знали. Каждый человек может употреблять деньги как деньги, не зная, что такое деньги»[377]Но осознание и знание этих механизмов мало что дает. Человек, сколь угодно хорошо понимающий, что стоимость товаров определяется общественно необходимым рабочим временем, что деньги суть превращенная форма товара или что заработная плата есть превращенная форма стоимости и цены товара рабочая сила, объективно поставлен в такие условия, что вынужден получать эту заработную плату в форме денег и тем самымпрактическиучаствовать в воспроизводстве фетишистских отношений и объективных иррациональных форм царства отчуждения. А К. Маркс даже писал: «Действительное отчуждение человеческой жизни остается в силе и даже оказывается тем большим отчуждением, чем больше его осознают как отчуждение...»[378]«Потому что, — как сказал еще Екклесиаст, — во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»[379]

Однако осознание есть необходимый шаг на пути его преодоления. Теперь о возможности сохранения человеком своего личностного начала в системе отчуждения. Г. С. Батищев отмечает, что, «помимо характеристик преходящих, специфичных для разных исторических периодов, есть также и принципиально над-ситуативное, общеисторическое содержание человеческой деятельностной жизни и в ее неактуализованных потенциях, а именно — такое, которое не поддается отчуждению ни при каких, даже при самых суровых условиях и даже при наивысшей степени свирепствования процесса дегуманизации. Только благодаря такому сохранению неотчуждаемого внутреннего ядра, или, вернее, внутреннего непересыхающего родника самоустремлений так трудно бывает окончательно вытравить в человеке все человеческое, тяготеющее к высокому, даже когда за такую разрушительную работу берется сам индивидуум своею собственною волею. Только благодаря многоуровневости субъектного бытия скрытые начала человеческой сущности не исчезают и окончательно не вытесняются конгломератами безличностных и превратных форм»[380]Другими словами, до-деятельностные и многие над-деятельностные уровни субъектного бытия не захватываются отчуждением. Последнее способно поражатьтолько деятельностныеуровни, или слои, этого бытия.

Отчуждение расщепляет человеческую предметную деятельность, превращая специализацию в профессионализацию, которая также подвергается дроблению, превращая, например, ученого в научного работника, а последнего — в частичного научного работника, узкого специалиста («спеца»). Но, как отмечает Г. С. Батищев, беда таких специалистов «отнюдь не в узкой специализации самой по себе, как это порой считают, а именно в бедности культуры вообще, за пределами узко-ролевых умений и знаний...»[381]«Существовали и продолжают существоватьученые-универсалы,которые могли бы быть или были плодотворными творцами равно и вне науки...»[382]Г. С. Батищев называет В. И. Вернадского, А. Л. Чижевскго, А. А. Ухтомского, А. А. Любищева, Ю. Н. Рериха, С. Л. Рубинштейна. И этот список, отмечает он, может быть продолжен не только вглубь истории, но в масштабах нашей современности.

Отчуждение порождает персонификацию вещей (от собственно вещей до вещий-структур и вещей-систем) и де-персонификацию людей. Человек-персонификатор, принимая на себя ту или иную маску-роль, превращается в функциональную единицу отчужденных вещей, структур и систем, утрачивая в этом своем функционировании собственную личностность. Исчезновение такого рода ролей возможно лишь с исчезновением отчуждения как такового. Поэтому Г. С. Батищев отмечает: «Дело не в их исчезновении, а в их подчинении человеку-субъекту: не человек, принадлежащий своим ролям и контролируемый ими, а, напротив, человек, свободно и суверенно принимающий или не принимающий ролевые формы поведения, создающий, изменяющий или отменяющий ролевые границы, человек, для которого роли — только средства, послушные инструменты, нигде и никогда не загораживающие нравственно ответственного лика своего обладателя, — таков целостный человек. Его духовно-личностное содержание жизни есть, несомненно, надролевое, или сверх-ролевое содержание»[383]

Существует, правда, еще один тип отношения к ролям, внешне напоминающий надролевое поведение. Это — отношение чиновника или бюрократа к исполняемым ими ролям. Оно характеризуетсясвоекорыстнымотношением к функциям, задаваемым ролью: чиновник эксплуатирует спектр тех возможностей, которые предоставляет ему данная роль в качествесредстваизвлечения нетрудовых доходов (коррупция) или реализации своих властно-волюнтаристских амбиций. Сам такой делец полагает, что он обладает дистанцией и свободой по отношению к своей роли, но он глубоко заблуждается. Он является типичнойвторичной фигуройпроцесса отчуждения: все функции — как праведные, так и неправедные — заданы и предоставлены ему данной ролью, персонификатором которой он выступает. Ничего личностного и надролевого он не совершает. Стало быть, только личность способна вполне свободно относиться к исполняемым ролям.

Перейдем теперь к другому кругу проблем, решавшихся Г. С. Батищевым на протяжении всей его философской деятельности.