Исходя из очерченного понимания существа глубинного общения, Батищев предпринимает попытку прояснить его категориальное строение, выявить свойственные ему универсалии — своего рода «векторы-указания», определяющие его основную направленность. Поскольку принципиальное содержание, воплощенное в наборе этих универсалий, по большей части — без специальной их фиксации — уже было рассмотрено выше, здесь я счел бы возможным ограничиться лишь коротким комментарием к ним.

Итак, в качестве определяющих «векторов» глубинного общения Батищев выделяет:

1. «Мироутверждение: приятие и всежизненное утверждение несомненной, ничем не колебимой, абсолютной первичности и столь же абсолютной приоритетности Универсума, как мира всех возможных миров... утверждение этой первичности и приоритетности над любой субъектностью и над любым, сколь угодно значительным бытием во всех возможных отношениях...».[681]

О самом-то Генрихе Степановиче, используя его собственную манеру словообразования, с полным правом можно сказать, что он был «мироутвержденцем» — разумеется, при понимании самого «мира» не как средоточия плотских соблазнов. Мир для Батищева таинственно бесконечен и бесконечно таинственен, это живое, пульсирующее, неисчерпаемо многообразное собирательное Сверх-целое, в каждой своей точке излучающее свет, тепло, смысл, свободу, любовь и еще Бог весть какие энергии, в каждой своей точке проникнутое присутствием ведомых и неведомых нам «субъектностей», в каждой точке зовущее и манящее вдаль, в просторы своей Беспредельной Диалектики. Решусь сказать, что сам Генрих Батищев действительно ощущал дыхание этого Мира, нес в себе какой-то его заряд — и умел передать его окружающим. Знаю достоверно, что был он поистине способен страдать от страданий и смерти любого находящегося рядом живого существа, будь то животное или цветок; кое-кому из моих друзей он ведомым ему способом снимал головную боль. Да, в какой-то, пусть исчезающе малой, посильной для уязвимого смертного мере он действительно жил Миром, излучал его «мировость» из себя.

Что же касается утверждения такой внутримировой «субъектности», как человек, — читатель, надеюсь, помнит, что Генрих Степанович был принципиальным противником «самоутвержденчества», «своецентризма», «антропоцентризма». Помню, как в одну из последних наших встреч с ним, в сентябре 1988 г. на конференции «Творчество и педагогика», он горячим шепотом говорил мне о главнейшем: «Самоутверждение — гибельно для человека. Пусть нас Бог утвердит в наших правых помыслах. Самостоянье — дело другое, это задача для нравственности...».

2. «Со-причастность: онтологическая... универсальная взаимная со-причастность каждого всем субъектам в Универсуме и всех — каждому».[682]

Конкретный смысл этого батищевского тезиса четко вырисовывается в контексте, во-первых, вхождения мыслителя в христианскую культуру, православную духовную традицию, во-вторых — его (по крайней мере, типологической) принадлежности к направлению философии диалога. Всеобщая, соборная («универсальная», хотя вообще эти термины не равнозначны) причастность и сопричастность прямо вытекают из евхаристической сущности христианства; в русле философии диалога этому соответствует особая тенденция, простирающаяся от раннего Бахтина с его концептом участного мышления к, например, митрополиту Пергамскому Иоанну Зизиуласу, истолковывающему тезис «бытие есть общение» именно в свете экклезиологической сопричастности[683]. Вполне очевидно, что упомянутая тенденция противостоит, с одной стороны, тому «одержанию бытием», тому опьянению иррациональной стихией, которое усматривал и не одобрял в современной ему культуре Михаил Бахтин[684]; с другой — жесткому левинасовскому разграничению онтологии и этики, сообразно которому нравственное отношение к Другому приходится рассматривать под рубрикой «иначе, чем быть». В указанном проблемном поле и раскрывается, на мой взгляд, подлинный смысл батищевской идеи онтологической со-причастности как существенной характеристики глубинного общения.

3. «Приоритет безусловно-ценностного отношения к миру над любыми, сколь угодно важными, но... ограниченными началами, целями, интересами и т. п.; приоритет абсолютного над относительным, высшего над низшим, более совершенного над менее совершенным — и неукоснительное соблюдение этой смысловой иерархичности всею жизнью и каждым целостным ответственным поступком...».[685]

Именно в этом пункте, по-видимому, наиболее ярко выступает начало духовной требовательности, неуступчивой наставительности, несомненно дававшее о себе знать и в текстах Генриха Степановича, и в присущем ему стиле отношений с людьми. Издавна известно, что духу как таковому свойственна потребность в иерархии — это мы видим и у неоплатоников, и у Псевдо-Дионисия Ареопагита, — так же как, впрочем, и то, что, наряду с духом, существует еще и душа, которая в своей, быть может, высшей (а быть может, и заблуждающейся) прозорливости способна порой этой иерархии противиться. В христианстве, собственно говоря, неуместна абсолютизация субординационизма: крестной жертвой Христа освящается всякая человеческая жизнь, независимо от онтологических ступеней и духовных рангов, каждому открыта перспектива спасения (равно как и возможность погубить свою душу), каждый является предметом беззаветной божественной любви — следовательно, может стать и предметом беззаветной любви человечьей. Думается, для принципиального осмысления этой противостоящей всяческому иерархизму стороны дела в строгой, внутренне целостной концепции Батищева чего-то все-таки не хватает.

4. «Доминантность на всех Других, устремленность человека... не к тому, чтобы сначала требовать от других и от всего мира убедительности для себя, надежности для себя, заслуженности доверия к ним в своих глазах и т. п., но, совсем напротив, — именно к тому, чтобы начать с себя ради всех других — чтобы от себя потребовать убедительности для других и для всего Универсума, от себя — надежности для других, от себя — бытия достойным и заслуживающим доверия других»[686]

Продолжая и обобщая мысли А. Ухтомского о «доминанте на лицо другого», Батищев таким образом, как уже отмечалось, по сути дела утверждает, параллельно Левинасу, существенную связь философии общения с асимметрической этикой — этикой, возникающей не на основе «золотого правила» или принципа взаимности, а из определенного решения коллизии «или — или»: эгоизм или самоотверженность, жизнь ради себя или жизнь ради других. Не отрицая, разумеется, всего значения начал взаимности и симметрии, можно тем не менее признать обоснованность точки зрения, согласно которой подлинная нравственность начинается со способности поступиться собственными интересами ради интересов Других, собственным благополучием — ради благополучия ближнего. Оригинальное и способное убедить развитие такой «асимметрической» точки зрения на человеческую нравственность мы и находим у Батищева.

5. «Предваряющее утверждение достоинства каждого другого в неявных, виртуальных слоях его бытия, в его возможности быть инаковым...»[687]

Утверждение достоинства человека, да и всякого другого одушевленного существа, согласно Батищеву, опосредуется его онтологической неисчерпаемостью: человек всегда больше того, что он для кого бы то ни было «представляет собой», того, что можно ему приписать с какой угодно точки зрения. Как говорил Ф. Достоевский, человек есть тайна; и эту тайну, прежде чем ее «разгадывать», необходимо научиться уважать. Нравственный смысл такой антиредукционистской установки очевиден. Вопрос в том, чтобы мыслить и понимать предлагаемую виртуальность Другого действительно как другость (инаковость) в ее виртуальном состоянии, не пытаясь заполнить ее достаточно абстрактные очертания нашим собственным привнесенным смыслом. Иначе ведь легко соблазниться навязыванием Другому, каков он в своем собственном фактическом (на наш взгляд, быть может, «неполном», «превращенном», «ущербном» и т. п.) бытии, его якобы «подлинной», «глубинной» виртуальной сущности, на деле подотчетной нашему собственному желанию и воображению.

6. «Творчество как свободный дар встречи, дар междусубъектности».[688]

Это положение, по существу, резюмирует идейный смысл основного труда Г. С. Батищева «Введение в диалектику творчества». Смысл этот рассматривался на предыдущих страницах. В дополнение ко всему сказанному, отмечу его созвучие простой жизненной достоверности, выраженной, например, в замечательной формуле Льва Толстого: влюбленные всегда талантливы.

7. «Со-творчество: креативное участие в решении все более и более трудных задач универсального Космогенеза в преданном служении ему, в ценностной посвященности ему и приятие авторитетов такого служения и такой посвященности».[689]

Все сказанное выше, помимо прочего, дает, на мой взгляд, достаточно оснований видеть в Генрихе Батищеве замечательного продолжателя идей русского космизма. В. И. Вернадский, А. Л. Чижевский всегда были для него фигурами авторитетными, однако важен еще и контекст диалогической проблематизации, вносимой Батищевым, пожалуй, в любую тематическую область и в любую традицию, к которым он ощущал себя причастным. Неплохим эпиграфом к собственно батищевской версии космизма, думаю, могли бы служить слова из «Пролегоменов» к платоновской философии, составленных анонимным автором V-VI вв. н. э.: «...Диалог — это своего рода космос. Подобно тому как в диалоге звучат речи разных лиц сообразно с тем, что каждому подобает, так и в космосе есть разные природы, издающие разные звуки, ибо каждая вещь звучит согласно собственной природе... Так вот, космос есть диалог... Самое прекрасное живое существо — это космос, и ему подобен диалог...»[690]

Чего, однако, недостает приведенному отрывку на фоне размышлений и наставлений автора концепции глубинного общения — это кипучей батищевской устремленности, деятельностного пафоса, который, в сущности, никогда ведь и не покидал Генриха Степановича, даже погружаясь, так сказать, в почву, уходя в органику его «общительского» жизневосприятия. Со всем уважением к религиозным убеждениям Батищева, возьму на себя смелость заявить, что в затронутом здесь аспекте он представляется мне действительно советским мыслителем, советским par excellence. Ощущение себя частицей универсального внутримирового Целого, гармонического праведного единства, пронизанного живительными светоносными токами просвещенной революционно-творческой активности, всему, говорят, находящей сообразную меру, все, говорят, расставляющей по своим местам и при этом неукротимо стремящейся вперед и ввысь, к новым свершениям во имя Беспредельной Диалектики Универсума — разве это не апофеоз советскости как таковой? Говорю это без иронии, до иронии ли здесь: если мы, вопреки многим и многим непреложным вещам, чувствуем, что есть все-таки в нашем недавнем прошлом нечто и впрямь достойное любви, нечто такое, о чем забыть или отступиться от чего мы не вправе, — нам надо стараться как можно глубже и отчетливее это наше прошлое постигать, наново открывая для себя его мысли и чувства, его добро и зло; постигать правду горечи, заключенную в нем.