Своего рода «паролем», предварительным условием понимающего вхождения в пространство только что упомянутого типа связей, согласно Г. С. Батищеву, выступает определенное решение проблемы ценностей — вспомним сказанное выше об отстаивании философом идеи «ценностной вертикали». Основной чертой аксиологического антропоцентризма, с которым, как мы видели, он упорно полемизирует, является не просто утверждение человека в качестве высшей ценности, но, прежде всего, убеждение в том, что внечеловеческой реальности как таковой никакие ценностные свойства не присущи и что только человек наделен привилегией определять круг ценностей независимо от их «объективных первоистоков» (в современной западной литературе такая форма ценностного антропоцентризма получила название антропогенетизма[645]). Так вот, вопреки этой установке Батищев настаивает на моральной необходимости признания внесубъектного порядка ценностных содержаний как предпосылки осмысленного существования самой человеческой субъективности. Однако ценность, предоставленная извне (а не самочинно установленная) по своему категориальному определению есть не что иное, как дар. Таким образом, подлинно гармонические отношения как глубинное общение между людьми и между человеком и миром, поскольку они предполагают свободную сопричастность их участников некоторому высшему (во всяком случае, надсубъектному для них) порядку ценностей — предполагают тем самым у каждого из этих участников не просто способность одолевать собственный эгоизм, отдавать ценностное предпочтение другому перед собой, но и нечто, быть может, еще более сложное и трудное для человеческого существа — готовность принять дар. Эта готовность принять дар, в конечном итоге, и соединяет, сплачивает всех участников такого общения в совместном служении, общей и взаимной посвященности.

Следует иметь в виду, что подлинный дар — феномен уникальный, он не требует и не предполагает отплаты[646]более того — последняя уничтожает его как таковой[647]Адекватный способ приятия дара, адекватный ответ на него — это благодарность тому, кто одаривает нас (не случайно странствующий философ Григорий Сковорода, знавший толк в искусстве принимать жизнь как дар, всячески превозносил духовно-нравственный смысл благодарности, именовал ее «дщерью духа веры»[648]и проч.), свободное и вдохновляющее признание своей зависимости от него — и собственное даро-творение, также по-своему уникальное, каким бы скромным оно ни было. Именно эти вот благодарность и добровольно признанная зависимость от других, необходимые для любого подлинного, глубокого и продуктивного общения, зачастую даются людям значительно тяжелее, чем собственное обращение к другим, собственное заботливое попечение о них, пусть даже бескорыстное и одаряющее. (Анализом такой односторонней «заботливости» (Fürsorge), как известно, и ограничился Хайдеггер в своем раскрытии позитивного смысла «события» (Mitsein)[649]). Как афористически выразил сущность проявляющейся таким образом нравственной коллизии С. Кьеркегор, за «маленькой тайной, состоящей в том, что лучше давать, чем получать», кроется «великая тайна: что намного труднее получать, чем давать...»[650]

Имея данное обстоятельство в виду, среди причин, толкающих человека на путь своецентризма, Г. С. Батищев отмечает не только банальный эгоизм индивида-атома, перерастающий в «корыстно-вампирское развитие себя за счет мира»[651]Опасностью соскальзывания в своецентризм обременено любое «стремление стать последовательно самостоятельным, без всяких отступлений, и распорядиться всей полнотой своей судьбы, исходя только из самого себя»[652], — даже в том случае, когда речь идет о благородном, по-видимому, самом по себе «расширении... сферы ответственности, забот, опеки, контроля, разумеется — исходя из своей позиции и своих устремлений»[653]В основе подобного «заботливого» своемерия, также способного быть и диктаторским, и жестоким, — отчетливо знакомая экзистенциализированному гуманизму последнего столетия склонность морально настроенного индивида «все вокруг себя, как говорится, “прибрать к рукам”, все взять на себя»[654], — склонность, базирующаяся, в свою очередь, на «онтологическом недоверии» к миру[655]Именно это «онтологическое недоверие» в конечном счете и навеивает современной личности характерную неспособность признать и принять творческое, одаривающее соучастие в собственной судьбе ведомых и неведомых нам Других — наших партнеров во вселенском общении, так же как и в каждой конкретной ситуации общения в частности, вплоть до наиболее интимных его проявлений.

Пагубная привычка подставлять «на место сущности всякого дара, всякого наследия и уз преемства лишь свою собственную деятельностную способность», привычка, резюмирующаяся в «позиции онтологической неблагодарности»[656], приводит к замыканию личности в себе, лишает ее радостей полноценного творческого бытия. Напротив, приобщение к сущностным источникам творчества предполагает «вбирание наследия, или Дара», «впитывание его всею познавательной, художественной, нравственной и, главное, общительской жизнью»[657]«Другодоминантное» отношение к Иному таким образом разворачивается в целостное творчески-«общительское» мироотношение на началах благодарного наследования и неустанного расширения круга активных ценностных причастностей — в перспективе, как любил говорить Батищев, «беспредельной диалектики Универсума». Такими представляются сущность и внутреннее смысловое строение гармонического типа междусубъектных связей в освещении Г. С. Батищева.

Примечательно, что наиболее принципиальные и ответственные положения своей концепции Генрих Степанович нередко подкрепляет ссылками на опыт детства — «непреходящие ценности сокровенного детства»[658]Согласно его неоднократно высказанным убеждениям, в сохранении драгоценных обретений детской поры следует видеть «залог истинного бытия» человека; «недаром издревле считается, что человек в моменты наивысшего подъема и расцвета своих созидательных сил бывает лишь настолько творчески одаренным субъектом, сколько в нем, в недрах его души сохранилось живительных начал детства»[659]Сколь ни парадоксально, детство, по мнению философа, все еще остается «слабо разведанной страной»[660]предложенный им в связи с этим своеобразный экзистенциальный анализ детства поражает своей проницательностью.

В частности, Батищев отмечает и описывает такие «дары детства», зачастую, к сожалению, утрачиваемые людьми в зрелом возрасте, как способность удивляться миру в его неисчерпаемой загадочности; безынертность — «искусство гасить и аннулировать инерцию прошлых встреч с миром и жить, как бы рождаясь вновь и вновь перед лицом нежданной и негаданной действительности... видеть мир как бы впервые», «бесстрашными и доверчиво-добрыми глазами»; «ранимость сердца»; способность к «радикальному, всезахватывающему самообновлению»; «молчаливое и бесхитростное онтологическое доверие к потенциям окружающего мира...»[661]

Стоит ли упоминать о том, что названные характерные черты детского восприятия жизни Генрих Степанович менее всего отрешенным образом «анализировал», «изучал»: ему важно было как можно четче схватить их нравственный смысл — в чем всегдашними помощниками ему были и Януш Корчак, и Василий Сухомлинский (вообще о связях Батищева с педагогической мыслью и практикой следует писать особо; тема эта глубока и существенна) — с тем, чтобы пробуждать, прививать, культивировать их в собственном бытии и в бытии окружающих его взрослых людей. При этом некоторые из подмеченных им качеств подобного рода он, безусловно, ощущал прежде всего по их живому присутствию в собственной чуткой, подвижной, нестареющей душе; некоторые — та же «безынертность», например, — давались ему, когда давались, не без некоторого, думаю, усилия самопреодоления. Во всяком случае, мощный педагогический, наставнический заряд, неизменно присутствующий в его отношениях с людьми, в самой его речи, столь же неизменным образом являл в своей основе некую направленность в сторону «вечного детства» (разве что, добавлю для точности, с элементами не менее «вечной» подростковости); в реализации этой направленности Генрих Степанович мог быть вполне по-взрослому настоятелен.

Среди существенных черт «заповедного детства», как его угадывал и пытался уберечь, «унаследовать» в собственном взрослом существовании философ, важное место принадлежит непосредственной общительности — «жизни во взаимности с другими и в глубинной со-причастности другим, а через них и в их лице — во взаимности и со-причастности всему сущему на свете»[662]; ребенок прежде всего способен «внутри своей собственной жизни уделять щедро и без опаски достаточно места и времени» действиям и ценностям, приходящим от Другого, «гостеприимно» предоставлять ему «свои собственные поступки»[663]Именно ребенок, таким образом, обнаруживает и наибольшую способность к радостному, творческому, внутренне бескорыстному восприятию Дара — способность, в обход которой, как мы видели, подлинное глубокое общение оказывается невозможным. Впрочем, и вообще утрата достояний детства под «наслоениями “зрелого” огрубления и “цивилизованной” захламленности души» делает человеческую субъективность все менее пригодной для общения, а наше восприятие мира — «все более скучным»[664]; так что предотвращение подобных утрат следует рассматривать как своеобразный императив культуры общения и творчества.

Принципиальной характеристикой глубинного общения в понимании Г. С. Батищева, коренящейся в атмосфере «заповеданного» нам детством доверия к Другим и к миру в целом, выступает онтологическая разомкнутость такого общения, позволяющая ему вбирать в себя всю целостность бытия его участников, все ведомое и неведомое в этом бытии. Как неоднократно подчеркивал философ, вообще следует принимать во внимание наличие в человеческом бытии таких «запороговых содержаний», которые «запредельны для любой деятельности, исторически принадлежащей определенной ступени, для любых попыток человека овладеть потенциями полностью и до конца, попыток исчерпать себя», — такие содержания и такие слои бытия «заслуживают особого наименования — виртуальные»[665]Так вот, в процессы глубинного общения человек должен включаться «во всей своей становящейся целостности, единой и неделимой, ничего не оставляя в себе не ввергаемым в обращенность: здесь адресуется не нечто от себя и вместо себя, но человек всего себя адресует: сознающего, мыслящего, бытийствующего, виртуального — ведомого и неведомого, ставшего и становящегося, и даже могущего быть инаковым!»[666]Проще говоря, немногого стоит (по крайней мере, в духовно-творческом и нравственном отношении) такое общение, в которое мы позволяем себе войти лишь до определенной, четко осознаваемой нами черты — как говорится, «от сих до сих». Действуя таким образом, мы, вместо того чтобы самим отправиться в рискованное странствие по коммуникативному пространству, словно бы запускаем туда руководимого нами робота, нашу объективированную копию; тем самым мы, по сути дела, попросту подменяем творческий дух общения (который должен иметь возможность «веять, где хочет») некоей прагматической установкой, связанной с борьбой за достижение тех или иных предвидимых результатов. Нет, уж если нырять в океан подлинного общения, то с головой (при этом, понятное дело, головы все-таки не теряя); естественно, что этим предполагается высокая степень доверия к нашим партнерам и собеседникам и, прежде всего, изначального доверия к миру, к жизни как таковым. Ну а лучшего учителя такого доверия, чем изведанный каждым опыт детства, просто не существует, — убеждает нас Генрих Батищев.

Вкладывая в общение себя целиком, в единстве знаемых и незнаемых нами самими, налично-реальных и виртуальных слоев своего бытия, мы, конечно, должны ожидать того же и от наших партнеров — и быть настроенными на уважительное восприятие каждого другого также в целостности его бытия, в частности, на «нетривиальное уважение... его виртуальных, скрытых возможностей»[667]В атмосфере такого вольного, открытого и целостного co-бытия как раз и раскрывается глубинная онтологически-ценностная сущность общения, обретает развитие и переходит из виртуального состояния в актуально-реальное та изначальнаяпред-общность,которая собственно и объединяет всех участвующих, выступая как «гармонизирующее общее начало» всего многообразия отношений между ними[668]

Разумеется, строить реальные отношения с людьми, руководствуясь ориентиром целостной доверительной взаимообращенности, нелегко. Трудно вообще делать добро, трудно быть свободным. Но Батищев и не обещает, что приятие этоса глубинного общения облегчит кому-то жизнь. Да, говорит он, «быть субъектом трудно: не иногда и кое в чем, а всегда и во всем. И поистине быть субъектом — значит жить трудностями, проблемами, загадками Вселенной, значит непрестанно и неутомимо жаждать их и никогда не насыщаться. Это значит любить сами трудности. Легче же — подменить свое субъектное бытие беспроблемным, инертным, псевдо-непротиворечивым, уступая себя своего рода энтропии души и духа...».[669]

Несколькими страницами выше, как помнит читатель, было отмечено определенное созвучие размышлений Батищева о даре и благодарности с мыслями украинского философа XVIII в. Г. С. Сковороды. В данном случае, однако, налицо противостоние «трудной» батищевской этики — и жизненной программы странствующего мудреца, славящего Бога за то, что нужное-де сделал легким, а трудное ненужным. Противостояние это представляется актуальным: философские идеи Сковороды весьма влиятельны в нынешней Украине. Так, один из крупнейших современных представителей киевской философской школы, недавно скончавшийся Виталий Табачковский, вполне в сковородиновском духе и с прямыми ссылками на Григория Саввича утверждает в своей последней книге, в качестве своеобразного жизненного императива, принцип «примиренности с собой» («злагоди з собою»)[670]— принцип, как раз отстраняющий патетику самопреодоления, напряженного деятельностного «вырабатывания себя», от начала и до конца свойственную философским размышлениям Г. С. Батищева. Соответственно взамен «громких слов», «высоких нот» и апелляций к «очень высокому»[671](взглянем на миг под этим углом зрения на тексты Батищева!) философско-антропологическому дискурсу предлагается нравственный ориентир «рассудительности» («розважливостi»)[672]обусловленный настроенностью на то, чтобы «помочь страдающему и часто беззащитному существу в решении повседневных проблем... — к тому же тогда, когда Ноmо пребывает в кризисном состоянии»[673]

Упомянутое противостояние ключевых подходов к осмыслению нравственных аспектов ситуации человека в мире приобретает, пожалуй, особое значение на контрастном фоне нетривиальных общих черт, сближающих «зрелого» Батищева и нынешних приверженцев «своецентристской» — что ни говори — теории «примиренности с собой» и отказа от того, что представляется им неуместной экзистенциальной натужностью. Среди этих общих черт — настойчивый поиск гармонии человека с миром, интерес к антропологии детства[674]ощутимая педагогическая направленность.И тут,и там мы можем наблюдать явные приметы небезразличия к конкретным обстоятельствам человеческих судеб, взаимоотношений, к нюансам неповторимого человеческого присутствия в мире. Думаю, Батищев охотно подписался бы под «гиппократовским» требованием, которое Табачковский адресует своим коллегам — философским антропологам: прежде всего, антрополог, не навреди!..[675]

Но, повторяю, тем выразительнее на этом фоне предстает оппозиция двух принципиальных подходов: трудное самопреодоление во имя Другого — или завещанное Сковородой попечение о себе и примирение с собой как «черта самодостаточной, неущербной личности»[676]; этос напряженного усилия (со стороны порой представляющегося и «насилием» наддругими и над собой) — и этос обретаемой легкости. Разумеется, не следует забывать, что Батищев был христианином и для него, конечно же, были внятны и напутственны слова Христа: «...Бремя Мое легко» (Мф 11, 30). Сам Генрих Степанович несомненно имел в своем духовном облике нечто от этой проповедуемой Евангелием легкости — легкости вдохновенного странника, не увязающего в хлопотах и тяжких расчетах повседневности, с радостью приемлющего дар призвания и бытия. Но есть разные способы придать человеческой жизни чаемую экзистенциальную легкость. Способ, проповедуемый Эпикуром, Сковородой и их последователями, состоит в мудром избегании «ненужного» тяжкого: умный в гору не пойдет (а также, может, и на службу, и под венец не поторопится — главное мир в душе сохранить...). Другой способ — смертью побеждать смерть, тяжким усилием одолевать тяжесть, ощущать легкость трудного, переходя к труднейшему, в вере и в радости нести свой ежедневный крест. Этот способ действительно труднее, не только в физическом, но и в нравственном смысле, зато и экзистенциальная легкость, обретаемая благодаря ему, пожалуй, глубже укореняется в событии человеческого бытия.

Исследуемое (и, можно сказать, исповедуемое) им глубинное общение Батищев — «ради сопоставимости» — именовал порою «онто-коммуникацией», в отличие от «лингво-психо-коммуникации» как предмета ведения «психологии, лингвистики и прочих... наук»[677]; онтологический характер такого общения подчеркивался им постоянно. В мире человеческих деятельностей и отношений, каким его видит Батищев в своих зрелых трудах, общение пронизывает собою буквально все — именно поэтому оно не может быть локализовано в пределах любой возможной вербализации, любого возможного языка. По отношению к слову и сфере его компетенции акцентируемые философом виртуальные, «запороговые» слои человеческого общения могут быть определены лишь как зона молчания. Молчание, как известно, высоко ценили и Μ. Бубер, и Μ. Хайдеггер; вместе с тем, молчальничество — необходимая основа духовной практики, представленной в православной культуре традицией исихазма. Батищев не привязывает, подобно Буберу, тему молчания к реализации диалогического принципа и едва ли, на мой взгляд, специально артикулирует ее в исихастском духе. Скорее, для него существенно, что сама онтологическая полнота реального общения ограничивает, лишает центрального положения вербальные, собственно «коммуникативные» слои последнего, обуславливает известную сдержанность в обращении к ним. Как замечает философ, «простота мудрости... и ценностная ответственность» бытия в реальном поступке «не терпят коммуникабельного шума»[678]И далее: «Какая пропасть разделяет...утонченную глубинно-общительскую обращенность к миру, обращенность сдержанную, внемлющую, — и слышащую только саму себя коммуникативную активность, которая одержима решимостью всех осчастливить своей неотвратимой помощью, преимущественно ораторской...»[679]Приходится констатировать, что в сегодняшнем сочащемся сверхизбыточной информацией мире духовный смысл такого деления для многих окажется попросту непонятен; тем больше оснований уделять ему внимание. Как сказано в «Диалектических строках» — тексте, который Батищев рассматривал как результат таинственного, разомкнутого в беспредельность Общения:

«...Не тот общителен, кто суетится, утопая в море житейского самодовления, кто к себе самому невнимателен и некритичен, и заполонил свое время и пространство избыточной активностью-во-вне...

Ибо в плену контактов многих не находится места ни для одного поступка, совершаемого в полноте взаимообщения...

Только тот поистине общителен, кто вызывает хотя бы в себе самом к максимальной полноте присутствия всю доступную ему целостность своего бытия и мужественно встречается с суровой правдой всей своей неприкрашенной судьбы — жизни... Ибо ты встречаешься истинно также и с другими, если встречаешься с собою действительным...

Общителен — кто искусен уединяться и находить в тишине чистого безмолвия вовсе не ниспадение в глухоту самодовления, вовсе не замыкание в одиноком своемерии и не саморастворение в бессубъектных стихиях, но максимальную и тончайшую внемлемость личностно глубинному бытию всех: братскую родственность со всеми и каждым и с нездешними, ненынешними, инаковыми, — единящую поверх всего преходящего...

Именно эту глубину сопричастности и безусловной сущности взаимности, эту тайну братской родственности всех ты и приносишь из тишины Высшего Общения в звучание твоих ближних здешних встреч...».[680]