Будущей советской философии, можно сказать, повезло, что большевики превратили в свою идеологическую доктрину марксизм, а не какое-либо иное авторитетное на то время учение. Мы, конечно, имеем в виду прежде всего ту советскую философию, которая оформилась и разрабатывалась в период «хрущевской оттепели», в первую очередь поколением «шестидесятников». К. Маркс и Ф. Энгельс, конечно, дополняли друг друга, хотя и неравноценно. Маркс разрабатывал философию истории и социальную философию, а отчасти и философскую антропологию; Энгельс в «Анти-Дюринге» и «Диалектике природы» разрабатывал нечто вроде онтологии; оба они так или иначе касались проблем эпистемологии и методологии. Тем самым большевики получили в наследство базовый блок философии. Ориентируясь на К. Маркса и Ф. Энгельса, Г. В. Плеханов, В. И. Ленин, Н. И. Бухарин и другие с разным успехом разрабатывали ту же тематику, что и их духовные учителя. Эта же тематика разрабатывалась и рядовыми философами, вплоть до «великого перелома», сломавшего хребет не только сельскому хозяйству в стране. Но и сталинская философия, несмотря на всю ее карикатурность, продолжала ту же самую тематику. Это и дало возможность в эпоху H. С. Хрущева и далее не только повторять идеи «самого передового учения», но и разносторонне развивать его.

Однако учению самого Карла Маркса повезло намного меньше, чем марксизму в целом. Во многом Маркс не был понят даже своим самым близким другом и соратником — Ф. Энгельсом. А когда основные идеи Маркса заняли в духовной формации того времени свою нишу и обрели определенный авторитет, у К. Маркса с Ф. Энгельсом появились ученики и последователи, появилась новая угроза этим идеям. Прежде К. Марксу и Ф. Энгельсу приходилось отстаивать свои идеи в борьбе с противниками. Теперь, напротив, пришлось отстаивать их перед лицом своих сторонников. Особенно это касалось материалистического истолкования истории. Здесь не место вступать в дискуссию о его правильности или неправильности[159]Важно то, что «марксисты», как они стали себя именовать, пошли по линии вульгаризации данного толкования. Они стали толковать Марксово материалистическое понимание истории в духе откровенногоэкономического редукционизма.К. Маркс, по свидетельству Ф. Энгельса, вынужден был прямо в глаза заявить Полю Лафаргу: «...Сам я не марксист»[160]

Ф. Энгельс, как известно, в письмах 1890-х гг. к своим соратникам пытался разъяснять, что согласно материалистическому пониманию истории, из сферы материального производства, из экономики необходимовыводитьнадстроечные феномены, а несводить,редуцировать их к ней. Он писал: «У материалистического понимания истории имеется теперь множество таких друзей, для которых оно служит предлогом, чтобы не изучать историю»[161]Присмотримся, однако, к тому, как сам он понимает это понимание истории.

В письме Й. Блоху (сентябрь 1990 г.) Ф. Энгельс предупреждает последнего, что «согласно материалистическому пониманию истории в историческом процессе определяющим моментомв конечном счетеявляется производство и воспроизводство действительной жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не утверждали. Если же кто-нибудь искажает это положение в том смысле, что экономический момент является будтоединственноопределяющим моментом, то он превращает это утверждение в ничего не говорящую, абстрактную, бессмысленную фразу»[162]В письме В. Боргиусу Энгельс писал: «Политическое, правовое, философское, религиозное, литературное, художественное и т. д. развитие основано на экономическом развитии. Но все они также оказывают влияние друг на друга и экономический базис. Дело обстоит совсем не так, что только экономическое положение являетсяпричиной,чтотолькооно являетсяактивным,а все остальное — лишь пассивное следствие. Нет, тут взаимодействие на основе экономической необходимости,в конечном счетевсегда прокладывающей себе путь»[163]В письме К. Шмидту Ф. Энгельс конкретизирует это свое положение: «Преобладание экономического развития в конечном счете также и над этими областями для меня неоспоримо, но оно имеет место в рамках условий, которые предписываются самой этой областью: в философии, например, воздействием экономических влияний (которые опять-таки оказывают действие по большей части только в своем политическом и т. п. выражении) на имеющийся налицо философский материал, доставленный предшественниками. Экономика здесь ничего не создает заново, но она определяет вид изменения и дальнейшего развития имеющегося налицо мыслительного материала, но даже и это она производит по большей части косвенным образом, между тем как важнейшее прямое действие на философию оказывают политические, юридические, моральные отражения»[164]

Это — тотпредел,дальше которого Ф. Энгельс не пошел. Советские, да и зарубежные «истматчики» довольствовались именно этой трактовкой Ф. Энгельса, не пытаясь подвергнуть ее критическому анализу с позиций самого К. Маркса. А эта позиция, то есть позиция Ф. Энгельса, фактически изображает общество как некое целое, представляющее собой систему относительно автономных субординированных сфер, среди которых определяющее положение принадлежит сфере экономики. Эти сферы, согласно этой позиции, взаимодействуют друг с другом, оказывают друг на друга влияние, определяемое спецификой каждой из сфер, однако суть заключается в том, что лишь экономика, как бы она ни испытывала на себе влияние со стороны других сфер, в конечном счете определяет и все эти сферы, и их специфику. Стало быть, выходит, что сфера экономики испытывает на себе влияниесвоих жепорождений, ибо все они относятся к надстройке, тогда как базис находится на ее стороне. Она в этом отношении напоминает гегелевскую Идею как субстанцию-субъект, а все надстроечные сферы предстают как формы инобытия этой субстанции-субъекта. Стало быть, позиция Ф. Энгельса отличается от позиции тех его коллег, которых он мягко подвергал критике, лишь большей рафинированностью, свободной от той грубой прямолинейности, которой придерживался, к примеру, П. Лафарг. Советские «истматчики» уже доводили энгельсовскую позицию до логического завершения, то есть до абсурда. Общественное целое изображалось ими на структуралистский манер как системасамо-действующих и взаимодействующих на основе экономики социальных структурвне и помимолюдей. Получалось, чтоничьипроизводительные силы на определенном этапе вступают в противоречие со столь жеанонимнымипроизводственными отношениями; данное противоречиесамо собойразрешается, следствием чего появляется — опять жесам собой —новый способ производства. И это выдавалось за позицию самого К. Маркса.

Между тем сам К. Маркс ничего близкого к этому не утверждал и не мог утверждать. Да, его можно и нужно подвергать критике за то, что он отдавал приоритет экономике. Но дело не в том, что материалистическое истолкование истории есть полная бессмыслица, а в том, что оно является релевантнымлишьв определенных границах. Экономика связана линиями детерминации с другими сферами культуры, с одними — в большей степени, с другими — в меньшей. Наиболее определяющим оказывается влияние экономики на сферы политики и права. Но есть области человеческого бытия, на которые экономикане можетоказыватьникакого,тем более определяющего, влияния. Она не может определять подлинную Любовь, подлинную Нравственность, подлинную Совесть и т. д. «Экономика, — абсолютно справедливо отмечал Н. А. Бердяев, — лишь необходимое условие и средство человеческой жизни, но не цель ее, не высшая ценность и не определяющая причина».[165]

Однако, в отличие от Ф. Энгельса и «марксистов», К. Маркс вовсе не рассматривал сферу экономики, да и общество в целом как некий самодействующий механизм. Тезис: «для нас исходной точкой являются действительно деятельные люди...»[166], сформулированный в «Немецкой идеологии», он, в отличие от своего друга, с которым он когда-то писал данный труд, не забывал никогда. К. Маркс никогда не изображал производительные силы и производственные отношения в отрыве от субъектов, чьими силами и отношениями они являются. Он прямо писал: «Производительные силы и общественные отношения... являются различными сторонами развития общественного индивида...»[167]Но, в отличие от «марксистов-истматчиков», он не изображал этого общественного индивидаэлементомпроизводительных сил, фактором («человеческим» фактором) производства и т. д. «Человек, — писал Маркс, — сам является основой своего материального, как и всякого иного осуществляемого им производства. Поэтому все те обстоятельства, которые воздействуют на человека, этогосубъектапроизводства, модифицируют в большей или меньшей степени все его функции и виды деятельности, значит также и те его функции и виды деятельности, которые он выполняет как созидатель материального богатства, товаров. В этом смысле можно действительно доказать, чтовсечеловеческие отношения и функции, в какой бы форме и в чем бы они ни проявлялись, влияют на материальное производство и более или менее определяющим образом воздействуют на него».[168]

Если бы Ф. Энгельс придерживался именно данной позиции, он не утверждал бы, что экономика воздействует на философию (см. выше цитату) через политику. Экономика, политика и философия творятся людьми. Человек является субъектом всякого производства — и материального, и духовного. Стало быть, рассуждать, скажем, о социокультурной детерминации научного познания нельзя,абстрагируясьот людей науки. Только преломляясь через их мировоззренческие и ценностные ориентации, через их интересы и политические взгляды и т. д. и т. п., эта самая социокультурная действительность может оказывать то или иное влияние и на сам научно-познавательный процесс. Ф. Энгельс, таким образом, — этоодин изтехмарксистов,от которых открещивался К. Маркс. Более того, как совершенно правильно отмечает 3. А. Мукашев, «Энгельс является основоположником марксизма»[169]Стало быть, он —главнейшиймарксист.

В этой связи несколько слов следует сказать офеноменемарксизма. Главной особенностью всякогоизмаявляется изначальная и постоянно воспроизводящаясяпред-заданность ипред-определенность его тем учением, которому он следует как своду непререкаемой Истины. Он движется в определенных границах, переступать которые он не должен, дабы не перестать быть самим собой, то есть тенью того учения, которое принято им как Сверх-образец. Но, как известно, всякое учение есть результат творческих усилий его создателя и как таковое имеет смысл лишь будучи включено в дальнейший творческий процесс, который снимает его ставшую форму (придающую ему видимость завершенности) и переплавляет его в составе нового, более совершенного учения. Ведь как бы творец ни старался разработать все аспекты своего учения и привести его в гармоническую целостность, такое стремление, как правило, остается нереализованным. Какие-то аспекты учения оказываются разработанными в большей степени, какие-то — в меньшей, какие-то представлены лишь намеком, а чего-то, и подчас существенного, в этом учении может и не быть. Всякое творчество многомерно и многоуровнево, и таким же является его опредмеченныйотносительныйрезультат. Он относителен и потому, что он есть лишь мимолетный момент творческого процесса, его необходимая предметная фиксация, и потому еще, что никакое духовное деяние никогдаполностьюне опредмечивается. Подлинно творческий результат-момент является поэтому открытым: он есть спектр возможных дальнейших путей творчества, отталкивающихся от него. Для самого автора этот спектр во многом определяется задачей и сверхзадачей его творческой устремленности, для преемников его — также и контекстом иных задач и проблем.

Всякое творчество идет от задач и проблем (а также энигм, тайн и т. д); всякий жеизмидет от готовых решений, исходит из учения как канона, и уже от него и с позиций него обращается к задачам и проблемам. Учение, которое тем самым превращается в Доктрину, задаетизмумасштаб для проблематизации и критерий проблематизации. Причем эта проблематизация никогда не может быть направлена насамуДоктрину, которая безоговорочно выводится из-под юрисдикции проблематизации. Разумеется, какие-то частные аспекты Доктрины могут проблематизироваться, но сама проблематизация в данном случае являетсячастичной:проблематизируется не соответствие того или иного аспекта Доктрины истине, а лишь аутентичность его внутри нее и, стало быть,изма.То есть пафос такой проблематизации — истолковательский, экзегетический.

Превращая учение в Доктрину,измуплощивает его, огрубляет и упрощает, лишает его многомерности и открытости. У него, так сказать, обтесываются острые углы, отсекаются ростки нового, которое либо не ухватывается и не понимается «измистами», либо же не укладывается в жестко фиксированные рамкиизма.Так из учения, которое «почитают», конструируется некая Сумма (Свод) «священных истин». Мышление сторонников (а вернее, создателей и воссоздателей)измаявляетсядоктринальным,то есть отталкивающимся от Доктрины и все измеряющим этой Доктриной. Все прочие учения измеряются степенью соответствия или несоответствиябукведоктрины, и потому отношение к ним является отнюдь не диалогически-полифоническим, но пренебрежительно-снисходительным или же агрессивно-неантическим (в смысле Сартрового понятия неантизации). По отношению же к Доктрине и к своемуизмуданное мышление являетсяохранительным.Оно, так сказать, меняется местами с Истиной, вещает от ее имени и в лице Доктрины и своегоизмазащищает Абсолютную Истину.

Можно давать и другие, более конкретные характеристикиизма,но, думается, делать это ни к чему. Все, что сказано обизмекак таковом, полностью присуще марксизму. Он начался с того, что Ф. Энгельс не понял некоторых важных аспектов учения К. Маркса иупростилих в своей собственной теоретической деятельности и при разъяснении их другим. «Вот это стремление к упрощению, — отмечает 3. А. Мукашев, — и есть наиболее характерная черта марксизма, отличающая ее от теории Маркса»[170]Ф. Энгельс упрощал положения К. Маркса, а «марксисты» типа П. Лафарга и В. И. Ленина (времени написания им «Материализма и эмпириокритицизма»)упрощали уже и положения Энгельса, «а упрощение упрощенного заканчивается... искажением»[171]Учение К. Маркса в максимальной степени искажено было в опусе И. В. Сталина «О диалектическом и историческом материализме». Н. А. Бердяев вполне справедливо характеризовал этот «марксизм»: «Интеллектуально марксизм совсем не имеет творческого характера. Марксистская мысль очень убогая. <...> Марксистская мысль стоит совсем не на уровне самого Маркса»[172]. 3. А. Мукашев справедливо замечает: «Понятие “материалистическое понимание истории” не следует путать с идеологемой “исторический материализм”»[173]Это принципиально не одно и то же.

Конечно, Н. А. Бердяев прав: «Человек не есть экономическое существо по преимуществу, в своей глубине»[174]Но Маркс его таковым и не считал. Просто он занимался около сорока лет сферой экономики и имел дело с человеком экономики. Это уже «марксисты» сконструировали «экономического человека».

Именно на такого Маркса, который не являлся марксистом, и ориентировался Г. С. Батищев. Он является одним из тех, ктооткрыл Марксамарксистам, точнее — для марксистов. Можно сказать, что Э. В. Ильенков больше открыл Маркса-диалектика, тогда как Г. С. Батищев открыл антропологическую и философско-историческую сторону философии К. Маркса. И онипривилиищущим, становящимся молодым философам желание обращаться к наследию Маркса. Ведь в большинстве работ обращались практически одни и те же цитаты, которые вследствие этого превратились в плоские и скучные штампы. К. Маркс, как известно, различал классическую и вульгарную политическую экономию. Крайним выражением последней он считал «профессорскую форму», которую именовал «могилой этой науки». «Даже действительно глубокие мысли Смита, Риккардо и других — не только их собственный вульгарный

элемент — оказываются здесь чем-то скудоумным и превращаются в вульгарности».[175]

Следует специально отметить, что сочинения К. Маркса до сих пор полностью не изданы даже на языках оригинала (а Маркс писал не только по-немецки, но также по-французски и по-английски; он, кроме того, владел греческим и латынью, а в последнее десятилетие жизни изучал русский язык). С конца 20-х гг. прошлого века СССР совместно с Германией стали издавать собрание сочинений Маркса и Энгельса на языках оригинала (Gesamtausgabe; сокращенно MEGA). С 1927 по 1935 г. было издано 7 томов в 8 книгах первого отдела и 4 тома третьего отдела. В 1935 г. данное издание было прервано приходом в Германии к власти национал-социалистов во главе с А. Гитлером. С 1928 по 1941 г. издавалось издание их сочинений на русском языке. Оно было довольно неполным. Вышло 28 томов в 30 книгах. С 1955 г. стало выходить второе издание Сочинений Маркса и Энгельса. Сначала предполагалось издать 30 томов, затем было расширено до 39. С 1968 г. было издано еще 11 дополнительных томов. Всего, таким образом, во второе издание вошло 50 томов, состоящих из 54 книг (тома 25 и 46 состоят из двух, а том 26 — из трех частей). С 1975 г. СССР совместно с ГДР стали осуществлять второе издание MEGA в 4 отделах. Но ГДР и СССР прекратили свое существование, и какова судьба данного издания, мне на сегодня не известно. На публикацию же некоторых произведений К. Маркса, в частности на работу «Разоблачения дипломатической истории XVIII в.», было наложено «августейшее» вето.

Теперь следует коснуться качества переводов сочинений К. Маркса на русский язык. Следует сразу же отметить, что монополия на перевод и издание этих сочинений (как и сочинений Ф. Энгельса и В. И. Ленина, а раньше — также и И. В. Сталина) принадлежала Институту марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (ИМЛ). Там в Секторе произведений Маркса и Энгельса трудились штатные переводчики-исследователи этих произведений, и их переводы официально считались аутентичными.

Однако такие исследователи трудов К Маркса, как Л. А. Маньковский, Э. В. Ильенков, Н. И. Лапин, Г. С. Батищев, А. П. Огурцов[176], Э. В. Безчеревных, Г. А. Багатурия, И. С. Нарский доказали, что переводы некоторых из них, особенно «Капитала» и серии примыкающих к нему работ, являются неудовлетворительными. По этим переводам нелегко усмотреть философское содержание «Капитала» и того, что было названо «подготовительными работами» к нему[177]Столь низкий уровень переводов во многом был обусловлен тем, что в «Капитале» и серии примыкающих к нему работ усматривали исключительнополитико-экономическоепроизведение, в котором-де кое-где встречаются философские вкрапления. И потому не стремились утруждать себя вникновением в существо этих «вкраплений». Но весь-то парадокс заключается еще и в том, что и политикоэкономическую теорию Марксаневозможноаутентично и во всей полноте понять безотносительно к его философии.

На протяжении всего первого периода философского творчества Г. С. Батищева философская сторона учения К. Маркса обладала для него, можно сказать, непререкаемым авторитетом. В этом учении авторитетными для него бытии прежде всего три момента: 1) концепция человека и его деятельности, 2) концепция отчуждения и его преодоления, 3) концепция диалектики, в особенности трактовка категории противоречия.

Г. С. Батищева с полным правом можно считать специалистом по философскому творчеству К. Маркса[178]В статье «Маркс», написанной для «Словаря по этике», неоднократно переиздававшегося, он отмечает, что «его подход в корне отличен как от объективистского сциентизма, так и от субъективизма...»[179]и что К. Маркс «строго разграничил общеисторическую объективную логику, по к<ото>рой люди делают свою историю, и исторически преходящие формы осуществления этой объективной логики — формы отчуждения, деперсонификации, расщепления человека антагонистическим разделением деятельности»[180]

В первый период его философской деятельности для Г. С. Батищева апелляция к К. Марксу была свого рода «охранной грамотой», своеобразным «оберегом». Отсюда — такое обилие ссылок на Маркса в статье «Деятельностная сущность человека как философский принцип», особенно в ее разделе «Человек и его отчуждение». В условиях идеологического террора только логической когерентности и консеквентности оказывалось недостаточно. По каждому поводу некий ретивый блюститель «чистоты идеологии», а то и злонамеренный коллега мог «забить тревогу» и навесить мерзкий идеологический ярлык. А когда в нужном месте находится нужная цитата, то такой ярлык навесить уже сложнее.

В 1968 г. Г. С. Батищев опубликовал статью «“Капитал” как философское произведение». В ней он писал: «Никоим образом нельзя из автора “Капитала” делать лишь экономиста в ряду экономистов. Само экономическое исследование у него есть вместе с тем путь, способ и развитое средство для целостного решения в конечном счете именно философских проблем. Это были такие проблемы, которые не могли быть решеныни толькофилософскими,ни толькоспециально-экономическими средствами, но которые властно потребовали единства и взаимопроникновения тех и других. Такое единство и взаимопроникновение философского и специально-экономического содержания и являет нам “Капитал” Тут перед нами целое, которое есть и экономическое, и в то же самое время — не рядом, не в “отступлениях” от основного текста, а именнов то же самое время —философское произведение. Но чтобы уметь читать его в таком двуедином качестве, мало благих намерений и уважения к авторитету Маркса. Для этого нужна специально воспитанная способность к строгому пониманию также и тогофилософского языка,который неотъемлемо принадлежит языку “Капитала”».[181]

Политико-экономическое содержание «Капитала» еще как-то возможно понять, но философское содержание — увы. Но и собственно политико-экономическое содержание этого произведения, как уже сказано,не можетбыть до конца понято без понимания его философского содержания и тех философских категорий, которые в нем присутствуют. Его нельзя понять, если не знать Марксову концепцию человека, трактовку им предметной деятельности, его концепцию отчуждения, если вообще не знать, какую сверхзадачу ставил Маркс, осуществляя политико-экономическое исследование. А чтобы усмотреть философское содержание, погруженное в содержание специально-научное, политико-экономическое, необходимо пробиться сквозь камуфляж перевода. И дело тут не в знании языка оригинала. Философы из ГДР читали «Капитал» и примыкающие к нему работы на языке оригинала, то есть на своем родном языке, однако проблематику отчуждения, например, они там почему-то не узрели. А российские исследователи «Капитала», читая русские переводы, догадались, что тут что-то не так. И стали обращаться к немецкому оригиналу. И увидели. Ибо недостаточно знания языка оригинала; надо еще обладать живой творческой культурой мышления.

Перевод характеризует степень понимания концепции, изложенной в тексте. Само это понимание (тем более таких сложных трудов, как «Капитал») есть процесс и потому он, разумеется, сопровождается постоянным уточнением перевода. Но что необходимо учитывать с самого начала, так это то, что произведения типа «Капитала» меньше всего нуждаются в литературно-художественном оформлении перевода. Оно, разумеется, тоже нужно, но забота о нем должна отойти на второй план, а на первый обязана встать забота оконцептуальнойаутентичности перевода.

Здесь уместно напомнить один исторический факт. Когда в октябрьском номере журнала «To-day» за 1885 г. появился перевод некоторых разделов первой главы первого тома «Капитала», выполненный Г. Μ. Гайндманом (псевдоним: Джон Бродхаус), Ф. Энгельс обратил внимание на то, что перевод этот «очень далек от верной передачи текста...», что в нем «г-н Бродхаус заставляет Маркса сказать как раз обратное тому, что он говорит на самом деле», что данный перевод может быть квалифицирован как «образчик превращения немецкой мысли в английскую бессмыслицу»[182]И Энгельс написал статью «Как не следует переводить Маркса», которая не утратила своей поучительности и по сей день.

«Для перевода такой книги, — пишет Энгельс, — недостаточно хорошо знать литературный немецкий язык. Чтобы понимать его, нужно в совершенстве владеть немецким языком, разговорным так же, как и литературным, и кроме того знать кое-что и о немецкой жизни»[183]Нужно, кроме того, хорошо знать и английский язык. Как, очевидно, способный журналист, отмечает Ф. Энгельс, г-н Бродхаус, конечно, владеет английским языком. «Для этих целей он знает язык достаточно, но это не тот английский язык, на который можно было бы переводить “Капитал” Выразительный немецкий язык следует передавать выразительным английским языком; нужно использовать лучшие ресурсы языка; вновь созданные немецкие термины требуют создания новых английских терминов»[184]Г-н Бродхаус же «передает трудное немецкое слово более или менее неопределенным термином, который не режет его слуха, но затемняет мысль автора; или, что еще хуже, он переводит его, если оно повторяется, целым рядом различных терминов, забывая, что технический термин должен всегда передаваться одним и тем же равнозначащим выражением»[185]. И Энгельс приводит примеры таких волапюков. К сожалению, многие подобные волапюки встречаются и в наличных русских переводах «Капитала» и других произведений К. Маркса.

А ведь В. В. Адоратский, будучи одно время (в 1938-1941 и 1944-1945 гг.) главным редактором Института Маркса-Энгельса-Ленина (впоследствии Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС), составил своеобразную «памятку» для переводчиков, в которой, в частности, писал: «Не думай, что одно знание греческого языка обеспечивает понимание греческой философии. Знай предмет, о коем идет речь в переводимом тобой тексте»[186]Следует отметить, что в русских переводах неадекватно переведены многие термины, выражающие различные аспекты Марксовой концепции человека, деятельности и ее аспектов, отчуждения и его аспектов. Поэтому, как отмечает Г. С. Батищев, на основе русских переводов «Капитала» и примыкающих к нему работ, особенно «при недостатке философской грамотности и попытке заменить ее представлениями обыденного “здравого смысла” порой складывается узко экономический и даже технически-ремесленнический подход к тексту “Капитала” При таком подходе специально-экономические понятия (такие, как “прибавочная стоимость”, “постоянный и переменный капитал”, “издержки производства” и т. п.), быть может, еще и распознаются, но зато философско-экономические и сугубо философские понятия либо усваиваются крайне узко и бедно (например, “абстрактно-всеобщий труд”), либо вовсе не схватываются. “Восхождение от абстрактного к конкретному”, “от всеобщего к особенному”, “взаимопревращение субъекта и объекта”, “опредмечивание” (NB: в отличие от “овеществления”), “отчуждение” (NB: в отличие от “делания чего-то чужим”), “наделение внешним бытием” (NB: не просто “выделение”), “наделение самостоятельностью” (NB: не просто “обособление”), “превращенные, иррациональные и лишенные понятия формы” (не просто “непонятные”!!), “соответствие предмета понятию”, “беспокойство” — эти и им подобные выражения, конечно, с точки зрения “здравого смысла” парадоксальны... Отсюда — тенденция обойтись без этих ценнейших Марксовых понятий и даже списать их на счет “гегелевщины”, как позволяли себе делать “механисты”»[187]

И Г. С. Батищев со времени работы над темой кандидатской диссертации постоянно обращался к оригинальным текстам К. Маркса. Это зафиксировано уже в его монографии «Противоречие как категория диалектической логики» (Μ., 1963). Наиболее обильные ссылки на оригинальные тексты Маркса представлены в статье «Деятельностная сущность человека как философский принцип», особенно в ее разделе «Человек и его отчуждение». Впоследствии издательские редакторы по цензурным соображениям старались пресекать ссылки на оригинал, так как ЦК КПСС одобрил те переводы, которые были включены во второе издание Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса.

В 1987 г. Г. С. Батищев написал уже цитировавшуюся выше статью «Проблемы и трудности перевода некоторых Марксовых философских понятий», которую тогдашнее руководство Института философии сочло возможным не публиковать в печати, а всего лишь депонировать. В этой статье не просто даны некие терминологические эквиваленты некоторым немецким терминам. Здесь дана концептуальная расшифровка и экспликация нескольких Марксовых понятий. Г. С. Батищев пишет: «Однако терминологические трудности перевода на иные языки сами являются лишь внешним и обостренным выражением препятствий более глубоких — концептуальных, культурно-парадигмальных»[188]Именно этого рода препятствия помешали ученикам К. Маркса, особенно П. Лафаргу, понять смысл Марксовой философии истории. П. Лафарг, как известно, понял ее в духе грубейшего экономического редукционизма, «а этот последний, — отмечает Г. С. Батищев, — в его ослабленном, компромиссном виде, снабженный всяческими “поправками”, обнаружил удивительную живучесть и доныне. Так или иначе, но всматриваясь в исторические перипетии, мы видим: весь стиль мышления и схематика, бывшие у П. Лафарга или у А. Лабриолы, а равно “пятичленка” Г. В. Плеханова и все то, что можно было бы поставить в этот ряд, отнюдь не давало ключа к адекватномупрочтениюряда важных вновь открытых в XX в. текстов К. Маркса — не давало именно потому, что оно не содержало в себе должной адекватности и раньше. Так возникли версии, согласно которым у К. Маркса будто бы вовсе отсутствуют или будто у негоне может быть(или будто бы он даже сам отказался от них) ряда таких понятий, которые на самом деле у К. Марксаестьв его текстах: имеющий непредубежденное око их видит. Однако при упрощающем или обедняющем (при всей субъективной добросовестности этих упрощений и обеднений) переводе увидеть их несколько труднее»[189]

Знакомство Г. С. Батищева в начале 70-х гг. с учением Агни-Йоги сказалось не только на его отношении к тем философским наработкам, которые были им проделаны до этого (то есть на протяжении всего первого периода творчества), но и на его отношении к философии К. Маркса. Он начинает довольно резко отходить от нее. Концептуальное размежевание с этой философией зафиксировано, как уже отмечалось, в его сочинении «Тезисы не к Фейербаху». Оно упоминалось и даже цитировалось в предыдущем параграфе, но теперь надо дать ему общую характеристику в аспекте отношения Г. С. Батищева к философии К. Маркса.

Как уже отмечено, Г. С. Батищев здесь противопоставляет свою новую позицию не просто К. Марксу, ав том числе иК. Марксу. Здесь дана критика субстанциализма и анти-субстанциализма, антропоцентризма, абсолютизации категории деятельности, концепции «одномерности» (одноуровневости) человеческого бытия. К. Маркса вряд ли можно упрекнуть в субстанциализме или анти-субстанциализме. Стало быть, данная критика к нему прямого отношения не имеет, как не имеет она отношения и к самому Г. С. Батищеву, о чем уже было сказано. К. Маркса, как и самого Г. С. Батищева первого периода философского творчества, можно было упрекать в абсолютизации категории деятельности, в истолковании ее как единственного способа бытия человека, а также и в антропоцентризме, хотя и с некоторыми оговорками. Так, например, К. Маркс писал: «Даже целое общество, нация и даже все одновременно существующие общества, взятые вместе, не есть собственники земли. Они лишь ее владельцы, пользующиеся ею, и, как boni patres familias[190]они должны оставить ее улучшенной последующим поколениям»[191]Следовательно, Г. С. Батищев мог бы и не писать свои «Тезисы...», а просто изложить собственную новую позицию.

Необходимо отметить некоторую странность в отношении Г. С. Батищева второго периода его философского творчества к наследию К. Маркса. Он продолжает его цитировать даже там, где без этого уже можно было и обойтись (речь идет о периоде «перестройки»). Более того, он начинает приписывать Марксу некоторые собственные достижения. Так, например, обстоит дело снепериодизирующейтипологией социальных связей и отношений. На это указал В. А. Лекторский: «Сам Г. С. Батищев, — пишет он, — целиком приписывает ее Марксу, однако нетрудно увидеть, что в таком виде она у Маркса отсутствует»[192]Данная типология была впервые изложена Г. С. Батищевым в «Тезисах не к Фейербаху», потом опубликована в 1983 г. в вышедшем в Алма-Ате (а потому и не очень доступном широкому кругу читателей) сборнике «Диалектика и этика»[193]и развернуто изложена во «Введении в диалектику творчества» (названной, как уже отмечалось, в то время «Диалектика творчества»), депонированной в ИНИОН АН СССР в 1984 г. (то есть также малодоступной широкому кругу читателей). Правда, в 1987 г. Г. С. Батищев опубликовал фрагмент 5-й главы депонированной монографии, в которой представлена данная типология[194]Но это уже был период перестройки. Но если бы в том же 1983 г. данная периодизация попалась на глаза ревнителю доктринального марксизма, то Г. С. Батищева запросто бы обвинили в «фальсификации взглядов основоположника», а то и в ревизионизме.

Обратимся к В. А. Лекторскому. Он пишет: «У Маркса действительно можно найти немало ценного и плодотворного, и Г. С. Батищев хорошо показал это»[195]И добавляет: «Вместе с тем я считаю, что в некоторых случаях даваемая Генрихом Степановичем интерпретация марсовых идей и понятий явно выходит за пределы того смысла, который вкладывал в эти понятия К. Маркс, и сближает эти понятия с теми, которые возможны только в рамках собственной концепции Г. С. Батищева, которую нельзя считать марксистской. Это относится, в частности, к интерпретации понятий “производительные силы”, “производственные отношения”, “способ производства”»[196]Соглашаясь в целом с этим вторым высказыванием В. А. Лекторского, следует отметить: во-первых, оно применимо лишь ко второму периоду философского творчества Г. С. Батищева, а во-вторых, выражение «нельзя считать марксистской» является довольно категоричным. Что касается непериодизирующей типологии, то она, конечно, принадлежит Г. С. Батищеву, хотя и связана спериодизирующейтипологией, принадлежащей К. Марксу, о чем будет сказано ниже. Что касается содержания понятий «производительные силы», «производственные отношения», «способ производства», то можно сказать следующее. Если, конечно, брать последний вариант «Капитала», в нем этим понятиям максимально придан политико-экономический смысл. Однако в «Экономических рукописях 1857-1859 годов», в которых вообще очень многофилософскогосодержания, содержатся именно те смыслы указанных понятий, которые Генрих Степанович выявил, усилил и развил дальше.

Обратимся теперь к непериодизирующей типологии социальных связей и отношений. Развернуто она, как сказано, изложена в пятой главе «Введения в диалектику творчества». Однако впервые она представлена в «Тезисах не к Фейербаху», в их шестом противо-тезисе. Он противопоставлен шестому тезису К. Маркса, в котором речь идет о том, что сущность человека в своей действительности есть ансамбль общественных отношений. К этому тезису Г. С. Батищевым добавлено еще много тематически относящихся к его содержанию выписок из работ Маркса. Однакоглавноепочему-то оказалосьне выписанным.Речь идет о том фрагменте, в котором К. Маркс излагает своюпериодизирующуютипологию. Вот оно. «Отношения личной зависимости (вначале совершенно первобытные) — таковы те первые формы общества, при которых производительность людей развивается лишь в незначительном объеме и в изолированных пунктах. Личная независимость, основанная навещнойзависимости, — такова вторая крупная форма, при которой впервые образуется система всеобщего общественного обмена веществ, универсальных отношений, всесторонних потребностей и универсальных потенций. Свободная индивидуальность, основанная на универсальном развитии индивидов и на превращении их коллективной, общественной производительности в их общественное достояние, — такова третья ступень. Вторая ступень создает условия для третьей».[197]

Следует отметить, что проблема периодизации исторического процесса была для К. Маркса далеко не второстепенной, и он на протяжении всей своей научной деятельности время от времени к ней обращался. В его наследии можно обнаружить целый ряд периодизаций, осуществленных в разное время и с разной степенью проработки[198]В советской же философской литературе почти тотальное распространение получила лишь одна из них — периодизация по способам производства, неточно и дажеискаженноименуемаяформационной.Дело в том, что у самого К. Марксаотсутствуетсамо выражение «общественно-экономическая формация». Он говорит обэкономической формацииобщества (ökonomische Gesellschaftsformation[199]),то естьосфереэкономики. Это зафиксировано и в некоторых русских переводах. Например: «В общих чертах, азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить, как прогрессивные эпохиэкономической общественной формации»[200].Или: «Я смотрю на развитиеэкономической общественной формациикак на естественноисторический процесс...»[201]. А это означает, что в обществе существуют и другие формации — политическая, духовная и т. д.

Термин «общественно-экономическая формация» изобретен В. И. Лениным. Он, в частности, писал: «Как Дарвин положил конец воззрению на виды животных и растений, как на ничем не связанные, случайные, “богом созданные” и неизменяемые, и впервые поставил биологию на вполне научную почву, установив изменяемость видов и преемственность между ними, — так и Маркс положил конец воззрению на общество, как на механический агрегат индивидов, допускающий всякие изменения по воле начальства (или, все равно, по воле общества и правительства), возникающий и изменяющийся случайно, и впервые поставил социологию на научную почву, установив понятиеобщественно-экономической формации,как совокупности данных производственных отношений, установив, что развитие таких формаций есть естественно-исторический процесс»[202]Правда, В. И. Ленин употребляет также и выражение «общественная формация»[203]то есть подходит к данному термину не очень строго. Однако именно термин «общественно-экономическая формация» был концептуализирован «истматчиками» и возведен в ранг категории. И это настолько въелось в сознание «марксистов», что они и в текстах К. Маркса «находят» его. И даже в предметных указателях к сочинениям К. Маркса и Ф. Энгельса фигурирует именно он. И уж совсем парадоксальным представляется позиция столь высококвалифицированного марксоведа, как Г. А. Багатурия. Исследуя тексты «Капитала» в немецком оригинале и в переводах на французский и английский языки, он пишет: «В авторизованном французском издании I тома “Капитала” термин “общественно-экономическая формация” (ökonomische Gesellschafts-formation) дважды переводится как “экономическая формация общества” (formation économique de la société). Точно так же переводится он и в авторизованном Энгельсом английском издании I тома “Капитала” (economic formation of society)»[204]При этом онссылаетсяна соответствующие издания.

Вернемся к Г. С. Батищеву и его непериодизирующей типологии. Не совсем понятно, почему он цитировавшийся выше Марксов текст не присовокупил к шестому Марксову тезису. Причем он егонигдев своих работах не цитирует. Это тем более странно, что батищевская непериодизирующая типология отнюдьне являетсяальтернативой Марксовой периодизирурующей типологии. Более того, обе эти типологии не только не исключают друг друга, но являютсявзаимодополнительными.Кстати, если другие Марксовы типологии адекватно применимы лишь к истории Западной Европы, то данная вполне применима и к истории Азии, и к истории Африки, и к истории доколумбовых Америк. Дело в том, что на всех названных континентах историческое развитие в принципе не вышло за пределы отношений личной зависимости.

Автору настоящего текста уже приходилось сопоставлять периодизирующую типологию социальных связей и отношений К Маркса и непериодизирующую типологию Г. С. Батищева[205]Поэтому отметим лишь главное. Г. С. Батищев выделяет три основных типа связей: 1) социал-органические, 2) социал-атомистические и 3) гармонические. В первых двух он выделяет по два подтипа: а) разомкнутые и б) замкнутые. Суть данной типологии состоит в том, что данные типы и их подтипы существуютвсегда,в любой форме общества, на любом этапе человеческой истории. Г. С. Батищев пишет: «Каждый конкретный человек, как бы сильно ни преобладали в его актуально претворяемом и явно зафиксированном образе жизни связи какого-то одного определенного типа или даже подтипа, тем не менее никогда не исчерпывается теми аспектами своего бытия, которые включены в эти связи. В каждом конкретном человеке всегда есть еще и иные, инородные аспекты и стороны, включенные или могущие быть включенными в совершенно другого типа связи. В конечном счете в каждом виртуально таится весь полный спектр возможных гетерогенных связей, как бы резко они не отрицали друг друга непосредственно и несмотря на их прямую несовместимость и несогласуемость между собой»[206]

Анализ показывает, что периодизирующая типология может до известной степени быть объяснена из непериодизирующей. В каждом общественном целом присутствуют все три (или, если брать развернуто, все пять) вариантов связей и отношений, но всякий раз в различной степени полноты и выраженности. Сам тип общества в этой связи предстает как доминирование того или иного типа или подтипа связей (или же их комбинации). Так, согласно К. Марксу, человеческая история начинается с господства системы отношений личной зависимости, но эта эпоха и предстает не иначе, как господство в масштабе общества социал-органических связей замкнутого подтипа, под спудом которых и в порах которых так или иначе существуют и развиваются также и иные типы и подтипы. На смену господству отношений личной зависимости приходит господство вещных отношений, отношений вещной зависимости. А это не что иное, как социал-атомистические связи и отношения замкнутого подтипа. Отношения универсально развитых, свободных индивидуальностей К. Маркс связывал с возможным коммунистическим типом социальности. А это и есть те связи и отношения, которые Г. С. Батищев именует гармоническими и которые становятся доминирующими в масштабе всего общества.

Между прочим, из сопоставления этих двух типологий следует вывод, что изображаемое К. Марксом «царство свободы» не может считаться несбыточной утопией, сконструированной в кабинете по логике «от противного»: коммунизм-де измышлен как анти-капитализм. Те связи и отношения, которые характеризуют изображаемое Марксом коммунистическое общество, не могут возникнуть просто из ничего — они на протяжении всей «предыстории человеческого общества» и «царства необходимости» вообще существовали и продолжают существовать в разных формах явленности и чистоты. Теоретически нельзя исключать возможности утверждения этого рода связей и отношений в масштабе всего человечества. Все зависит от самого человечества. Из сопоставления двух этих типологий следует также то, что в «царстве свободы», буде такое наступит,не исчезнутни связи социал-органические, ни связи социал-атомистические и их подтипы. Они лишь, так сказать, снимаются, переводятся в план подчиненного, а то и виртуального существования и ставятся подсознательный контроль субъектов-личностей. Таким образом, сам Г. С. Батищев тем, что проигнорировал Марксову непериодизирующую типологию социальных связей и отношений, лишил себя возможности раскрыть свою собственную типологию глубже и показать ее некоторые важные эвристические возможности.

Об отношении Г. С. Батищева к Марксовой диалектике мы будем говорить в другом разделе. А пока отметим, что отход Г. С. Батищева от философии К. Маркса, инспирированный учением Агни-Йоги, окончательно закрепился с принятием им христианства.