То, что обобщенно именуется советской философией, не было однородным не только на разных этапах ее существования, но и в рамках одного и того же этапа. Особенно это относится к 60-80-м гг. Подъем философии и вообще культуры в конце 50-х — первой половине 60-х гг. был индуцирован так называемой «хрущевской оттепелью», наступившей после XX съезда КПСС, разоблачившего культ личности Сталина. На арену культуры вышло поколение молодых, энергичных и талантливых людей, прозванных впоследствии «шестидесятниками». Свои шестидесятники были в поэзии и прозе, в живописи и скульптуре, в театре и кинематографе. Были свои шестидесятники и в философии.

Философы-шестидесятники в своем большинстве не просто продолжили то, на что их ориентировали старшие коллеги, но расширили спектр философских поисков. Одни продолжили дело учителей и стали разрабатывать теорию диалектики, другие стали заниматься проблемой человека, третьи ушли в формальную и математическую логику, четвертые стали заниматься теми уровнями и аспектами теории познания, которые не затрагивались теорией диалектики, четвертые занялись исследованием (по непременной терминологии того времени, «критикой») современных немарксистских («буржуазных», по официальной терминологии того времени) направлений философии, и так далее. И везде, в каждой из областей шестидесятники раздвигали горизонты философской тематики и проблематики, обнажали до того не исследованные проблемные пласты. Можно сказать, что именно шестидесятники в сотворчестве или в полемике со своими учителями создали основной каркас того позитивного, что осталось и еще надолго сохранится от философии советского периода.

Им было нелегко. В философии, с одной стороны, был непочатый край работы, а с другой — «пограничные столбы» и «колючая проволока» непререкаемых догм государственной философии, которая к тому же к этому времени еще не вышла из гетто «Краткого курса истории ВКП(б)». Например, в теории познания основополагающей догмой была так называемая «ленинская теория отражения», которую правильнее было бы назвать не теорией, а всего лишьгипотезой.Теория познания в свете этой «теории» должна считаться и разрабатыватьсякактеория отражения. Конечно, в советской философии было целое такое направление, представители которого уютно себя чувствовали в нем. Но для тех, кто смотрел шире и видел дальше, «теория отражения» была сущими путами. Но выход все же был найден. В. А. Лекторский так пишет об этом: «Когда в 60-е, 70-е гг. у нас появились оригинальные исследования в области теории познания, то и они вынуждены были ссылаться на эту “теорию” и использовать ее терминологию, хотя по существу не могли не отступать от ее догматических принципов в ту или другую сторону. В ряде случаев этой “теории” давалось такое толкование, которое позволяло бы как бы нейтрализовать некоторые ее установки (так, например, ряд наших философов и психологов по сути дела критиковали сенсуализм). Вместе с тем использование терминологии “теории отражения” затрудняло обсуждение ряда современных эпистемологических проблем»[4].

Очень скоро шестидесятники заявили о себе не только оригинальными и глубоко содержательными статьями в философской периодике, но и индивидуальными монографиями. Это и «Диалектика абстрактного и конкретного в “Капитале” Маркса» (Μ., 1960) Э. В. Ильенкова, и «Противоречие как категория диалектической логики» (Μ., 1963) Г. С. Батищева, и «Труд и мышление. Предыстория интеллекта» (Μ., 1963) Μ. Б. Туровского, и «Экзистенциализм и проблемы культуры» (Μ., 1963) Π. П. Гайденко, и «Проблема субъекта и объекта в классической и современной философии» (Μ., 1965) В. А. Лекторского, и «Экзистенциализм и научное познание» (Μ., 1966) Э. Ю. Соловьева, и «Воображение и теория познания. (Критический очерк кантовского учения о продуктивной способности воображения)» (Μ., 1966) Ю. Μ. Бородая, и некоторые другие. Невооруженному глазу было видно, что в философию пришли неординарные личности.

Следует специально отметить (или, может быть, напомнить), что хотя «хрущевская оттепель» длилась крайне недолго (после того как в августе 1968 г. в Чехословакию были введены войска Варшавского Договора, резко наступила «брежневская зима»), шестидесятники успели много сделать, а именно: они обозначили проблемные поля и задали планку философской работы, на которую вынуждены были равняться даже ярые противники всего того, что они делали. Это и обеспечивало выживание подлинной философии в условиях брежневско-андроповско-черненковского режим. И, несмотря на идеологический прессинг, работа продолжалась.

Каждый из философов-шестидесятников был яркой индивидуальностью и личностью. Один из них —Генрих Степанович Батищев,по нашему убеждению, один из самых выдающихся и глубоко ответственных философов XX столетия. О нем и о его до сих пор по достоинству не оцененном вкладе в сокровищницу философии и пойдет речь на последующих страницах.

Генрих Степанович Батищев родился 21 мая 1932 года в г. Казани. С 1943 г. он жил в Москве, где окончил московскую среднюю школу № 59 с медалью. Его соклассником (с четвертого класса) и другом на всю жизнь стал В. А. Лекторский. Друзья решили поступать на философский факультет МГУ, но тут их учебные пути разошлись сроком на один год: Генриха Степановича приняли на факультет лишь через год. Год ему пришлось проучиться в Московском государственном экономическом институте. В 1956 г., на год позже В. А. Лекторского, он окончил философский факультет. В 1961 г. он окончил аспирантуру по кафедре философии Московского института народного хозяйства им. Г. В. Плеханова, а в 1962 г. защитил кандидатскую диссертацию на тему «Категория диалектического противоречия в познании» (его научным руководителем был Б. Э. Быховский). В этом же году он был принят на должность младшего научного сотрудника в сектор диалектического материализма, в котором уже работал его друг, а затем (с 1969 г.) и заведующий этим сектором В. А. Лекторский. В этом секторе Г. С. Батищев проработал в должности старшего научного сотрудника до конца своей жизни. В 1963 г. на базе кандидатской диссертации в издательстве «Высшая школа» он издал монографию «Противоречие как категория диалектической логики». Монография вышла в серии «Материалы к лекциям по философии». Но ее концептуальный уровень был таков, что ее вполне можно было бы рекомендовать в качестве высшего образца разработки теории диалектики.

Важной вехой в философском творчестве Г. С. Батищева стала публикация им большой по объему (почти 5 авторских листов) статьи «Деятельностная сущность человека как философский принцип». Она вошла в изданную в 1969 г. в издательстве «Наука» книгу «Проблема человека в современной философии». С этого времени он стал работать над индивидуальной монографией, в которой намеревался развить идеи, изложенные в этой статье. Около 1980 г. он подготовил предварительный вариант, назвав его «Диалектика субстанциальности и субъектности в творчестве. Проблема творческого отношения человека к миру и к самому себе в свете диалектики “Капитала” Карла Маркса». Объем составлял 240 машинописных страниц через два интервала. Он ее не публиковал, но вскоре подготовил окончательный вариант, который назвал «Введение в диалектику творчества»[5], но по решению ученого совета Института философии монографии было дано название «Диалектика творчества». Кроме того, тот же ученый совет не рекомендовал рукопись к изданию в открытой печати, а рекомендовал ее лишь к депонированию. Это означало, что с нею можно было ознакомиться лишь в библиотеке ИНИОН АН СССР или же заказать ее копию. Но желающему это обходилось довольно накладно. Текст был напечатан через два интервала и составлял 548 страниц. Заботясь о будущих читателях, Генрих Степанович решил перепечатать рукопись через полтора интервала. Получилось 443 страницы. В таком виде она и была депонирована в ИНИОН АН СССР лишь в ноябре 1984 г. По настоянию В. А. Лекторского Г. С. Батищев подготовил докторскую диссертацию в форме доклада на тему «Диалектический характер творческого отношения человека к миру», которую защитил 26 декабря 1989 г., то есть за десять месяцев до кончины...

Генриху Степановичу Батищеву был присущ тот тип мышления, которое Μ. Μ. Бахтин называлучастныммышлением. Это — мышление-поступок, осуществляемый личностью «из себя, со своего единственного места». Напомним: согласно Бахтину, «жить из себя... значит быть из себя ответственно участным, утверждать свое нудительное действительное неалиби в бытии».[6]Именно такой была философская и внефилософская жизнь Г. С. Батищева. Он различал философию как деятельностьисследованияи философию какискание.В том случае когда работа в философии сведена к исследованию, человек-философ имеет и сохраняет определеннуюдистанциюпо отношению к предмету своего исследования и ставимым и решаемым в связи с ним задачам и проблемам. Исследовательская деятельность по самому своему понятиюпредметоцентрична.Человек-философ в процессе философского исследования и решения возникающих в нем задач и проблем может оставаться относительнонеизменным. Унего, конечно, изменяется профессиональная культура, могут меняться взгляды на что-то, но эти измененияне затрагиваютбытийственные, экзистенциальные его регистры. Он, говоря словами самого же Г. С. Батищева, «преимущественно занят в рабочее время пошивом понятийных одежд для других — сообразно требованиям спроса или заказа, но сам он способен быть весьма далеко в стороне от них: они внешни ему, и он не живет ими».[7]

В том же случае, когда работа в философии является исканием, она есть не только работа с проблемами, индуцированными предметным полем исследования, но есть одновременно — и даже прежде всего — работа философанад самим собой,решение проблем, связанных с собственным мировоззренчески-мироотношенческим самоопределением и духовным самообретением. Здесь философия как всего лишь «любовь к Мудрости» (φιλο-σοφία) приближается и почти совпадает с действительной Мудростью (σοφία). Мудрость же есть гармония образа мысли и образа жизни на началах Истины, Добра, Красоты, Святости (в широком, а не только узкорелигиозном смысле). В этой связи философия-искание есть не просто любовь, влечение, но действенно претворяемыйПутьк Мудрости. Для философии-искания совершенноне обязательнафиксация результатов работы философа в виде специальных текстов. И потому не случайно Сократа, не написавшего ни одного трактата, «можно, — по словам К. Маркса, — назвать олицетворением философии...»[8].

Для философии-исследования же опредмечивание результатов исследования в произведениях, текстахнепременно.Разумеется, искание тоже может получать произведенческую форму выражения. Стало быть, дело не в самих по себе произведениях. Дело вприоритетах.Нужно различать — по крайней мере для самого философа —уровни работы:первичный уровень работы над собой и вторичный уровень решения внешнепредметных проблем. И если оба эти уровня присутствуют в работе философа, то они присутствуют и в его произведениях.

Бросим теперь беглый взгляд на философию XX столетия. Много ли мы найдем философов, для которых философия была прежде всего исканием, а не просто профессиональным исследованием? Вряд ли, а Генрих Степанович Батищев именно таким и был. (В скобках отметим, что философия как исследование не есть самая низшая форма философии. Но здесь не место уделять этому внимание[9]).

Философ-искатель отличается от философа-исследователя еще и тем, что его собственные личностные бытийственные уровни более тесно взаимоувязаны и взаимообусловлены, чем у последнего. Поэтому для него искание себя, себя-выработка осуществляется отнюдьне тольков границах философской работы, но также надо-инад-философскихуровнях. С Г. С. Батищевым именно так и обстояло. И чем дальше он продвигался по своему жизненному Пути, тем более явственно на собственно философской работе сказывалось влияние над-философского, душевно-духовного уровня. Но об этом мы скажем позже, а пока попытаемся все-таки оставатьсявнутрисферыфилософскойработы Г. С. Батищева.

Центральной темой и проблемой, фокусом философской работы Г. С. Батищева, которой он посвятил свою жизнь, была тема и проблемачеловеческого бытия в Миревообще,творчествакак способа такого бытия в ее онтологических, гносеологических, антропологических и аксиологических аспектах и измерениях — в особенности. Тематика творчества для Г. С. Батищева с самого начала артикулировалась в форме двух основных тем: во-первых, это тема, связанная с теорией диалектики, ее сущностью и ее категориями (прежде всего и главным образом с категориейпротиворечия);во-вторых, это тема, связанная с сущностью человека, способом его бытия в мире и превратными формами существования этой сущности (прежде всего сотчуждением). Нечего и говорить, что большинство тех, кто специально занимался разработкой теории диалектики (за исключением, может быть, Э. В. Ильенкова) не только не ставили и не решали в связи с этой разработкой проблему человека и творчества, но и не осознавали необходимости сопряжения этих двух казавшихся им чужеродными проблемных областей философии. Сфера диалектики принималась большинством как некое бессубъектное, анонимное царство, где «действующими лицами» выступают сами по себе категории и «законы» диалектики.

В то же время тема и проблема творчества ставилась и решалась Г. С. Батищевым не только в однозначно-эксплицитной форме, но и в формах, на первый взгляд отличных от нее. Отсюда — то многообразие и, на неискушенный взгляд, пестрота тематики опубликованных работ Г. С. Батищева. На деле же все они глубинно взаимоувязаны. Все они являются аспектами (а во временном плане — ступенями) решения все той же проблемы человеческого творчества.

Философская истина, взятая как процесс, есть, по определению Г. С. Батищева, «синтез положительного и критического моментов буквально в каждой точке своего движения»[10], а для философскогоисканияжизнь истины не может быть безотносительной к жизни-в-истине; они неотделимы. Поэтому критичность здесь имеет два вектора: на предмет и на самого себя. Это и есть подлинная ре-флексия.

Проблему творчества Г. С. Батищев решалтворческиже (да по-иному она не может быть не только решена, но и поставлена). Его работа в философии была постояннымтрансцендированием.Но это было трансцендирование отнюдь не в пределах только одной, избранной раз навсегда мировоззренческой парадигмы. Так обстоит у большинства, даже у великих, философов. Взять хотя бы Г. В. Ф. Гегеля или Э. Гуссерля, Μ. Μ. Бахтина или Э. В. Ильенкова... Изменения и развитие у них происходят, но выходаза пределыоднажды принятого масштаба —нет.Г. С. Батищев трансцендировал не только малые, но и большие, то естьмировоззренческие,парадигмы. Но преодолевал он их и оставлял позади не раньше, чем понимал их границы и ограниченность. Ведь будучи в первую очередь не исследователем, а искателем, он «отдавался полностью тому, что на том или ином этапе жизни ему представлялось истиной»[11]Он не просто ориентировался на принятую парадигму, нопроживалее всем своим существом. Кризис принятой парадигмы был для него в этой связи отнюдь не только гносеологически-методологическим и даже не только мировоззренческим, но также имироотношенческим,бытийственным, экзистенциальным кризисом. Поэтому такой кризис всякий раз являлся для него личностной жизненной драмой.

С начала 70-х годов Г. С. Батищев знакомится с учением Агни-Йоги (Живой Этики), а в 1977 г. принимает христианство в его православном варианте (при крещении принимает имя Иоанн). До начала 80-х г. все это еще почти никак не сказывается в публикуемых им работах. Но долго это продолжаться не могло: Г. С. Батищев был не такой человек. Однако в условиях атеистического климата об этом невозможно было говорить в полный голос или писать «прямым текстом». И Г. С. Батищев прибегал к разного рода намекам, аллюзиям, иносказаниям и т. п., изобретал новую, подчас неуклюжую терминологию. Это была по своей сути примерно та же ситуация, о которой (разумеется, по иному поводу) писал К. Маркс: «Дух говорил непонятным, мистическим языком, ибо нельзя... было говорить в понятных словах о том, понимание чего запрещалось».[12]Так, например, термин «глубинное общение» — это «кодовое» наименованиерелигиозного отношения.Г. С. Батищев пишет о глубинном общении:«Чтобы его понять, надо в него реально вступить,действительно, поступочновойти внутрь негокак в (Nota bene! —А. X.)особенное междусубъектное отношение...»[13]Именно в этой «особенности» и кроется суть. Но речь у Г. С. Батищева в 1980-е г. идет не вообще о религиозном отношении и не о всяком религиозном отношении, а о христианском (православном) его варианте. А поскольку православие естьтеистическаярелигия, постольку необходимо было говорить и писать оБоге.Но как? К примеру, Н. А. Бердяев мог спокойно писать о том, что человек «раскрывает себя для Бога и тем продолжает миротворение», что «человек — соучастник в Божьем деле творческой победы над ничто»[14]У Г. С. Батищева такой возможности не было. И он изобретает весьма странную вербальную конструкцию «беспредельная объективная диалектика Универсума». Это и есть «кодовое» наименование Бога[15]в данный период. И, пользуясь этим наименованием, он вынужден был выражать свои мысли примерно так: «Человек призван не замыкаться на себе самом, подчиняя и покоряя Вселенную, но быть объективносамокритичнымсоработником объективной диалектики Вселенной во всех ее неисчерпаемо богатых возможностях и перспективах»[16]Поэтому В. А. Лекторский абсолютно прав, говоря: «Не зная о религиозности Г. С. Батищева, просто нельзя понять многих его идей этого времени»[17]

Конечно, есть исугуборелигиозный план жизнедеятельности Г. С. Батищева. Но есть и относительно самостоятельный философский ее план. «И философия, и религия, — пишет В. Н. Шердаков, — определяли его миро- и жизнепонимание, его поведение, образ жизни»[18]Мы беремся размышлять лишьо философииГ. С. Батищева. Поэтому именно его философия и станет предметом анализа в последующих разделах.

Г. С. Батищев выделял три типа задач по степени их сложности, с которыми может встречаться человек: 1 ) задачи с достаточной логикой, 2) задачи с недостаточной логикой и 3) задачи с недостаточным субъектом[19]С первым типом встречается и имеет дело большинство людей; со вторым — не очень многие, так как они уже требуют доли творческого к ним подхода; с третьим же сталкиваются, а тем болеерешаютих уже совсем немногие. Ведь для их решения человеку требуется дорастить себя до их уровня, стать (подчас принципиально)инаковымсубъектом. Г. С. Батищев встретился с такого рода задачей в начале, а затем в середине 70-х годов и разрешил ее, измениввсегосебя: и образ мыслей, и образ жизни.

Он, как уже сказано, различал философию как исследование и философию как искание. Именно последняя требует всецело творческого отношения к миру и к самому себе. И он был подлиннымискателем-творцом.«Вся жизнь Генриха Степановича, — очень точно констатирует В. А. Лекторский, — была постоянным исканием, которое не прекращалось до самой смерти»[20]С полной ответственностью можно утверждать, что вся философская (и шире — вообще душевно-духовная) жизнь Генриха Степановича Батищева, говоря его же словами, «это — столь же открытый путь, сколь и непрестанное открытие пути, его творческое пролагание»[21]В своем движении от парадигмы к парадигме он отдавал себе полный самоотчет. Сам он рассматривал и расценивал свой жизненно-философский путь как движение отсубстанциализма(то есть такой философско-мировоззренческой позиции, при которой абсолютизируетсясубстанцияв ущерб субъекту) канти-субстанциализму(то есть прямо противоположной философско-мировоззренческой позиции, при которой возвеличиваетсясубъектв противовес субстанции), и преодолев односторонности как того, так и другого, — к принятию и утверждению новой философско-мировоззренческой позиции, которую он определял по-разному: как не-субстанциалистскую, как не-антропоцентристскую, как позициюмеждусубъектностииполифонирования.

Сам он так говорил о своем Пути: «Мои искания и проблемы для меня, и правда, явились мучительно пережитой драмой, ибо я действительно пережил и выстрадал как субстанциализм, так и анти-субстанциализм. Для меня явилось не отвлеченной, а всежизненной, судьбической проблемой, что в логике субстанциализма (всякого!) онтологическая междусубъектность, а вследствие этого и онтологическая субъектность каждого подвергается снижению и разрушению, дезонтологизации и обращению в эфемерную фикцию или служебную функцию. Не было возможности честно избежать ущерба междусубъектности, ее “снятия” ради честного утверждения субъект-объектного отношения. Для меня явилось не меньшей судьбической проблемой также и то, что в логике анти-субстанциализма (опять же всякого!), наоборот, многое из того, что надо мужественно встретить не просто на объектно-вещном уровне, но и на произведенческом, на аксиологическом — сугубо предметно, объективно-эпически, увы, подвергается ущербному псевдоприятию, снижению, тоже “снятию” Не было возможности честно избежать развенчания тех объективных смыслов, которые должно чтить, утверждая честно и последовательно суверенность субъекта-человека через “снятие” всего остального. Обе концептуальные позиции-тенденции были пережиты и изжиты как две формы гео- и антропоцентризма. Выход был: путемснятия самой логики снятия —к логике глубинного общения, междусубъектной со-причастности, полифонирования»[22]

Соответствует ли действительности изображенная им картина? Не станем выносить суждение заранее. Примем данную периодизацию за точку отсчета и проанализируем каждый из этих этапов. Надеемся, анализ позволит установить истину. При этом будем именовать их нейтрально:первыйпериод,второйпериод,третийпериод. Но прежде чем двигаться дальше, следует указать на два обстоятельства. Во-первых, нельзя однозначно судить о времени появления конкретных идей того или иного философа на основании времени появления их в печати. Часто тут не бывает совпадений. Поэтому, если судить по печатным работам, может сложиться впечатление, что Г. С. Батищев впервые подверг критике субстанциализм лишь в 1971 г., то есть после знаменитой статьи «Деятельностная сущность человека как философский принцип» (опубликована в 1969 г.), которую он расценивал как манифестацию анти-субстанциализма. Но публикации чаще всего подчиняются иной логике, чем идеи. К тому же Г. С. Батищев многие свои идеи (особенно в период 70-х — начала 80-х годов) вообще не публиковал в виде текстов, а лишь излагал их в многочисленных выступлениях и лекциях (чаще всего даже не в среде профессиональных философов). Во-вторых, философ, как правило, переходит от одной позиции к другой не, так сказать, по всему фронту решаемой им проблематики: при решении одних проблем он может исходить из новой позиции, а при решении других — неявно для себя — еще из прежней. Так, как представляется, обстояло дело и с Генрихом Степановичем.

А теперь последуем тем путем, каким он восходил в Философии. При этом подчеркнем одну особенность нашего изложения. В нем очень много цитат из работ Г. С. Батищева. Это объясняется тем, что очень многие из этих работ опубликованы либо в составе периодических изданий, либо же в сборниках, вышедших крайне ограниченным тиражом и даже при жизни философа доступных лишь очень узкому кругу читателей, а к нынешнему времени и вовсе ставших раритетами.