Вопрос о правописании прилагательных в свете оппозиции русского и церковнославянского

В приказном языке прилагательные в именительном падеже множественного числа имели обычно окончания -е и -я без различения родов (ср.: Пеннингтон, 1980, с. 251, 253); такое правописание принято было и в русской гражданской орфографии до 1733 г. См. об этом — со ссылкой на приказную традицию — у Тредиаковского в статье о правописании прилагательных 1755 г. (Пекарский, 1865, с. 108) и в «Разговоре … об ортографии» 1748 г. (Тредиаковский, 1748, с. 97, 292-293, 331-332, 339; Тредиаковский, III, с. 62, 198, 225, 230), а также у Ломоносова в примечаниях на предложения Тредиаковского 1746 г. (Сухомлинов, IV, с. 2; Ломоносов, VII, с. 84); несколько иначе пишет об этом Тредиаковский в первой статье о прилагательных 1746 г. (Вомперский, 1968, с. 88; Сухомлинов, IV, примеч., с. 19), но под влиянием возражений Ломоносова он изменил свою формулировку. Такое правописание определено и в краткой грамматике Адодурова 1731 г., т. е. окончания -е и -я употребляются как вариантные для всех трех родов (Адодуров, 1731, с. 29-30). Ломоносов в своей грамматике 1755 г. (в §§116 и 161) также допускает возможность подобной орфографии (Сухомлинов, IV, с. 53, 78-80; Ломоносов, VII, с. 430-431, 452-454); между тем, Сумароков в статьях «К типографским наборщикам» (1759 г.), «О правописании» (1768-1771 гг.) и «Примечание о правописании» (не ранее 1773 г.) даже настаивает на правописании такого рода, признавая единственно возможным только окончание -я для всех трех родов (Сумароков, VI, с. 309; Сумароков, X, с. 29-30; Сумароков, X, с. 42); впрочем, в статье «О стопосложении» (не ранее 1771 г.) он дает вариантную форму окончания -и или -я, общего для всех родов (Сумароков, X, с. 75).

Таким образом, правописание прилагательных, вводимое правилами 1733 г., предписывающими окончание -е в мужском роде, окончание -я в женском и среднем, на формальном уровне (в плане выражения) совпадает с нормами приказного языка; однако в плане содержания вводится противопоставление по роду — противопоставляется мужской и немужской род, и употребление окончания -е и -я распределяется в соответствии с этим противопоставлением.

Правописание прилагательных, предлагаемое Тредиаковским — в статьях 1746 г. (см.: Вомперский, 1968; Сухомлинов, IV, примеч., с. 3-26) и 1755 г. (см.: Пекарский, 1865), специально посвященных данному вопросу, а также в «Разговоре … об ортографии» 1748 г. (Тредиаковский, 1748, с. 95-97, 292-312, 331-340; Тредиаковский, III, с. 61-62, 197-212; 224-225, 230), — вообще говоря, отличается от церковнославянского: так, если в церковнославянском различаются формыдобріи(мужской род),добрыя(женский род),добрая(средний род), то Тредиаковский предлагает писатьдобрый(мужской род),добрые(женский род),добрыя(средний род)[575]. Тем не менее, по сравнению с правилами 1733 г. это правописание закономерно воспринимается как славянизированное[576]. В самом деле, в плане содержания, т. е. на категориальном уровне, правописание Тредиаковского однозначно коррелирует с церковнославянским — в обоих случаях различаются все три рода. Между тем, в плане выражения, т. е. на чисто формальном уровне, рассматривающем самый инвентарь морфологических показателей, новым в правописании Тредиаковского является окончание -и, которое не соответствует репертуару русских окончаний (-е и -я) и в то же время непосредственно соответствует церковнославянскому окончанию с тем же значением: если окончание -е, отсутствующее в церковнославянском, является специфически русским[577], то окончание -и, напротив, является специфически церковнославянским[578](между тем, окончание -я нейтрально в этом отношении, соответствуя и русскому, и церковнославянскому набору показателей). Естественно, что именно окончание -и оказывается наиболее значимым моментом в правилах Тредиаковского, которое определяет восприятие его правописания. На этом окончании и сосредоточивают свою критику противники Тредиаковского (в частности, Ломоносовв «Примечаниях на предложение [Тредиаковского] о множественном окончании прилагательных имен», в §119 «Российской грамматики» и, наконец, в стихотворении «Искусные певцы…»).

Таким образом, вопрос о правописании прилагательных получает принципиальное значение, выступая как признак языковой ориентации (в рамках оппозиции: церковнославянское — русское). Во всяком случае именно так воспринимал эту проблему Тредиаковский. Чрезвычайно характерно в этом смысле доношение Тредиаковского в Академию наук от 28 сентября 1758 г., где Тредиаковский объясняет, почему он перестал ходить в Академию: «ненавидимый в лице, — говорит о себе Тредиаковский, — презираемый в словах, уничтожаемый в делах, охуждаемый в искусстве, прободаемый сатирическими рогами, изображаемый чудовищем, еще и во нравах (что сего безсовеснее?) оглашаемый, всеж то или по злобе, или по ухищрению, или по чаянию от того пользы, или наконец его собственной потребности, чтоб употребляющаго меня праведно и с твердым основанием (и), в окончаниях прилагательных множественных мужеских целых, всемерно низвергнуть в пропасть безславия, всеконечно уже изнемог я в силах к бодрствованию: чего ради и настала мне нужда уединиться» (Пекарский, 1866, с. 179; Пекарский, II, с. 208-209). Итак, Тредиаковский считает свое правописание одной из основных своих заслуг и, вместе с тем, видит в нем одну из главных причин тех преследований, которым ему приходится подвергаться.