1805 года

Ноября дня

Санктпетербургъ

Его

Превосходительству

Господину Тайному Советнику,

Сенатору,

Товарищу Министра

народнаго просвѣщенія

Императорскаго Московскаго университета

Попечителю

и

Разныхъ орденовъ

Кавалеру,

Михаилу Никитичу

МУРАВЬЕВУ,

Милостивому Государю

Съ истинными чувствованіями признательности, глубокопочитанія и преданности посвящаетъ Семенъ Бобровъ

Utile dulci… Ног. -

- И нынѣ, кромѣ прехожденія [т. е. преселенія], а паче отъ неразсудныхъ и не хранящихъ чести народа и языка своего безъ нужды отъ самохвальства чужие слова, да иногда и неправо вносятъ, мня, яко бы тѣмъ свой языкъ украшаютъ. -

Татищевъ в ист. Росс. Гл. 31, стр. 390.

- Самохвалы вредъ въ языкѣ наносятъ, мня странными рѣченіи ихъ разговоры и письма украсить, что токмо въ голову придетъ и тѣмъ… в недоумѣніе или странное мнѣніе приводятъ.

Тамъ же стр. 494

Слова еще въ первой половинѣ прошедшаго столѣтія съ жалобою на порчу языка сказаны.[898]

Дѣствіе произходитъ между Галлоруссомъ, Бонномъ, Ломоносовымъ и Меркуріемъ на той сторонѣ рѣки Стикса[899]

Въ прежніе времена смѣшеніе народовъ и ихъ языковъ бывало по случаю преселеній, или завоеваній; тогда имъ необходимо надобно было вступить въ нѣкоторое родство съ инокровными жителями какъ по образу слова, такъ и по образу чувствованій. Во времена Рюрика чрезъ преселеніе Варяговъ въ Новогородскую область сіе легко могло статься. Но нынѣ таковое смѣшеніе произходитъ со всѣмъ иначе. Безъ всякаго преселенія, безъ всякаго завоеванія, и безъ всякой нужды Гальская стать, обычай и наряды вкрадываются даже и въ руской языкъ, такъ что на коренной и существенной образъ нашего слова[900] как будто наложено запрещение или амбарго[901], и видно, что безъ боя трудно будетъ намъ отъ себя выпроводить сихъ гостей. Что я говорю! — Не только Вельшския поговорки[902], но и нѣкоторые умствованія, которые, правду сказать, не очень, … подобно выходцамъ, кажется, пріѣхали токмо препроводить время, или погостить подъ рускимъ небомъ; а вмѣсто того они уже вздумали совершенно водвориться. — Лестное сближеніе и родство! — Изъ сей то смѣси языка родились не давно полуроссы и полугаллы, или однимъ именемъ назвать, Галлоруссы[903]. Число ихъ въ нашемъ отечествѣ нынѣ довольно; но никто изъ нихъ по образу мыслей и разговоровъ не заслужилъ такого общаго вниманія, какъ сей избранный мною теперь рыцаремъ произшествія. Онъ напоенъ бывъ чрезъ мѣру Гальскимъ духомъ, старался влить его и въ самые чувства соотечественниковъ, старался влить и въ самый образъ ихъ слова. Мнимый блескъ его ослѣпилъ многихъ слабодушныхъ; но къ щастію и радости истинныхъ любителей всякаго отечественнаго блага вдругъ онъ преселился на другой берегъ Стикса[904]. Испивъ воды изъ рѣки Забвенія, забываетъ все прошедшее, но не забываетъ токмо любимыхъ своихъ выраженій. Въ такомъ мрачномъ состояніи будучи по выходѣ изъ Хароновой лодки, на конецъ какъ бы пробужается, собираетъ въ памяти все прежнее, изумляется отъ настоящаго[905], оглядываеть всѣ предметы, страшится, — ободряется, изъявляетъ удивленіе свое въ полурускихъ словахъ, и между тѣмъ видитъ нѣкоторыя тѣни старыхъ рускихъ. Одна изъ нихъ ходитъ съ важнымъ видомъ; Меркурій подлѣ нее. — «Какая странность[906]? — сказалъ онъ; — Гдѣ я теперь? откуда и куда меня занесло? а! — къ старымъ рускимъ! — я не на хорошей ногѣ[907], — такъ; — я вижу сѣдаго бородача съ какимъ то свиткомъ и сквозными гуслями[908]! — Не это ли Филомела Рюриковыхъ, или Олеговыхъ дней[909]? — Повидаться съ нимъ. — [узнаетъ его] Здравствуй, старина! — возможно ли? — Я лично честь имѣю видѣть здѣсь Бояна, котораго в Россіи не давно и по слуху узнали! — на какой ты здѣсь ногѣ[910]? не ретушируешь[911] ли старыя свои погудки?…»

* * *

Такова была первая встрѣча и привѣтствіе Галлорусскаго переселенца. Боянъ сколь ни извѣстенъ былъ около девятаго или десятаго вѣка въ древней Россіи, такъ какъ и всѣ одноплеменные съ нимъ Скандинавские Барды; но имя его подлинно еще недавно открыто. — При переправѣ Галлорусса чрезъ Стиксъ онъ спокойно прохаживался по берегу; но увидя его приближающагося, съ нѣкоторымъ удивленіемъ говоритъ про себя: — Кто бы это такой былъ? — Не одноземецъ ли, не потомокъ ли мой? — нѣтъ; — онъ нимало не сходствуетъ съ моими современными; надобно полагать, что онъ и говоритъ на иномъ языкѣ. — [къ нему] Добро пожаловать, дорогой гость! благодарю за привѣтствіе твое, могу ли вопросить, коея ты страны? твоя одежда, поступь и чуждое мнѣ[912] нарѣчіе показываютъ тебя иноплеменникомъ; не изъ Далмаціи ли? или изъ Истріи, или изъ Вандаліи?

Галлоруссъ

Какъ иноплеменникомъ? — Какъ изъ Вандаліи? [ей сторону] ахъ[913]! какъ это всё пахнетъ стариной[914]? — даже не сносно; — будто мой языкъ чужой ему! — [къ нему] не ужь ли ты не видишь во мнѣ россіянина? Знаешь ли, что нынѣ у насъ всё[915]перемѣнившись[916]? — Я тебѣ разскажу: — на мѣсто неуклюжаго вашего платья, вашихъ жупановъ носятъ послѣдней моды фраки, какъ видишь на мнѣ; — прическа на головѣ славная[917]а Іа Тііе[918], — бороды брѣютъ; — старыхъ упрямцовъ обычаи брошены; всѣ ихныя морщины разправлены; — ихная грубость, ихная[919]серыозностъ, или по вашему степенность[920], как ветхія и поношеныя вещи, презрѣны; нынѣ все моложе, все освѣженнѣе, все улыбается; — чувства утонченнѣе[921]; — языкъ руской очищеннѣе[922]; кисть нашихъ Авторовъ[923] не по прежнему сентиментальнѣе[924], живѣе, рѣзвѣе; вотъ какая во всемъ реформировка [925]! по чести скажу: прежняя Россія была подлинно покрывшись[926] какимъ то ночнымъ мерцаніемъ; все было тогда заблудительно[927], не развязано[928], не выяснено; а нынѣ, — ты видишь и судишь по мнѣ, — вездѣ ужь разсвѣтавши[929]; — однимъ словомъ, все въ своей тарелкѣ[930][931][932].

Праведное небо[933]! что я слышу? — какой язык? — [обратясь къ нему] Государь мой! не уже ли нынѣ въ Россіи всѣ изъясняютъ мысли свои такъ, какъ ты? — Естли бы ты не предувѣдомилъ о себѣ: то ей! ей! не зналъ бы я, что ты россіянинъ, потомокъ Славянъ и мой единоземецъ. — Горе языку! — Лучше подлинно со всѣмъ забыть его, и употреблять чужестранный, нежели говорить на немъ такимъ образомъ, какъ ты. Я видался съ Богомило^м [934], Іакимомъ, Несторомъ, Могилою, Тупталомъ[935], Прокоповичемъ, Яворскимъ, Кантемиромъ, Ломоносовымъ, и со всѣми ими говорилъ; но бесѣда всѣхъ сихъ вѣтій, списателей и пѣвцовъ не такова, какъ твоя. — Правда; — и въ ихъ языкѣ ощутилъ я многую перемѣну, но безъ преступленія предѣловъ, и въ немъ не забыты основанія древняго слова[936].

Галлоруссъ.

Ты меня еще не можешь разумѣть, Г. Боянъ, надобно, что бъ[937] ты перевоспиталъ, и перечистилъ себя, чтобъ[938] меня понимать. Брось лучше эту старинную галиматью[939]. ахъ[940]! — ты бы[941] весьма щастливъ былъ, чтобъ[942] учиться въ нашихъ пансіонахъ[943]; а естли бъ при томъ узналъ всѣ наши этикеты[944]·, и естли бъ, такъ сказать, ты былъ нарядясь[945] подобно намъ; то бы ей! во всемъ былъ развязаннѣе[946]; то бы многіе были[947] тобою плѣняющіеся[948]. — На вѣрное въ твои времена не было такихъ училищь, не было и утонченнаго вкуса[949]', а безъ вкуса можно ли писать, говорить, и блистать[950] въ жизни? Когда бы льзя было, что бъ[951] ты опять возвратился на землю; то бы россіянъ застала играть[952] славную ролъ[953] ^— не по прежнему. Герои дерутся бойко, а поэты поютъ браво[954], — не всѣ правда, но не такъ, какъ твоихъ временъ виршесплетатели похожіе, какъ видно, на ханжей, или слѣпыхъ старцовъ бродящихъ по Украинскимъ ярморкамъ[955]. — Ну! сыграй на пробу что нибудь на своихъ гусляхъ! и я наиболѣе[956] въ себѣ увѣренъ буду.

Меркурій.

Ты опять, братъ, сталъ видно по прежнему умничать, и чуху городить[957], да еще заставляешь старика играть. Пора тебѣ къ Велыискимъ красавицамъ, вѣдьмамъ[958]! Тамъ наслушаешься пѣсней[959]; пора, пора!

Боянъ

Не возбрани, сынъ Перуна[960]! [съ негодованіемъ Галлоруссу] Какое пустословіе? — Галлоруссъ! Какъ ты ни странно, какъ ни смѣшно говоришь; но я сквозь сумятицу твоихъ словъ понимаю твою цѣль, и чувствую, что ты бы очень радъ былъ наставленіями своими развратить образъ чувствъ и словъ моихъ. Но тщетно. Вижу, что скромность тебѣ со всѣмъ чужда; ты съ чрезмѣрностію и неистовствомъ спѣшишь предо мною хвалиться собою; — безстыдное рвеніе! — конечно: въ мои времена не было вашихъ такъ называемыхъ пансіоновъ[961], где, сказываютъ, руская сорока прибавляетъ себѣ чужей пестроты, бѣснуется, и какъ бы хмѣлѣетъ отъ нѣкіихъ Секванскихъ[962] паровъ, становится болтливѣе и щекотливѣе, забываетъ родное, и на конецъ — себя не узнаетъ. Въ моемъ вѣкѣ болѣе Природа была училище^м; но за то чада ея умѣли выспрашивать у нее, какъ у чадолюбивой Матери, преизящныя тайны[963], и ими пользоваться. Наши Пѣвцы почитали также долгомъ слѣдовать на брань за своими витязями и храбрыми князьями, видѣть собственными очами ратные ихъ подвиги, воспѣвать при ихъ торжествахъ, или пиршествахъ, словомъ: быть душею всѣхъ ихъ празднествъ и увеселеній, каковой чести едва ли ваши пѣвцы удостоиваются! — Тогда военная труба была ихъ языкомъ; мужественное велерѣчіе, котораго въ новыхъ писаніяхъ, говорятъ, мало уже находится, сопровождало ихъ пѣсни; любезная простота вдыхаемая природою была ихъ управляющею душею; — вотъ былъ нашь вкусъ, и кажется, довлѣлъ нашему пѣснопѣнію[964]. Всѣ тѣ Древніе Пѣвцы, которые не столь[965] къ большому свѣту[966], сколь[967] къ природѣ ближе были, чрезъ сіе одно учинились дивными и очаровательными[968]. Знай, что Омиръ, Оссіянъ[969], Боянъ и Природа всегда были между собою друзья!

Галлоруссъ

Да вѣдь и мы, Г. Боянъ, не прочь отъ природы; она также водитъ нашею кистію; да разница во вкусѣ.

Боянъ

Великая разница; — въ новыхъ книгахъ вездѣ либо ложная блистательность[970], непомѣрная пестрота, напыщеніе, и нѣкая при томъ ухищренная гибкость пера, либо на противъ излишняя разнѣженность, — притворная какая то чувствительность, влюбчивость, слезливость, страшливость — даже до обмороковъ. — Не спорю, что писать страстнымъ слогомъ, или по вашему, — патетически[971] очень похвально, особливо, когда самъ писатель чувствуетъ силу и достоинство предмета; но всему свое мѣсто и время. — Шествіе по стезямъ природы хотя бъ и не ограничивалось правилами искуства; но тогда и самое заблужденіе не безъ пріятности. Я испыталъ сіе. И такъ что мнѣ нужды въ вашихъ пансіонахъ, въ вашихъ этикетахъ, или ученіи въ большомъ свѣтѣ[972]? Мнѣ всегда пріятнѣе и полезнѣе было играть на лонѣ великой матери моей, нежели на шагъ отъ нее отступить, и своевольствовать. Довольно того, что я писалъ, и пѣлъ подъ однимъ ея руководствомъ, — и такимъ же образомъ жилъ. — Меркурій! Пусть онъ докончитъ рѣчь свою! Это для меня, да и для тебя, думаю, также, ново и забавно.

Меркурій

Ну, Галлорусъ, мѣли! — а то скоро, скоро въ объятія твоихъ подругъ, — Вельшскихъ фурий[973]!…

Галлоруссъ

Что ты, Боянъ, толкуешь? Возьми только трудъ прочесть что-нибудь! — ты тогда увидишь…

Боянъ

Избав[974] меня Τορъ отъ сей тягости! — Когда я мало понимаю тебя: то кольми паче на бумагѣ писателей твоихъ временъ; въ нихъ, думаю, еще больше мудрости. Но ты, Г. Галлоруссъ, и Самъ, видно изъ числа ихъ.

Галлоруссъ

Конечно; — и жалѣю до безконечности[975], что я не способенъ переспорить, и убѣдить теперь тебя въ моихъ началахъ. Ты, старикъ, кажется, весьма увѣренъ о себѣ, и очень упрямъ, чтобъ[976] оставить[977] закоренѣлыя[978] свои пустяки[979], и чтобъ подлинно увидѣть свѣтъ. Надобно, чтобъ теперь между нами былъ кто нибудь третій, которой бы рѣшилъ, кто лучше; — ваши, или наши? — безъ того же коса на камень. — Ахъ, старовѣры, старовѣры! -

Боянъ

А я думаю, и увѣренъ, что ты наполни тощій свой черепъ Секванскими парами не хочешь, да и конечно не можешь увидѣть истиннаго свѣта; это непремѣнный жребій нововѣровъ[980], галлизированныхъ несѣкомыхъ[981], изчадій отечества[982]. Нещастная тѣнь! Ты трогаешь честь моихъ добрыхъ современниковъ, и побуждаешь отвѣчать тебѣ равною мѣрою. Ты безпокойнаго, вижу, духа; и такъ естли теперь уже до того дошло, что нуженъ для тебя посредникъ: то призови безпристрастнаго и знающаго какъ обычай, и языкъ моего вѣка, такъ и твоихъ временъ мудрованія!

Галлоруссъ

Всего лучше автора первой половины осьмнатцатаго вѣка; — слышишь ли, старикъ? — но кого жь? — Прокоповича! — нѣтъ, онъ, говорятъ, съ лишкомъ славянируетъ[983]; — Кантемира! — то же. — Всего складнѣе Ломоносова[984]', это феноменъ[985]нашихъ временъ; слышишь ли? Онъ много начитанъ[986] въ старыхъ и новыхъ книгахъ, и довольно силенъ, чтобъ[987] рѣшить насъ. Въ немъ кромѣ того найдешь[988] француза и нѣмца, латыньщика и грека; онъ химикъ, физикъ, ораторъ, поэтъ, и всё… Онъ то будетъ судьею стоящимъ на средней точкѣ[989] между древностію и новостію рускаго просвѣщенія. Этотъ славной человѣкъ[990] много трудовъ положилъ; за то теперь отдыхаетъ; при мнѣ еще Музы унесли его въ Елисейскія бесѣдки[991], и говорятъ, ему здѣлали постѣль[992] для вѣчнаго спокойствія, а можетъ быть также произвели его здѣсь въ судьи всѣхъ рускихъ авторовъ. О! Естли такъ; вѣрно онъ не смѣетъ опрокинуться на меня[993]; я буду правъ въ моихъ бютахъ[994], и дѣло выиграю. — Попросить Меркурія, чтобъ онъ пригласилъ его сюда! — Эй, Г. Меркурій! Здѣлай, чтобъ[995] пришелъ сюда Ломонос…

Меркурій съ хохотаньемъ прерываетъ его:

Ха, ха, ха! — Онъ мнѣ ужь и повелѣніе даетъ, да еще французскимъ манеромъ[996]! — право, ты, забавенъ, Г. Красномѣля; — не думаешь ли по дару слова своего заступить мое мѣсто? нѣтъ, пріятель, не доросъ еще; — ну! какого ты спрашиваешь судью? мнѣ послышалось, Миноса; да я и безъ спросу сей часъ отведу тебя къ нему; онъ знаетъ, куда тебя приговорить.

Галлоруссъ

Ахъ, Меркурій! Повремени не много! Намъ надобенъ Ломоносовъ, а не Миносъ. Здѣлай только, чтобъ[997]онъ пришелъ сюда, и разсудилъ меня съ Бояномъ! Мы положили его быть[998] нашимъ судьею.

Боянъ

Божественный вѣстникъ! пусть сей юноша самъ себѣ приготовитъ должное истязаніе! Онъ съ лишкомъ рьянъ. Я не уповаю, чтобы Ломоносовъ, какъ истинный судья, услыша столь странное Галлобѣсіе[999], поставилъ его одесную[1000]. Сказываютъ, что онъ часто прогуливается съ священнѣйшими тѣнями, слушаетъ бесѣды Омара, Исіода[1001], Пиндара, Анакреона, Демосфена, Цицерона, Виргилія, и ему также внимаютъ вмѣстѣ съ ними Малербъ, Жанъ-Батистъ Руссо, и Гинтеръ[1002]. Теперь онъ безъ сумнѣнія съ ними; пригласи сего знаменитаго мужа[1003]!

Меркурій

А! — развѣ для того, чтобъ приготовить Галлобѣса[1004] къ тому воздаянію, какое опредѣлено будетъ остроумным Холмогорцемъ! Я знаю его; онъ не проронитъ, что надобно[1005]; а послѣ я…

Сказавъ сіе, Меркурій летитъ, и тотчасъ возвращается съ Ломоносовымъ, который подходя, вдругъ слышитъ неожидаемую гармонію, приходитъ въ восхищеніе, и останавливается. — Боянъ между тѣмъ по усмотрѣніи Ломоносова взявъ арфу[1006], играетъ тор жественную пѣснь, какую онъ нѣкогда возглашалъ при срѣтеніи Рюрика изъ Галліи возвращавшагося; а Галлоруссъ приходитъ въ крайнее изумленіе[1007], отскакиваетъ шаговъ на пять, и хранить молчаніе.

Галлоруссъ про себя:

Я не ожидал этаго; — Онъ еще замысловатъ; изрядно выигрываетъ[1008]. — Вот и Ломоносовъ! Онъ что то хочетъ говорить; — не обо мнѣ ли? -

Ломоносовъ

Какое слышу божественное согласіе[1009]? Сія стройная и очаровательная пѣснь[1010] выше человѣческой; это пѣснь какого нибудь пророка! — Но кому я нужен здѣсь? для какой разправы? скажите мнѣ, друзья мои! — А! — Ты здѣсь, почтенный Боянъ! — съ кѣмъ занимаешься разговоромъ? — не напрасно ли я призванъ сюда? — Ты самъ столько знаменитъ и совершенъ, что едва ли могу быть полезенъ къ приращенію славы твоихъ дарованій!

Боянъ переставъ играть

Радуюсь прибытію твоему, великій пѣвецъ Славы россійской! — Первенствуй во вѣки между нами, и суди праведно[1011] челомъбьющихъ тебѢ Бардовъ! — Не я, но паче сей юноша ищетъ нѣкоего уряда; онъ въ краткое время бесѣды успѣлъ поразить буесловіемъ своимъ, издѣваясь надъ праотеческимъ обычаемъ, языкомъ и правилами, а превознося токмо свои и сверстническіе непонятные мнѣ писанія. Ты самъ услышишь отъ него.

Ломоносовъ обратясь къ Галлор.

Тѣнь безпокойная! о чемъ ты здѣсь споришь, и шумишь?

Галлоруссъ съ почтительностію, но и не безъ надменнаго вида.

Вообразите! — Этотъ старикъ, — правда, онъ какъ видно, не безъ таланта, — но ахъ! — презираетъ все, что вы ни ввели въ руской языкъ. — Мы всѣ кромѣ его также слѣдуемъ вамъ, а можетъ быть — и далѣе, чѣмъ вы. — Презрѣніе его мнѣ не сносно; я вступаюсь, какъ должно, съ горячностію; представляю ему прелести новаго[1012]; но Боянъ, какъ деревянная стѣна, не чувствуетъ, — и всё ладитъ по своему: упрямъ до безконечности[1013]. — Не думайте, чтобъ я хотѣлъ[1014] браниться съ нимъ! — нѣтъ; я съ лишкомъ женерозъ[1015]; съ лишкомъ далекъ отъ[1016] того, чтобъ[1017]заниматься[1018] съ нимъ; мнѣ больно лишь то, что онъ беретъ мѣсто[1019] между нашими поэтами, и перехватываетъ у нихъ вѣнки. Ветошка, — всё ветошка[1020]; и старая мудрость — всё пометъ, всё не дѣльна, и не достойна памяти нашей. Вотъ, въ чемъ все дѣло! и я безъ того не рѣшился съ нимъ, что бъ[1021] вы были нашимъ судьею.

Ломоносовъ

Много говорено, да мало сказано добраго[1022]. Я примѣчаю въ твоихъ словахъ больше ложнаго предубѣжденія и клеветы, нежели разсудка. Вспомни, гдѣ мы теперь! Ты еще не очистился отъ земныхъ примѣсей; образъ мыслей и рѣчей твоихъ сіе доказываетъ. Скажи, другъ мой, у какого ты профессора учился такъ хорошо разсуждать, и говорить? — у Адама Адамыча[1023], или у какого Мусье. — Видно, что ты читалъ много моихъ правилъ и сочиненій. Я это вижу изъ чистаго твоего нарѣчія, и правильныхъ выраженій, — безъ того не рѣшился, чтобъ; — очень далекъ отъ того, чтобъ[1024]… какое прекрасное изьясненіе? — и ты хвалишь все сему подобное! — Докажи же мнѣ достоинство новыхъ своихъ введеній, вкусъ и доброту своей словесности[1025]!

Галлоруссъ

Сей часъ, сей часъ; — я въ доказательство прочту вамъ довольно собственныхъ и чужихъ сочиненій. — Нѣтъ, — коль скоро уже Боянъ игрою своею разтрогалъ[1026] мой жени[1027]·, такъ я и самъ для васъ пропою сперва свою арію, а потомъ чужіе; — вы найдете насъ очень далекими въ новой методѣ изливать краснорѣчіе чувствъ[1028].

Ломоносовъ

Пожалуй избавь меня отъ многаго! — Изъ словъ твоихъ вижу, сколь пріятно будетъ слушать новостатейныхъ мудрагелей[1029] и отщепенцовъ. Ну! прочти! — или запой, что упомнишь, — да только отборное!

Галлоруссъ

Самое, — самое отборное! [поетъ арію на разлуку съ любовницей]

Разставайся съ тобою

чистымъ сердцемъ я кленусъ,

не забвенна будешь мною, пока жизни не лишусь.

Ломоносовъ

Что это, пока жизни? — Гдѣ удареніе? Это оборотни стопъ! — или, — чистымъ сердцемъ я клянусь; тутъ правильнѣе говорятъ; съ чистымъ, а не просто, чистымъ сердцемъ. — Отборная пѣсенка, видно!

Галлоруссъ

Возьмите терпѣніе[1030], и дайте мнѣ продолжать! Я теперь въ духѣ пѣть[1031]. [поетъ далѣе]

Пусть судьбы ожесточатся!

Пусть сугубятъ свой ударъ!

Въ насъ сердца не премѣнятся,

не загаснетъ любви жаръ.

Уступая гнѣвну року,

любовь вѣчно сохранимъ,

бездну чтя судебъ глубоку,

въ волю ихъ сердца вручимъ. -

Ломоносовъ

Опять потеряно удареніе: любвй жаръ, или любовь вѣчно. — Въ мое время словоудареніе не было въ такомъ небреженіи, какъ у васъ, Господа Галлоруссы. — О прочемъ уже не говорю, а замѣчу: — Что за мысль въ послѣднихъ куплетахъ? Въ первомъ ты обѣщаешься, кажется, чрезъ постоянство любви быть выше самаго рока, а въ послѣднемъ уступаешь оному, подтверждая между тѣмъ вѣчность любви; — презирать судьбу, и вдругъ уступать, — это значитъ, что вещь или мало обдумана, или на удачу сплетена. — Что такое опять? — бездну чтя судебъ глубокую т. е. уважая пропасть судебъ! — нарядно[1032]! — къ судьбѣ, или къ судьбамъ мало, кажется, идетъ бездна, а къ безднѣ прилаг. — глубокій. Лучше къ судьбѣ примѣняется не проницаемый мракъ, покровъ или завѣса, такъ какъ и къ безднѣ лучше прилагается слово: необъятный, непостижимый, безпрѣделъный, что бездонно; то и необьятно, безмѣрно, безпредѣльно; а глубина, сколь бы ни ужасна была, имѣетъ еще дно, мѣру и предѣлъ. — Да ты, вижу, хорошій импровизаторъ[1033]! — очень весело; а еще веселѣе, естли бы ты со всѣмъ за сіе ремесло не принимался, и замолчалъ. Напрасно ты и трудился. Жаль только тратить время на строгой разборъ такихъ пустословій! — Въ небольшомъ отрывкѣ столько погрѣшностей! — Что же сказать о большихъ? Не всѣ ли послѣ меня такимъ образомъ сочиняютъ? — Я ужасаюсь. — Ну! нѣтъ ли у тебя еще чего новаго? — да что за тетрадь подъ твоей мышкой? одолжи, пожалуй! можетъ быть лучше пѣсней твоихъ мы съ Бояномъ что нибудь тутъ прочтемъ, и позабавимся, а тебя — уволяемъ отъ пѣнія. — А! Это записная книга наполненная стихами!

Галлоруссъ

[се довольнымъ и тщеславнымъ видомъ подаетъ.]

Это выписки изъ лучшихъ авторовъ: извольте полюбопытствоватъ! вы тамъ откроете печать чистаго вкуса [1034].

Ломоносовъ -

[читаетъ на первомъ листъ]

Вижу; — это выписка изъ хора!

Мы ликуемъ славы звуки,

чтобъ враги могли то зрѣть,

что свои готовы руки

въ край вселенной мы простерть[1035].

Въ четырехъ стихахъ сичинитель, кажется, боролся съ языкомъ, и не смогъ. Естли бъ онъ нелѣпое выраженіе, ликуемъ звуки, гдѣ средній глаголъ худо управляетъ, — близкое стеченіе слоговъ, чтобъ, то, что, и бѣдность риѲмъ, зрѣть, простертъ, — потрудился исправить: то бы сіи четыре строки были правильнѣе и пріятнѣе[1036]. — Посмотримъ другія выписки! Вотъ, какъ любовница желая быть птичкою, говоритъ о любовникѣ! — Это, видно, одна изъ новы^х пѣсней. -

Онъ сталъ бы меня нѣжа

ласкать, и цѣловать;

я бъ ласки ему mъ жа

старалась повторять[1037]. -

Вотъ, какъ еще любовникъ даетъ сильное наставленіе посылаемой отъ него къ любовницѣ пѣсенкѣ!

Внуши сердечны муки

небеснымъ красотамъ!

Когда бъ всѣ свѣта троны

въ мою давали власть;

не презрилъ бы короны,

чтобъ въ ней предъ нею пасть

Напоминай всечасно,

что жизнь безъ ней мнѣ адъ,

и все, что есть прекрасно,

Ея одинъ лишь взглядъ. -

Такого же разбора; только отъ лица любовницы:

Ах, онъ того достоенъ,

чтобъ храмъ ему создать,

духъ вѣкъ будетъ спокоенъ

его лишь обожать. -

Помилуйте! — долго ли ушамъ моимъ мучиться отъ несносныхъ противо-удареній, меня, — ему, — будетъ? — также слышать изкаженные для риѲмы слова: нѣжа, тѣ жа, — достоенъ, спокоенъ; или на оборотъ, какъ я у многихъ читывалъ: достоинъ, спокоинъ, — строинъ[1038]? Положимъ, что стихотворцамъ дана вольность и право; однако не на порчу языка; въ противномъ случаѣ лучше писать безъ риѲмъ[1039], и во многихъ отношеніяхъ сохранить пользу Генія[1040], нежели для риѲмы изкажать слова. — Глаголъ, внуши, употребленъ со всѣмъ не къ стати; я слышалъ что въ такомъ же ложномъ понятіи у многихъ употребляется. Внушить, — значитъ точно, внимать, слушать, а не объявить, или возвѣстить, какъ здѣсь употреблено[1041]. Иначе, внуши сердечны муки небеснымъ красотамъ, — будетъ значить: внемли вмѣсто, обьяви, мученія моего сердца небеснымъ красотамъ, т. е. красотѣ, или божественной красавицѣ! Это выраженіе безъ всякаго знанія языка, безъ толку, и смѣшной тропъ. — Мысль, — не презрилъ бы, вмѣсто, не презрѣлъ бы, короны, чтобъ въ ней предъ нею пастъ, — такъ сказать, уже терта и перетерта. Сколько она съ начала по своей пышности была блистательна и пріятна[1042]; столько теперь по не умѣренному и частому ея примѣненію ко всякой безъ разбору Прелестѣ, или Пастушкѣ затьмилась, и опостылѣла. — Какъ не возвышаютъ Прелесть? Онѣ выше царей: онѣ Богини; — еще больше; — повелительницы самаго царя Боговъ. Какъ тогда не падать смертнымъ? Какое перо въ состояніи изобразить ихъ чувствованія? можетъ ли простое воображеніе тутъ дѣйствовать? Оно должно быть наполнено коронами, престолами, скипетрами, чтобъ дарить ими пастушекъ, напыщать слогъ, и не рѣдко между тѣмъ портить языкъ. — Опять сказано в стихахъ: И все, что есть прекрасно, одинъ ея лишь взглядъ, — Помилуйте! руской ли человѣкъ это говоритъ? Кажется, сочинитель хотѣлъ сказать: и все, что ни есть в свѣтѣ прекраснаго, я нахожу въ одномъ ея взглядѣ·, или, все, на что она ни взглянетъ, прекрасно. — Какъ бы то ни было; но выраженіе и темно, и не выработано; надобно всегда догадываться. А слова: Духъ вѣкъ будетъ спокоенъ его лишь обожать, — похожи почти на твою, Галлоруссъ, милую поговорку, напр. очень далекъ отъ того, чтобъ заниматься и пр[1043]; помнишь ли ее? развѣ послѣ слова, спокоенъ, поставлена будетъ запятая; тогда найдется нѣкоторой толкъ, но въ чтеніи останется непонятнымъ; вездѣ должно только угадывать. — Стыдно вамъ изьясняться столь страннымъ образомъ. Как ни мудри въ стихахъ! но ихъ темнота то же, что чадъ для головы. — Посмотримъ далѣе!

Вотъ еще, как изнуренный тоскою бѣдный любовникъ вооружается противъ насилія смерти! -

Душу, что во мнѣ питало,

смерть не въ силахъ то сразить;

сердцу, что тебя вмѣщало,

льзя ли не безсмертну быть?

Нѣтъ, — нельзя тому быть мертву,

что дышало божествомъ, и пр.[1044]

Здѣсь хотя нѣтъ такихъ грубыхъ ошибокъ, какъ въ прежнихъ отрывкахъ, и языкъ чище; притомъ видно тутъ какъ бы дѣльное напряженіе мысли[1045]; но въ первыхъ двухъ, во вторыхъ двухъ, и даже въ третьихъ двухъ одно и то же твердится съ нѣкоторою только перемѣною; къ чему это? развѣ сочинитель обращаясь около одной милой точки, не могъ изобрѣсти другихъ нужныхъ идей, и сообразя ихъ наполнить пустоту сего круга? — Онъ еще доказываетъ, что сердце вмѣщавшее образъ любовницы, или дышавшее симъ тлѣннымъ Божествомъ не прѣменно будетъ безсмертно. — Новый доводъ безсмертія! — но не время ли закрыть записную твою книжку?

Галлоруссъ

Ахъ, почтенный Ломоносовъ! Здѣлайте честь[1046] моимъ выпискамъ! прочтите еще далѣе! — Ей! много найдете плѣнительнаго[1047].

Ломоносовъ

[развертываетъ опятъ книжку]

А! — Еще любовная пѣсня! — Я бы хотѣлъ поважнѣе что нибудь; видно, ты только и замѣшанъ на аріяхъ[1048]. — Посмотримъ хотя ихъ!

Одна ты мнѣ мила

Есть, будешь, и была[1049].

Вотъ, какова красота! Что подлинно приличнѣе одной вѣчности, то смѣло также идетъ и къ смертной милой[1050]. — Далѣе.

Начну то пѣть съ зарею,

день стану продолжать,

встрѣчался съ луною,

то жь стану возпѣвать[1051].

Кажется, не льзя встрѣчаться съ луною, которая освѣщаетъ весь земный шаръ; она не ходитъ, такъ какъ мы, по улицѣ для разныхъ встрѣчь. Для чего бы не сказать, при возходѣ, или при возсіяніи луны? — Далѣе.

Тогда лишь позабуду

припѣвъ я сей воспѣтъ,

когда въ обьятьяха[1052] буду

себя твоихъ имѣть[1053].

Сей куплетъ все дѣло скрасилъ. Какъ хорошо и ловко сказано, припѣвъ воспѣтъ, и въ объятьях себя имѣть? — и смѣшно, и не по руски[1054]. — Вот, еще что то начинается громко[1055]!

Дрожащею рукою

за лиру днесь берусь;

хочу воспѣти Хлою,

но въ сердцѣ я мятусь[1056].

Смѣсь Славенскаго с Новорускимъ[1057], великолепнаго съ бѣднымъ — да еще въ любовной пѣсни! — Какая[1058] пристойность и сообразность въ слогѣ? Что далѣе?

О несчастная минута!

вредной взоръ очамъ моимъ,

какъ принудила страсть люта

быть мя плѣнникомъ твоимъ

Подобно предыдущему: тамъ, днесъ, воспѣти[1059], а здѣсь, мя, между простыми словами, какъ жемчугъ между голышемъ. Одинъ изъ моихъ современниковъ даже въ идилліяхъ, эклогахъ и др аммахъ любилъ также употреблять подобные симъ слова[1060]. — Что такое опять, вредной взоръ очамъ, т. е. вредной взоръ взору! — не лучше ли опасной, ослѣпляющій? — Какъ опять отработано выраженіе принудила страсть люта быть мя плѣнникомъ? — Далѣе.

Жажду зрѣть тебя, мой свѣтъ;

хотй вижу тя, драгая,

но въ свиданьѣ пользы нѣтъ.

Опять, тя[1061], да еще не подалеку отъ, хотя, надъ коимъ и удареніе потеряно! — изрядная музыка! — Что то еще любовникъ говоритъ даже съ бѣшенствомъ?

Сердце, рвися, изрывайся!

нѣтъ конца бѣдамъ твоимъ;

всѣ бѣды мнѣ ясны стали и пр.

Тфу! Какая бѣда? — нѣтъ подлинно конца ни выпискамъ, ни ошибкамъ, какъ будто тѣмъ же бѣдамъ! — Довольно было сказать, сердце, рвися! — нѣтъ, надобно еще на закрѣпу прибавить дикой глаголъ, изрывайся! — также, — есть бѣды мнѣ ясны стали, вмѣсто, явны стали, или открылись, видимо, явно возстали, — все сіи показываетъ недостатокъ въ знаніи языка. — [Ломоносовъ перевертываетъ листы] О! да еще множество выписано! и все одно и то же, — ошибки за ошибками въ разныхъ родахъ и уборахъ! — Кажется, ты, Г. Галлоруссъ, нарочно выписалъ такія только статьи, гдѣ необходимо надобно рядомъ встрѣчать грубыя погрѣшности, особливо въ сихъ аріяхъ. Простота и естественность древнихъ нашихъ общенародныхъ пѣсней всегда плѣняла меня[1062]; въ нихъ я не находилъ ни чужеземнаго щегольства, ни грубыхъ погрѣшностей, ни лишняго напряженія[1063] по неволѣ доводящаго до оныхъ. Онѣ съ Гальскихъ, или Авзонскихъ образцовъ не списаны. Собственное чувство, а не рабское и буквальное подражаніе водило перомъ; но онѣ вмѣстѣ съ кореннымъ основаніемъ языка[1064] презрѣны; — жалѣю. — Г. Боянъ! Какъ тебѣ кажется? — Понятна ли тебѣ красота нынѣшнихъ произведеній? не пострадалъ ли твой слухъ отъ нее? -

Боянъ

Какъ пострадать моему слуху, когда я мало могу разумѣть образъ такой красоты; мнѣ кажется, что я будто сквозь туманъ вижу едва мелькающее нѣчто руское.

Ломоносовъ

Нѣтъ ли, Галлоруссъ, между твоими выписками что нибудь поважнѣе? — можетъ быть найдемъ и ошибки сообразныя важности предметовъ; за то есть, чѣмъ заняться.

Галлоруссъ

Переверните нѣсколько страницъ къ концу! вы тамъ точно увидите и важное, и занимательное, — подлинно самое интересное [1065].

Ломоносовъ

[находитъ отрывокъ въ самомъ дѣлѣ хорошихъ стиховъ.]

А! — Это другаго покроя! — Виденъ соколъ по полету; — посмотримъ со вниманіемъ!

Кто рукой бѣло-атласной

арфы звучной, сладко-гласной

стрункамъ нѣжнымъ тонъ даетъ,

и гармоніей ліетъ

въ душу сладость, — въ сердце вздохъ[1066]?

Алебастровыя груди, марморные плечи, или шеи, и бѣлоатласныя руки, также снѣжные, или молочные тѣла нынѣшними метафористами употребляются очень часто и смѣло; но римляне и греки осторожнѣе и скромнѣе примѣняли женскія прелести къ безчувственнымъ камнямъ и другимъ хладнымъ вещамъ, дабы не обидѣть ихъ нѣжнаго и живаго сердца. Далѣе; — и гармоніей ліетъ въ душу сладость, въ сердце вздохъ. — Это для меня ново: въ сердце вздохъ. Посредствомъ трогательной музыки[1067] можно вливать въ сердце сладость, или пріятное чувствованіе, но не вздохъ. Приличнѣе сказать: пѣвица или арфистка гармоническимъ пѣніемъ, или игрою заставляетъ вздыхать, — или ближе сказать, — изторгаетъ, извлекаетъ изъ сердца вздохъ, а не льетъ его въ оное. — Что еще? отрывокъ изъ какой то Хер[1068]^…! прочтемъ!…

Кто тамъ сидитъ на бѣломъ камнѣ

подлѣ младаго человѣка,

на тисовый опершись посохъ,

въ печально вретище одѣянъ,

съ главой открытой предъ возходомъ? и пр.[1069]

Писано безъ риѲмъ; — но всё лучше, нежели безобразить слова[1070] такими риѲмами, каковы напр: достоенъ, спокоенъ — румяность, пріятность, — или зрѣть, простертъ, — нѣжа, тѣ жа[1071]. При всемъ томъ ежели здѣсь сочинитель успѣлъ, избѣгнуть ошибокъ въ языкѣ; то не успѣлъ остеречься отъ погрѣшностей въ вещи, въ мысляхъ и картинахъ, напр. говоря о шерифѣ: съ главой открытой предъ возходомъ; — это ошибка историческая. — Турки, Персіане и Арабы никогда, ни предъ кѣмъ не снимаютъ съ головы чалмы, или турбана, особливо подъ открытымъ небомъ. — [читаетъ далѣе.] А! — Это выписка изъ 57 страницы[1072]! Тутъ описывается утесистый хребетъ раздѣляющій Ялтовскую долину отъ Бейдарской. — Видно, что сочинитель знакомъ съ прелестями природы[1073]; но какъ сообразить слѣдующее его представленіе? Онъ сперва изображаетъ путешественника стоящимъ на вершинѣ сего приморскаго хребта; спрашиваетъ его, взбирался ли онъ, или спускался ли съ нее по выбитой горной лѣсницѣ въ долину? — и потомъ вдругъ говоритъ: но коль спустился ты щастливо, — какъ будто уже путешественникъ при глазахъ автора сошелъ съ горы въ низъ. — Значитъ ли это исправность въ картинѣ[1074]? Естли бъ сказано было: но колъ ты спускался когда нибудь съ горы, то бы дѣло было получше. — [читаетъ еще другіе отрывки изъ того же[1075]] — Такъ, — довольно разноцвѣтно[1076]; но сочинитель, кажется, индѣ занимается[1077] съ лишкомъ виднымъ подражаніемъ[1078], а индѣ для любимыхъ словъ и выраженій разтягиваетъ періоды; или для нихъ повторяетъ однѣ и тѣ же мысли, хотя и въ перемѣнно^м образѣ; но тѣмъ самымъ либо ослабляетъ силу вещи; либо возмущаетъ, и затмѣваетъ смыслъ, чѣмъ очень много утомляется вниманіе читателя. Также я замѣтилъ у него, что онъ иногда выражаетъ высокими словами то, что можно по приличію слога изъяснить просто[1079].

Галлоруссъ

Это сочиненіе по частямъ было уже подъ судомъ раза три[1080]; но судьи съ лишкомъ ощадливы. О! — когда бы они Лагарповыми глазами[1081] разсматривали; — критика была бы на другой ногѣ[1082].

Ломоносовъ

Ты уже и радъ нападать, ничего не разбирая; а я думаю, что не худо самому писателю послѣ какихъ нибудь чужихъ сужденій всегда[1083] пересмотрѣть, и исправить свое произведеніе[1084].

Галлоруссъ

Оставте это, Г. Ломоносовъ! а лучше прочтите отрывокъ изъ трагедіи! Тутъ пишетъ лучшій жени[1085], онъ не давно прославившись[1086]; щегольской драмматистъ[1087], — знатокъ языка; въ немъ уже не найдете, ошибокъ, хотя Сѣверный вѣстникъ и разсматривалъ[1088].

Ломоносовъ

Ой! ты жени! прославившись[1089]! — [оборачиваетъ листъ, и читаетъ большой отрывокъ изъ трагедіи] — правда; — мастерски писано; сочинитель имѣлъ, видно, хорошаго проводника; но и тутъ примѣчается небреженіе; и тутъ надобно остановиться при нѣкоторыхъ мѣстахъ. — Прочтемъ на пр:

На нихъ власы изъ змѣй возстали, и взвились;

съ ихъ факеловъ огни къ намъ искрами лились[1090].

Когда пламени придается въ словахъ нѣкое теченіе: тогда огонь не льется искрами, а пламенными струями; естли жь надобно, чтобъ пламень производилъ искры: то лучше сказать: отъ пламенниковъ искры сыпались[1091], а не лились; ибо свойственнѣе имъ первое, нежели второе. Но въ означенномъ стихѣ лучше съ факеловъ литься огнямъ пламенными токами, или струями, нежели сыпаться искрами, а еще меньше литься ими. Далѣе:

 — и страх, и лесть, и смерть

Грозящую на насъ кдсу свою простертъ -[1092].

Даже въ хвалимыхъ вашихъ Геніяхъ[1093] всегда найдешь, какъ найдешь досадной проступокъ либо въ словоудареніи, такъ, какъ здѣсь, косу[1094] вмѣсто косу, либо своенравную перемѣну въ окончаніяхъ падежей, какъ напр: чувствы, искуствы, существы, торжествы, вмѣсто, чувства, искуства, и на такой же выворотъ: опредѣленій, намѣреній, вмѣсто, опредѣленія, намѣренія; а оттуда род. мн. опредѣленіевъ, намѣреніе въ вмѣсто опредѣленій, намѣреній[1095], яко бы все это для различенія отъ род. падежа единственнаго числа[1096]; либо такую же нетерпимую погрѣшность въ склоненіи, какая въ сихъ стихахъ:

От крови царскія та жертва быть должна;

тогда по бѣдствіямъ наступитъ тишина.

Или

По страшнымъ симъ словамъ умолкли Эвмениды,

сомкнулась алчна дверь, и проч.[1097] -

Въ словахъ, по бѣдствіямъ, — по страшнымъ симъ словамъ, по смыслу требовался предложной падежь; но онъ или пренебреженъ, или по какому нибудь злоупотребленію дано ему не то измѣненіе, какое надлежало; на противъ того они вмѣсто предложнаго положены въ дательномъ падежѣ множ. числа, якобы предлогъ по, въ семъ случаѣ того требовалъ; но чрезъ то здѣсь вышла со всѣмъ другая мысль. По бѣдствіямъ наступитъ — сие значить будетъ или то, что тишина начнетъ ступать по бѣдствіямъ, будто по полямъ; или то, что наступитъ тишина смотря на бѣдствія, или касательно бѣдствій, для бѣдствій, согласно съ бѣдствіями; но все сіе очень не складно и противно смыслу. Также и въ другомъ стихѣ, по страшнымъ симъ словамъ, для тѣхъ же самыхъ причинъ будетъ другой смыслъ; потому что падежь сихъ именъ не получилъ надлежащаго измѣненія. Умѣй только склонить такимъ образомъ: по бѣдствіяхъ, — по страшныхъ сихъ словахъ! — тогда и мысль яснѣе, и языкъ чище[1098]. Что же на это сказалъ Сѣверной вѣстникъ? Я бы хотелъ знать.

Галлоруссъ

Ничего; — онъ только судилъ о нѣкоторыхъ лицахъ, характерахъ и ихъ разговорахъ вообще. Послѣ же сихъ стиховъ, которые вы теперь рецензируете[1099], тотчасъ слѣдуетъ сочинителю пышной эложъ[1100]; какая гармонія стиховъ и чистота языка[1101]? нѣтъ ни одного стиха, которому можно было не удивляться. Вотъ что въ честь ему сказано! -

Ломоносовъ

Право! — Это подлинно лестная похвала; но я думаю, что она не совсѣмъ правильна. Сіе уже доказано мною. — Гладкость стиховъ, или легкое теченіе слова не составляетъ еще точной гармоніи. Я нашелъ стихи, которымъ не могу удивляться[1102]; чистота языка не вездѣ. Въ прочемъ тутъ вижу перо не Галлорусса, вашего брата, а хорошаго послѣдователя образцовымъ Геніямъ[1103]; ошибки хотя у него и есть, но рѣдки, и то, какъ видно, по нѣкоторой нуждѣ. — Ну! нѣтъ ли еще изъ другихъ именитыхъ писателей отрывковъ? О! сего Лукана[1104] чуть помню…[1105] Онъ, думаю, на учился довольно; — посмотримъ!

Онѣ [нимфы] кружась, рѣзвясь летали,

шумѣли, говорили вздоръ,

въ зеркалы водъ себя казали…

а тутъ оставя караводы,

верхомъ скакали на коняхъ,

иль въ лодкахъ разсѣкая воды,

въ жемчужныхъ плавали струяхъ.

Киприда тутъ средь митръ сидѣла,

смѣялась глядя на дѣтей,

на возклицающихъ смотрѣла

поднявшихъ крылья лебедей[1106] …

Далѣе — —[1107] оттуда же; — вотъ, какъ описывается теремъ руской Киприды!

Въ семъ теремѣ Олимпу равномъ

Горѣли ночью тучи звѣздъ[1108]. -

Тотъ же авторъ говоритъ о соловьѣ, и дѣйствіи его пѣнія:

Молчитъ пустыня изумленна,

и ловитъ громъ твой жадный слухъ;

на крыльяхъ эха раздробленна

плѣняетъ пѣснь твоя всѣхъ духъ;

тобой цвѣтущій лугъ смѣется,

дремучій лѣсъ пускаетъ, и проч.[1109]

Галлоруссъ

Каково же это выказано[1110]? браво, очень браво[1111]! -

Ломоносовъ

Не твое дѣло давать мнѣніе; ты слушай, и молчи! Краснорѣчіемъ своимъ только не тревожь моего слуха! — Правда, въ семъ сочинителѣ виденъ Геній[1112] спорящій съ Гораціемъ и со мной; картины его отмѣнны и изящны[1113], особливо въ стихахъ: Kunpuдa тутъ средъ митръ сидѣла. — Это, кажется Рубенсъ въ стихотвореніи; — но — въ зеркилы водъ себя казали, — слова, зеркилы, и себя казали, — похожи на вышесказанные, косу, будетъ, или — въ объятіяхъ себя имѣть[1114]; — по руски такъ не говорятъ[1115]. — Далѣе: — въ лодкахъ разсѣкая воды, — какъ будто въ самыхъ лодкахъ вода, которую разсѣкаютъ. — Также в стихахъ, глядя, — возклицающихъ смотрѣла, — странная смѣсь низкихъ словъ съ высокими[1116]; — да и во многихъ мѣстахъ слогъ то возвышенной, то такъ называемый у французовъ, burlesque, или смѣшенной съ тѣмъ и другимъ. Не новой ли это вкусъ[1117]? Однако все сіе по истиннымъ правиламъ мало терпимо, хотя бъ и обеспечено было свободою и именемъ Генія[1118], какъ будто нѣкоей монополіей[1119]. Можно ли также сказать точно по руски, — ловитъ громъ твой, т. е. соловья, жадный слухъ? Можно съ жадностію слушать лучшія и возхитительнѣйшія перемѣны его пѣсней; но что бъ слухъ ловилъ съ жадностію громъ соловья! Это съ лишкомъ поразительно, и едва ли совмѣстно какъ для птичьяго горлышка, такъ и для слуха, и притомъ съ жадностію ловящаго; — или опять: — тобой цвѣтущій лугъ смѣется; — тобой смѣется; — очень дико; а говорятъ: при тебѣ, чрезъ тебя; или — горѣли ночью тучи звѣздъ; тучи звѣздъ; — здѣсь уподобленіе яркихъ свѣтилъ мрачному соборищу тусклыхъ паровъ, т. е. тучѣ, и притомъ горѣть ей — не умѣстно, хотя туча и взята вмѣсто множества, или сонма. И такъ въ соединенныхъ словахъ, тучи звѣздъ, понятіе о темнотѣ первыхъ ни мало не отвращается, или не уничтожается понятіемъ о свѣтлости вторыхъ. — Въ прочемъ я нахожу въ семъ сочинителѣ особливую смѣлость духа, довольно соли, и нерѣдко желчи; но желалъ бы я, что бъ онъ ограничилъ свою страсть къ тропологическимъ пересолимъ и эмфастическим изреченіямъ[1120]. Напряженіе ума и вообразительной силы, равно какъ и отважность въ выраженіяхъ конечно иногда нужны и похвальны; но должны имѣть свои предѣлы[1121] О теченіи слова и чистотѣ созвучій, какъ о мало значущихъ здѣсь предметахъ, говорить было бы дѣло не нужное. — Нѣтъ, Галлоруссъ! я уже утомляюсь отъ чтенія твоихъ выписокъ; время кончить, и тебѣ дать разрѣшеніе. -

Галлоруссъ

Послѣднюю, — послѣднюю прочтите! Вы увидите прекраснаго жени, милаго писателя въ новомъ вкусѣ, уважаемаго въ чужихъ земляхъ, любимаго въ отечествѣ всѣми людьми съ чувствомъ, дамами, нимфами и учеными со вкусомъ[1122]. — Коронуйте имъ[1123]!

Ломоносовъ

[перевертываетъ листъ съ видомъ нѣкотораго небреженія.]

Быть такъ; — заключимъ дѣло все хвалимыми тобою отрывками милаго пера[1124]: я желаю, чтобъ короновать, какъ ты говоришь, самымъ лучшимъ[1125] [читаете]

Законы осуждаютъ

предметъ моей любви;

но кто, о сердце, можетъ

противиться тебѣ?

какой законъ святѣе

твоихъ врожденныхъ чувствъ?

далѣе:

Священная Природа!

Твой нѣжный другъ и сынъ

невинена предъ тобою;

ты сердце мне дала.

Природа! ты хотѣла,

Чтобъ Лилу я любилъ;

Твой громъ гремѣлъ надъ нами,

но насъ не поражалъ,

когда мы наслаждались

въ объятіяхъ любви;

о Борнг[1126]…

Галлоруссъ

Какъ вы это находите[1127]? — Здѣлайте милость, читайте далѣе! — ахъ! какія тутъ сіяющія мысли[1128]? -

Ломоносовъ

Опять на тебя находитъ: ну! выписки твои дѣлаютъ тебѣ много чести! — Подлинно нѣтъ ошибокъ ни въ языкѣ, ни въ правилахъ поэзіи; на противъ того вездѣ чистота, легкость и пріятность[1129]. Но знаешь ли, что надобно тутъ замѣтить? — не въ языкѣ, а въ самыхъ чувствованіяхъ заблужденіе. Я вижу въ сихъ стихахъ чрезмѣрнаго поблажателя чувственности и не позволенной слабости. Онъ при заманчивомъ слогѣ вперяетъ хорошее наставленіе въ сердца молодыхъ дѣтей въ нынѣшнемъ состояніи вселенной. — Беззаконную любовь брата къ родной сестрѣ, Лилѣ, которая въ другихъ стихахъ того же самаго содержанія описывается прямѣе и яснѣе, какъ то: любовница, сестрица, — супруга, вѣрной другъ, — и съ сею то сестрицею ужасное брата сладострастіе оправдывать законами природы, какъ будто въ первые годы золотаго вѣка! — Спасительная пища для молодаго слуха и сердца! Сладкая отрава подъ пріятными цвѣтами и красками! — Сверхъ того еще представлять, что громъ природы въ минуты сладострастныхъ обьятій преступниковъ ни мало не поражалъ; и чрезъ то преступники ободрены, и будто стали правы! — Довольно искусное усыпленіе совѣсти! изрядное поощреніе къ законной любви! — Ежели въ сихъ стихахъ и представляется былъ, то къ чему съ толь живымъ участіемъ обнаруживать сію быль противъ правилъ цѣломудрія? не лучше ли было бы скрыть, — или — по крайней мѣрѣ представить ее съ обличеніемъ заблужденія любовниковъ. Естли жь это вымыслъ: то къ чему забавлять такимъ вымысломъ на щотъ добродѣтели и невинности? — ни то, ни другое не оправдываетъ здѣсь намѣренія живописателя[1130], и не приращаетъ славы талантовъ. — Праведное небо[1131]! до какой степени уничижается духъ новыхъ пѣвцовъ? вотъ утонченной вкусъ[1132]! — Ступайте, Галлоруссы, ступайте далѣе! утончевайте чувства[1133]! вы много одолжите нашу нравственность своими софизмами. — Боянъ! Слыхалъ ли ты такія пѣсни во времена мужественныхъ, благородныхъ и цѣломудренныхъ современниковъ своихъ? — Ей! для меня сноснѣе бы было видѣть ошибки въ слогѣ, нежели въ красотѣ онаго кроющіеся ложные правила и опасные умствованія[1134]. Вотъ, Галлоруссъ, чѣмъ ты увѣнчаваешь[1135] мое посредничество! ну! что еще далѣе? — надобно докончить…

Пѣсенка! — можно бы оставить; — но видно того же пера…

Вот Аглая! — взоръ небесной;

русы кудри по плечамъ

вьются съ прелестью небрежной,

и по бѣленькимъ щекамъ

разливается румяность

майской утренней зари;

въ ней стыдливая румяность[1136]

дерзко говоритъ: люби[1137]!

Слава Богу! Здѣсь по крайней мѣрѣ нѣтъ умствованій на щотъ нравственности. Но не упоминая, что въ такомъ маломъ числѣ стиховъ не соблюдена чистота риѲмъ, какъ то: небесной, небрежной, — румяность, пріятность, — зари, люби; что въ словѣ, плечамъ[1138], долгое удареніе замѣнено короткимъ, и что румяность, сколь ни дика по новости[1139], ради риѲмы заступила мѣсто природнаго румянца, — скажемъ только вообще: это писано легкимъ перомъ; изображено живо, близко къ натурѣ, и довольно просто; — но стыдливая пріятность, или просто, стыдливость или дѣвическая скромность можетъ ли дерзко, нагло говорить люби? Слова…[1140] хороши; но разтроиваютъ надлежащую сообразность мыслей; я въ нихъ не вижу ее. Къ стыдливости всегда идетъ больше нѣкоторая робость, нежели дерзость; слѣдственно ей предлагать о любви съ отважностію не прилично. Кажется, свойственнѣе сказать: стыдливость, или красота стыдливости противъ воли вдыхаетъ, вселяетъ любовь, — или как бы насильно заставляетъ любить, — и все сіе тихо, тайно, а не съ дерзостію. -

Нѣтъ, Галлоруссъ! все обличаетъ твою суету, пустую надмѣнность и нечестіе, а особливо любовница, сестрица, — не Аглая, но Лила въ предыдущемъ отрывкѣ, которая столько поразила чувства мои. — Закроемъ на всегда твою записную книжку! я займу тебя лучшими выписками. — Ну! теперь ты слышалъ мой судъ. Ты хвалился доказать достоинство своего языка и современныхъ произведеній; — доказалъ ли? — Что же ты думаешь о тѣхъ господахъ, которымъ вѣкъ твой сталъ одолженъ толь изящными плодами[1141], а особливо аріями и другими имъ подобными?

Галлоруссъ

Упусти мнѣ, Г. Ломоносовъ[1142]! можно ли[1143] доказывать тогда, когда столь сильный судья, какъ вы[1144], самъ опровергаетъ со всѣхъ сторонъ? но я не смѣю дать малой цѣны моимъ современнымъ женіямъ[1145]. Всѣ доказательно говорятъ, что они улучшиваютъ[1146] нашь языкъ, и стараются о достоинствѣ его. Я самъ нашелъ въ нихъ весь тотъ вкусъ, съ какимъ писывалъ Расинъ, Волтеръ, Мармонтель, Лагарпъ и прочіе герои литтературы[1147], — вкусъ подлинно новой, чистой[1148], какой быть можетъ, — безъ всякаго стариннаго духа[1149]. -

Ломоносовъ

[повторяя съ негодованіемъ слова его.]

Упусти! — безъ стариннаго духа[1150]·, — Волтеръ, Мармонтель — полуумной! ты только знаешь Расина, Волтера и Лагарпа по однимъ именамъ; они никогда не англизировали[1151] своего языка, такъ какъ ты и тебѣ подобные своими переводами офранцузили[1152] свой. — Я стараясь очищать его, не только не опровергъ основаній Славенскаго языка, но еще въ оныхъ, какъ въ органическихъ законахъ, показалъ всю необходимость и существенность, и тѣмъ положилъ предѣлы[1153] всякому вводу иноязычныхъ нарѣчій[1154], какъ примѣси чужей крови. Но вы перелѣзли сіи предѣлы[1155], изказили языкъ, и сему изкаженію дали еще имя: новой вкусъ, чистое, блестящее, сладкое перо, утонченная кисть[1156]. — И ты еще осмѣлился оскорблять сего почтеннаго старца, которому долженствовалъ бы изьявить всякую признательность и справедливость! — Ветрогонъ! Слышалъ ли ты теперь изкуство игры его? Вотъ прямый орелъ парящій подъ облаками! Слава его очень поздо пробудилась; но за то послѣ сего никогда не уснетъ, и съ лихвою будетъ жить въ слѣдующихъ вѣкахъ. Можетъ быть до него никому не были отперты двери въ храмъ Свѣтовида, или Аполлона; но онъ родился; и Природа отворила заключенныя двери, и ввела перваго его туда. — Положимъ, что важный языкъ его для тебя кажется дикимъ, и какъ бы грубымъ тѣломъ мыслей[1157]; но знай, что въ семъ твердомъ и маститомъ тѣлѣ душа прекрасна и молода. По тогдашнему времени оно для нее было довольно удобнымъ и всякаго пріятия достойнымъ жилищемъ. Твой же на противъ того языкъ вмѣсто, чтобы по руководству моему[1158] возвышался, отъ часу болѣе чрезъ васъ упадаетъ, не имѣя другой души, кромѣ такой, которая находитъ вкусъ въ Секванской водѣ, не рѣдко вредной даже нравственности; Да и трудно ли упасть ему, когда мнимые твои Геніи[1159] надлежащимъ образомъ не вытвердя органическихъ правилъ языка[1160], и не повинуясь основательному разбору истинныхъ судителей, но слѣдуя только тщеславію, вольнодумству и самоугожденію безъ любви къ отечественному, вдругъ принимаются за перо, и похищаютъ блестящее имя[1161] какихъ то писателей? — Боянъ всегда будетъ слыть соловьемъ не только девятаго или десятаго вѣка[1162], но съ сего времени станетъ почитаться честію и украшеніемъ послѣднихъ вѣковъ; а твоя и тебѣ подобныхъ блистательность[1163] останется въ одной могилѣ съ тобою; повѣрь мнѣ!

Галлоруссъ

Г. Ломоносовъ! ты судья съ лишкомъ или строгой, или пристрастной къ старинѣ. Я не ожидалъ себѣ такого колкаго приговора[1164]. Но какъ угодно; я не могу не поставить на своей ногѣ[1165] того, въ чемъ наиболѣе[1166] увѣренъ. На отрѣзъ скажу, что мои современные, любезные сочинители, сочинительницы, рускіе Мармонтели, рускія Элизы, Штали, рускіе Мерсьеры, Стерны, Буфлеры, Сегюры пишутъ божественно, браво[1167], отмѣнно; вотъ все мое признаніе! Послѣ нихъ можно ли слушать славенскихъ трубадуровъ, Бояновы сказки, или Игоревъ походъ, или другіе какіе древніе стихотворенія, либо читать погудки Кантемира или рѣчи Прокоповича. Въ тѣхъ любезность[1168] и новость кисти привлекательна, волшебна, а въ сихъ угрюмая и старообраная степенность[1169] отвратительна и скучна[1170][1171][1172]. Развѣ ты сердишься за то, что самъ далъ поводъ къ реформированью языка[1173], и заставилъ насъ итти далѣе тебя самаго! — сказать ли тебѢ правду? — ты и самъ нынѣ подъ судомъ[1174]; не погнѣвайся!

Ломоносовъ

Легкомысленной! Я также былъ человѣкъ; слабости столько же существенны въ человѣческой природѣ, какъ и лучшіе дары души. Судъ для нихъ необходимъ; только былъ бы правиленъ безъ пристрастія. Знай, что я не оправдывая себя въ погрѣшностяхъ, никогда не ослабѣю въ оправданіи всего древняго въ отечествѣ нашемъ — —[1175]; и сильно трогаюсь[1176] тѣмъ, что ты по высокомѣрію и упорству не перестаешь под знаменами новыхъ своихъ бойкихъ умовъ[1177], новыхъ Буфлеровъ, Сегюровъ[1178], госпожь Шталей вооружаться противъ памяти предковъ, тѣмъ еще паче, что ненаказанность подкрѣпляетъ твою дерзость и необузданность. Слушай же, молодая тѣнь! Тебя ни что не защититъ, ни Мерсье, ни Стернъ, ни мадам Шталь, ни Буфлеръ. Ты не съ тѣмъ сюда привезена чрезъ черную рѣчку, чтобъ учить праотцовъ, но что бъ получить отъ нихъ приговоръ. Теперь время уже обьявить оной. Боянъ! Куда бы ты присудилъ его.

Боянъ

Я прощаю его; — вотъ мой голосъ! Здѣсь нѣтъ ни страстей, ни тяжебъ; ты судья; ты и знаешь, какое опредѣлить ему возмездіе. Я сердечно благодарю тебя за все твое ко мнѣ уваженіе[1179] и участвованіе; ты во вѣки будешь воспѣваемъ Бардами.

Меркурій

Знаете ли какое возмездіе? — отвести его въ черныя излучистыя пещеры, гдѣ Вельшскія втъдьмы[1180] сидятъ, и прядутъ; что ни выпрядутъ, то разсучится само собою, и тамъ его…

Ломоносовъ

Хорошо; — однако надобно еще нѣчто къ сему прибавить. — Когда ты отведешь сего вольнодумца въ темное ихъ логовище: то не забудь посадить его между двумя изъ нихъ, и заставь безъ перемѣжки читать Тилемахиду[1181], которая тебѣ извѣстна! но съ тѣмъ, что бъ онъ по прочтеніи въ ней каждаго періода раздроблялъ его по всѣмъ правиламъ грамматики, логики, риторики и поэзіи, и это на всегда. Я буду каждое утро навѣдываться о томъ. Хорошо ли? Кажется, не надобно лучше сего приговора. — Ступай, Меркурій, и веди его! — а я съ Бояномъ пойду теперь на островъ пальмовъ[1182] и кедровъ къ Оссіяну и Богомилу [1183], [уходятъ]

Меркурій

Тилемахиду, Тилемахиду! — о ладно, ладно! очень хорошо! Сей же часъ закабалю его. Я знаю, какъ это чтеніе пріятно и занимательно. — Изчезни отсюда, Галской феноменъ[1184]!

* * *

Такимъ образомъ въ царствѣ тѣней произходилъ судъ надъ Галлоруссомъ, и кончился тѣмъ, что бъ ему вѣчно читать такое сочиненіе, которое извѣстно по утомительному слогу. — Меркурій отводить его въ пещеру Велшских фурій[1185], кои увидѣвъ любезную тѣнь, тотчасъ обнимаютъ ее, — достаетъ книгу in quarto называемую Тилемахидою, и сажаетъ его за нее между двумя страшными женскими тѣнями: — Изумленный Галлоруссъ[1186] проклиная день новаго рожденія своего, безсмертіе и мнимую славу свою, садится на дерновую рухлую скамью, и противъ воли открываетъ тяжкую книгу.