Очень часто имя (как личное, так и фамильное) выступает как социальный знак[217]. Отсюда перемена имени может быть связана с переходом в иное состояние — со сменой социума в широком смысле этого слова. Примеры здесь могли бы быть достаточно многочисленны. Ср. хотя бы обычную в ХVIII-ХІХ вв. практику перемены фамилии при поступлении в семинарию (отсюда, например, еще и в XX в. среди лиц, вышедших из духовного сословия, можно было встретить братьев, носящих разные фамилии[218]), при записи в солдаты; или перемену имен при поступлении на театральную сцену или в цирк, где эта традиция в той или иной мере может сохраняться еще и сейчас (характерно, что во всех этих случаях имеют место специфические по своей форме семинарские, театральные или цирковые фамилии, которые легко опознаются как таковые).

Если в приведенных примерах переход в иной социальной статус сопровождается меной фамилии, то в других случаях может меняться имя, а иногда даже отчество.

Так, девица Мария Хлопова, взятая на царский двор в качестве невесты для царя Михаила Федоровича, была переименована в «Анастасию»; когда же брак не состоялся, она снова стала «Марией». Точно так же девичьим именем Софьи Палеолог — жены Иоанна III — было имя «Зоя»; «Софьей» же она стала называться лишь выйдя замуж за Иоанна — точнее, с момента вступления на русскую территорию[219]. Марина Мнишек, жена Лжедимитрия, став царицей, называется не Мариной, а Марией.

Позднее два брата — Иоанн V и Петр I — при вступлении в брак переименовывают своих будущих тестей (Александра Федоровича Салтыкова и Илариона Абрамовича Лопухина) в «Федоров», и, соответственно, жены их становятся «Федоровнами» (Прасковья Федоровна и Евдокия Федоровна)[220]. Любопытно, что в ХVІII-ХІХ вв. русские царицы иноземного происхождения, получая при вступлении в брак русское имя, относительно часто становились «Федоровнами»; может быть, здесь своего рода традиция?[221]

Аналогичные примеры известны и в духовной среде (речь не идет здесь оритуальноймене имени при принятии иноческого образа). Так, в нач. XV в. митрополит Фотий переменил монашеские имена двум поставленным от него новгородским епископам: чернеца Сампсона, избранного в 1415 г., он назвал Симеоном, а чернеца Еме(и)лиана, избранного в 1424 г., назвал Евфимием (ср. характерное наименование последнего в летописи: «архиепискуп Емелиан, наречены от Фотия Евфимием»[222]), причем Голубинский объясняет это тем, что имена «Емелиан» и «Сампсон» Фотий находил не архиерейскими именами[223]. Изменение монашеского имени при епископской хиротонии было возможно — во всяком случае в Юго-Западной Руси — и в XVII в. Так, архимандрит Иезекииль Курцевич стал при хиротонии Иосифом. Еще чаще монахи меняли свое (новое) имя при рукоположении в иеродиаконы или иеромонахи: так, например, монах Дамаскин Прилуцкий при посвящении в иеромонахи по желанию епископа Варлаама Коссоьского принял имя Иерофея, а монах Сисой ШмигельскиЙ сделался иеродиаконом Симеоном. Характерно, что и Феофан Прокопович был первоначально назван при пострижении вовсе не Феофаном, а Самуилом, имя же Феофан было дано ему позднее[224].

Особый случай составляет мена имен, связанная с двуязычием. Так, например, имяПрасковьяв XIX в, более или менее регулярно заменялось в определенных кругах наПолина —по всей видимости, потому, что Прасковья осмыслялась как социально окрашенное, провинциальное[225]; это — один из многих примеров установившихся соответствий между русскими и иностранными именами. Напротив, в это же время происходит и массовый перевод иностранных имен на русские — у иностранцев, ассимилирующихся в России[226].

И в наше время определенные имена могут считаться «городскими», а какие-то — «деревенскими», и крестьяне, переезжая в город или поселок могут менять имя: нам известны, например, Феврония, ставшая Верой, или Фекла, ставшая Фирой…[227]

Стихийный процесс семиотической дифференциации личных имен — не говоря уже о фамилиях — продолжается.

Нет нужды специально говорить о тех случаях, когда перемена имени имеет обрядовый характер — например, при пострижении в монахи[228]; но характерно, что при выходе из данного социума соответствующее лицо лишалось и полученного имени. Так, известный Сильвестр Медведев, по документальному свидетельству, «лишен был образа иноческого и именования: из Сильвестра Медведева стал Сенка Медведь»[229].

Этот пример интересен в двух отношениях: замечательно, что здесь меняется не только личное имя (иноческое на мирское), но и фамилия(Медведеву Медведь),причем можно сказать, по-видимому, что фамилия заменяется в этом случае на прозвище, что соответствует резкому понижению социального статуса самого Медведева. (Мы видим, таким образом, что не только отчество на-ич,но и фамилия в XVII в. имеет социальную значимость[230].) Еще более явно это в другом случае насильственного расстрижения: так, митрополит Арсений Мацеевич, будучи расстрижен, волею Екатерины II стал именоваться «Андреем Брехуном»: и здесь, опять-таки, не только меняется иноческое имя, но и фамилия заменяется на прозвище.

Приведенные примеры — мена фамилии на прозвище — любопытны и в том отношении, что они противостоят по своей направленности общему процессу эволюции имен, заключающемуся, напротив, в превращении прозвища в фамилию [ср.:Седойкак признак индивида ->Седой(а затем иСедов)как признак рода]. Эта обратная эволюция, отнесение назад во временном плане отвечает в данном случае соответствующей трансформации в плане социальном. Но в других случаях подобное явление может быть не связано непременно с понижением социального статуса, будучи связано вообще с его изменением.

Любопытно привести пример аналогичного явления — регрессивного превращения фамилии в прозвище — совсем из другой области, относящейся уже к нашему времени. Речь идет о школь ных прозвищах, которые восходят, как правило, к соответствующим фамилиям. Попадая вшколу,например,«Соколов» обычностановится «Соколом», «Попов» называется «Попом» и т. п. — подобно тому, как в свое время прозвища «Сокол», «Поп» и т. д. порождали соответствующие фамилии. Существенно, что эти прозвища снова выступают именно как индивидуальные, а не родовые названия: прозвище «Сокол» относится именно к данному «Соколову», а не вообще к этой фамилии (ср. трансформацию здесь «Иванова» в «Ивана»[231]и т. п.).

Если перемена имени очень часто знаменует собой переход в иное (социальное) состояние, иначе говоря, смену социального статуса, — то естественным следствием отсюда является то обстоятельство, что социальные катаклизмы влекут за собой часто и перемену имен. Надо сказать вообще, что социальные изменения широкого масштаба часто имеют своим следствием и изменение (обновление) отношения к знаку — когда то, что раньше считалось чистой условностью, вдруг начинает восприниматься содержательно (например, этимология фамилии). С другой стороны, не менее характерен и сам факт свободного выбора имен: то, что раньше воспринималось как безусловное, заданное извне, вообще не подлежащее обсуждению, начинает расцениваться теперь как простая условность, доступная произвольной замене. Отсюда всевозможные попытки пересмотреть отношение между формой и содержанием в этот период, сопровождающееся обычно резким изменением семиотичности поведения[232]; можно сказать, что социальные реформы сопровождаются реформами семиотическими.

Этот процесс и выражается прежде всего в мене имен и названий[233]. С другой стороны, подобные явления могут служить важным показателем при характеристике того или иного периода жизни общества — выступая в качестве своего рода лакмусовой бумажки при выявлении скрытых процессов эволюции семиотического механизма культуры.

Если перемена фамилии может быть обусловлена ее непосредственными этимологическими связями, то подобные связи, понятно, не могут быть актуальны в случае личных имен (как и вообще в случае заимствованной лексики). Мотивом мены личных имен может быть социальная или национальная окрашенность имени, его обычность или, напротив, необычность, наконец, мода и т. п.; все эти мотивы сводятся, по существу, к общему стремлению приобщаться к известному социуму либо, напротив, выйти из социума. Вместе с тем и в случае личных имен (как и в случае фамилий) могут иметь место определенные ассоциации значений, обусловленные нарицательным употреблением личных имен[234](не говоря уже о народной этимологии имен — возможной, например, в формах типаСила, Карпи др., ср. также уменьшительные формыГруша, Дуня[235], Липа, Едка(эта форма соотносится как с женским именем Елена, так и с мужским Елисей),Палка(уменьшительная форма от Павел)[236],Гадка(Галина),Лиса(Елизавета)[237],Душенька(Евдокия) и т. п.).

Следует особенно подчеркнуть в этой связи, что, как правило, нарицательное употребление личных имен имеет пейоративный характер. Здесь можно было бы сослаться на такие характерные примеры, каколух,идущее от соответствующего употребления имени «Елевферий» (ср.Олух —форма отЕлевферий)[238]илипентюх,идущее от имени «Пантелеймон — ПантелеЙ»[239]. Ср. также:фофан(<Феофан) «дурак»,фефёла(<Феофил или Феофилакт), «простофиля»,андрон«лжец, хвастун»,викул«растяпа»,капитон«плут»,емеля, елисей«обманщик, пустомеля»,окуля(<Акила) «плут», «хвастун»,окудя(<Акилина) «дурочка, немытая»,улита«дура»,чурилья(<Кирилл) «неряха»[240], возможно такжеохреян(<Ефрем) «увалень, лентяй»,омёльфа(<Мамельфа, вероятно в контаминации с Емелиан) «обжора» и т. д. и т. п.[241]. Кажется, большая часть русских имен может быть употреблена — окказионально или в системе — в отрицательном смысле[242].

Оставляем в стороне при этом те случаи, когда то или иное личное имя употребляется для табуистического обозначения нечистой силы, ср.антипка, анцифер, анчутка(из Онисифор)[243], а также случаи использования имен людей для обозначения животных[244]; отметим только, что иногда народные формы христианских имен любопытным образом совпадают с именами отрицательных исторических персонажей, ср.Пилат(форма от Филат, Феофилакт),Нерон[245](форма от Мирон), ср. отсюда и фамилию Неронов[246].

Само собой разумеется, что подобное употребление личных имен могло способствовать при благоприятных условиях их перемене.

Наконец, в историческом плане процесс мены имен может находиться в определенной связи с известным дуализмом личных имен, характерным для русского антропонимического узуса до XVII -XVIII вв., но в остаточных формах сохраняющемся и позднее; речь идет о сосуществовании у одного и того же лица крестного и мирского имени. Это противопоставление имен в идеальном случае могло осмысляться как противопоставление имени, полученного (от Бога), и имени, выбранного (сознательно) — в соответствии с теми или иными значимыми характеристиками именуемого лица.

В самом деле, выбор крестного имени был обычно обусловлен святцами[247]или, в некоторых случаях, какими-то особыми причинами, но, опять-таки, причинами обычно внешними, воспринимаемыми как указание Провидения[248]. В такой ситуации, естественно, и сам факт выбора того или иного имени не мог, в общем, быть значимым в социуме, а само имя не соотносилось с социальными или личностными характеристиками именуемого[249].

С другой стороны, противопоставленное крестному мирское имя могло даваться осмысленно — часто в непосредственной или опосредственной связи с теми или иными характеристиками именуемого лица. Характерно, что как раз мирское имя использовалось в табуистической функции (отсюда часто эти имена давались по отрицательной характеристике, причем такое имя «не ассоциировалось со словами обыденной речи, и отрицательного значения его в применении в качестве личного имени не воспринималось»[250]).

При этом, если в одних случаях мирские имена давались при рождении ребенка и противостояли именам, полученным при крещении, то в других случаях имел место обычай давать имя (мирское) детям, по усмотренным в них способностям, при первом пострижении волос, которое производилось с особым обрядом на третьем или на седьмом году[251]. Можно предположить, что при этом могла происходить перемена имени (связанная с достижением известного социального уровня). С другой стороны, подобные имена могли быть даваемы не родителями, а обществом, средой — опять-таки, при достижении определенного возраста и связанным с этим вхождением в социум — т. е. получаемы в виде прозвищ (этот процесс до сих пор еще жив в русской деревне[252]). Наконец, перемена мирского имени ребенка могла, по-видимому, производиться (как у русских, так и у других народов) в связи с магическим обрядом мнимой подмены ребенка: немощи дитяти связывались с тем, что ему дано неладное имя, его выносили из избы и затем вносили снова под видом другого (найденного, украденного, купленного) ребенка; при этом ребенку давалось и иное имя (мирское). А. М. Селищев связывает с этим обрядом такие русские (и вообще славянские) имена, какНайден, Продан, Краден, Куплен, Ненаш, Прибыток,а также и имена, связанные с названиями птиц, т. к. «птицы считались оберегами от болезней»[253]. В связь с этим наблюдением Селищева можно поставить и широко распространенные в России фамилии, образованные от названий птиц[254].

Понятно, что и сам факт сознательного выбора имени, противопоставляемого имени, полученному извне, и возможность (хотя бы и ограниченная) его перемены могли сформировать определенные предпосылки для смены фамилий и личных имен в более позднее время.

Но следует подчеркнуть, что это сознательно выбираемое мирское имя могло быть и календарным, т. е. входить в святцы. Так, о великом князе Василии III летописец сообщает: «родися великому князю сын Гаврило <…> и нарекоша имя ему Василий»[255]; о Иоанне III читаем в летописи: «родися великому князю сын Тимофей, а дали имя ему Иоан»[256](или в другом источнике: «сей бо великий князь Иоанн, именуемый Тимофей Грозной»[257]). Точно так же и на старопечатных книгах острожской печати можно встретить объявление, что книга издана «накладом <…> князя Константина, во святом крещении нареченного Василия, княжати Острозского», ср. во вступлении к Острожской библии, где князь Константин Константинович ОстрожскиЙ говорит о себе: «Я, Константин зовомый и во святом крещении Василий нареченный <…>». Упоминавшийся уже деятель эпохи раскола Иоанн (в иночестве Григорий) Неронов был назван в крещении Гавриилом, но называли его все Иваном[258]; аналогично, крестным именем известного иконописца Симона Ушакова было Пимен, тогда как Симон было его мирским именем (ср. его запись на иконе с изображением Иоанна Богослова 1673 г.: «писал зограф Пиминъ Феодоров сынъ по прозванию Симонъ Ушаковъ»; ср., с другой стороны, запись на иконе «Тайная вечеря» 1685 г.: «писал Симонъ Федоров с[ы]нъ Ушаковъ»[259]). Ср. еще хроникальное свидетельство о царевиче Дмитрии Угличском: «а прямое имя ему Уар»[260], а также примеры, приведенные у Тупикова[261]: «Тимошка ОѲонасьевъ, прямое имя Ѳедка, прозвище Густень», «Остафію, которого былъ прозвалъ Михаилъ», митрополичий наместник «Михаил, нарицаемый Митяй» (т. е. Димитрий), «Иван Ѳома», «Лука Овдоким», «Филип Юрий» и др.[262]. См. также специально собранные Чичаговым[263]аналогичные примеры со словом «прозвище»: «Івашко, прозвище Васка» и т. п.

Характерно, что этот дуализм календарных имен могли использовать в своих целях самозванцы: так, известный Тимошка Анкундинов, выдававший себя за сына царя Василия Шуйского, называл себя Иоанном Шуйским, хотя и признавал, что «наречен в св. крещении Тимофеем»[264].

Можно сослаться, наконец, на Устав старообрядцев-федосеевцев Преображенского кладбища в Москве, где ставится вопрос: как быть в том случае, когда при крещении младенца «имя ему забыли по погружении нарещи от простоты» — и следует знаменательный ответ; «как ему было имя наречено прежде крещения, тако его именовать по крещении». Итак, предполагается, что у младенца до крещения было уже какое-то имя — причем, видимо, имя календарное![265]

Надо полагать, что в ситуации подобного рода выбор мирского (календарного) имени в принципе иногда мог тем или иным образом осмысляться, и само имя, тем самым, становилось значимым. Характерно в этой связи, что в качестве мирских имен часто выбирались кальки греческих имен, которые при этом уже не осмыслялись как календарные[266].

Кажется, что подобные примеры (в общем, относительно редкие) более распространены в ХVI-ХVIІ вв. — будучи возможны и в более раннюю эпоху. С другой стороны, примеры такого рода встречаются и в наше время. В старообрядческой среде нам известны, например, Александр по паспорту, но по крещению Софроний, Валентина по паспорту, а по крещению Василиса[267]. Вероятно, паспортные имена обусловлены в данном случае социальным стандартом (модой), тогда как имена крестные обусловлены святцами. Но аналогичное в принципе объяснение может быть предложено — разумеется, с соответствующими коррективами — и для более раннего времени.