Мы живем в мире имен. Имя выступает как основная характеристика человека, как его идентифицирующий признак. В каких-то случаях имя способно даже заменить человека: это проявляется в таких противоположных сферах — они находятся на разных уровнях цивилизации и, казалось бы, не могут иметь друг с другом решительно ничего общего, — как магия и бюрократия. Магическое действие, направленное на человека, оперирует с его именем (в колдовстве, в гадании и т. п.)[268]; равным образом и бюрократическая документация имеет дело не с людьми, а с именами, и судьба человека может непосредственно зависеть от бюрократической процедуры[269]; все это способствует мистическому отношению к имени, которое ощущается и в наши дни[270].

Будучи лишены самостоятельного значения, имена — призванные, вообще говоря, называть, но не значить, — могут быть, тем не менее, чрезвычайно значимы. Для окружающих они оказываются значимыми постольку, поскольку отражают определенную традицию наименования, принятую в той или иной социальной среде. Соответственно, имя может выступать как социальный знак, как социальная характеристика человека — это относится как к личному, так и к фамильному имени.

Пушкин писал в примечании к «Евгению Онегину»: «Агафон, Филат, Федора, Фекла и проч. употребляются у нас только между простолюдинами»[271]; Тургенев в рассказе «Уездный лекарь» выводит лекаря Трифона, отвергнутого дворянкой из-за его плебейского имени; лекарь женится на купеческой дочери — «зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать»[272]. Свидетельствам такого рода вполне можно верить: они подтверждаются документальными источниками.

Достаточно показателен хотя бы следующий эпизод, относящийся к 20-м гг. XIX в. (т. е. именно к той эпохе, которую имеет в виду Пушкин). Флигель-адъютант В. Д. Новосильцев ухаживал за дочерью генерала-майора П. К. Чернова и сделал ей предложение. Новосильцев принадлежал к высшей аристократии, невеста была незнатного происхождения (Черновы происходили из провинциальных дворян). По дневниковой записи А. Сулакадзева, мать Новосильцева (дочь графа В. Г. Орлова) «смеясь, говорила: «Вспомни, что ты, а жена твоя будет Пахомовна». Ибо отец ее был в СПб, полицмейстером Пахом Кондратьевич Чернов. Ветреник одумался <…>»[273]. Свадьба расстроилась, и дело кончилось дуэлью жениха с братом отвергнутой невесты (К. П. Черновым), окончившейся трагически для обоих участников[274]. По другому источнику (письмо В. Савинова от 1 октября 1825 г.) «Новосильцев <…> просил мать позволить ему жениться, но она слышать не хотела об этом, потому что имя невесты Пелагея Федотовна!!!»[275]. Автор цитируемого письма неточно называет имя невесты, однако сама ошибка весьма характерна: именаПахомиФедотестественно ассоциируются друг с другом в силу их социальной равноценности. Наконец, еще один современник, А. А. Жандр, вспоминая о дуэли Чернова и Новосильцева, писал, что мать Новосильцева «не позволила сыну жениться, потому что у Черновой имя было нехорошо — Нимфодора, Акулина или что-то в роде этого»[276]. Все эти свидетельства расходятся друг с другом, но неизменно сохраняют инвариантный тип простонародности имени[277]. Мы видим, что имена могут объединяться по своим социолингвистическим характеристикам.

Или другой пример — на этот раз не из дворянского, а из купеческого быта. Бабка писателя Н. С. Лескова по материнской линии родилась в 1790 г. в Москве в зажиточной купеческой семье Колобовых. Родители хотели назвать ее Александрой, но священник окрестил младенца Акилиной (по святцам, поскольку день рождения девочки приходился на день св. Акилины). Отец «слышать не мог неблагозвучного имени новорожденной, видя в нем поругание своей купеческой именитости и избыточности. Бросился к архиерею — тщетно! Тогда он строго-настрого приказал всем в доме облагороженно называть девочку Александрой <…> Тайна эта соблюдалась всеми <…>». Подлинное ее имя открылось лишь на панихиде[278]. ИмяАкилина (Акулина)явно воспринималось как простонародное. Примеры такого рода нетрудно было бы умножить.

Как видим, имя может нести определенную социальную окраску: так, аристократические имена могут противопоставляться простонародным, городские — деревенским и т. п.[279]». Само собой разумеется, что конкретная оценка тех или иных имен может быть неодинаковой в разные исторические эпохи, но сами противопоставления остаются стабильными и актуальными.

* * *

Мы говорили о личных именах; но совершенно аналогичным образом могли восприниматься и фамилии — фамилия, как и личное имя, могла свидетельствовать о социальном статусе (происхождении) ее носителя. Так, знатная барыня (Е. П. Янькова) заявляет в начале XIX в.: «<…> важничать ей [невестке] не приходилось с нами; мы были ведь не Чумичкины какие-нибудь или Доримедонтовы, а Римские-Корсаковы, одного племени с Милославскими, из рода которых была первая супруга царя Алексея Михайловича»; в другом случае она же замечает: «Кто-то на днях сказывал, видишь, что гербы стыдно выставлять напоказ <…> На то и герб, чтоб смотреть на него, а не чтобы прятать — не краденый, от дедушек достался. Я имею два герба: свой да мужнин, и ступай, тащись в карете, выкрашенной одним цветом, как какая-нибудь Простопятова, да статочное ли это дело?»[280]. ЕслиЧумичкиниПростопятовнапоминают «говорящие» фамилии комедийных персонажей, тоДоримедонтов —фамилия, несомненно, подлинная; как видим, она вызывает такое же отношение, как именаПахомилиФедот.В повести Салтыкова-Щедрина «Противоречия» домашний учитель оказывается на хлебах «у некоего г. Вертоградова», который «между нами будь сказано, происхождения не дворянского, как это достаточно показывает и фамилия его»[281];Вертоградов —типичная «семинарская» фамилия, которая указывает на происхождение из духовной среды. Итак, подобно тому, как могут различаться дворянские и недворянские имена, могут различаться дворянские и недворянские фамилии.

Особенно показательны случаи, когда подобные противопоставления выражаются в чисто формальных признаках. Вот несколько красноречивых примеров.

Фамилиина -ский/-ской (-цкий/-цкой).Эти фамилии в свое время были признаком аристократического происхождения; они нередко встречаются в княжеских семьях, где обычно предстают как производные от топонима (названия владения), ср., например:Вяземский, Шаховской, Елецкий, Трубецкойи т. п.[282]. При этом под ударением всегда писалось (и соответственно произносилось) окончание -ой,тогда как в безударной позиции окончание могло писаться по-разному; принятое сейчас написание -ий отражает церковнославянские орфографические нормы.

Со второй половины XVII в. фамилии на-ский/-цкиймогут указывать также на украинско-белорусское или польское происхождение[283], при этом такие фамилии образованы обычно не от названия места, но от наименования (имени или прозвища) человека[284]. Поскольку выходцы из Юго-Западной Руси в XVIII в. занимают ведущее положение в церкви[285], фамилии на-ский/-цкийстановятся принятыми в духовной среде — в результате и великорусское духовенство получает фамилии с таким окончанием. Создаваемые таким образом фамилии обычно производятся от названия церковных праздников (Рождественский, Покровский, Успенский, Богословский, Предтеченский)или от библейский топонимов(Иорданский, Елеонский);в последнем случае фамилии духовных лиц как бы соответствуют по своей внутренней форме фамилиям русских аристократов (образованным от названий владений) отличаясь от них, однако, по своей мотивировке[286]. Наконец, и фамилии евреев, выходцев из польско-литовских и украинско-белорусских земель, могут быть образованы по той же модели: обычно они образованы от топонима, указывая на происхождение их носителя (ср., например:Бродский. Слуцкийи т. п.); в подобных случаях еврейские фамилии совпадают по способу образования с фамилиями аристократов[287].

Итак, фамилии, оканчивающиеся на-ский/-цкий,образуют сложную социолингвистическую гамму; вместе с тем, фамилии на-ской/-цкойв принципе маркированы как дворянские. Соответствующее восприятие наглядно проявляется в тех случаях, когда фамилия сознательно видоизменяется, адаптируясь к той или иной социальной норме.

Так, граф А. Г. Разумовский, морганатический супруг императрицы Елизаветы Петровны и родоначальник династии Разумовских, был сыном простого «реестрового» казака с Черниговщины. Его первоначальная фамилия была Розум; будучи приближен Елизаветой, он становится Разумовским[288], при этом замечательно не только окончание-ский,придающее фамилии аристократический облик[289], но и отражение акающего произношения, которое заставляет воспринимать ее как великорусскую[290].

По свидетельству А. П. Сумарокова, В. К. Тредиаковский сознательно дал «имени породы своей окончание Малороссийское, по примеру педантов наших; ибоой,пременяти вийесть у педантов наших то, что у Германских педантов Латинской ус»[291]. Тредиаковский — великорус, выходец из духовной среды[292]. Фамилия Тредиаковский — типичная фамилия духовного происхождения, она искусственно образована по украинской модели; отсюда объясняется, между прочим, окончание -ий,которое воспринимается Сумароковым как славянизм и расценивается им как педантство. Это соответствует амплуа педанта, каким в глазах Сумарокова является вообще Тредиаковский; в комедии «Тресотиниус» Сумароков выводит Тредиаковского в виде педанта Тресотиниуса, где латинизированное окончание-уссоответствует славянизированному окончанию-ий[293].

Вместе с тем, как указывает здесь же Сумароков, «дельно пишет г. Козицкой получив право Великороссийскаго дворянства:Козицкойа неКозицкий»[294].Итак, великорус В. К. Тредиаковский, будучи представителем духовного сословия, искусственно украинизирует свою фамилию, а украинец Г. В. Козицкий, «получив право Великороссийскаго дворянетва», свою фамилию русифицирует.

В этих условиях окончание фамилии на-ойоказывается значительным социолингвистическим признаком. Не случайно графы Бобринские, ведущие свое происхождение от А. Т. Бобринского (1762-1813), сына Екатерины II и Григория Орлова, пишут свою фамилию — искусственно образованную — в им. падеже именно какБобринской[295]. Федор Степун замечает о писателе Борисе Садовском, что он настаивал на произношенииСадовской:«не дай Бог назвать егоСадовский —ценил свое дворянство»[296], как видим, фамилияСадовский,в отличие отСадовской, невоспринимается как специфически дворянская. В данном случае существенно как окончание-ой(а не-ий),так и место ударения: действительно, ударение на последнем слоге не встречается в русский фамилиях духовного происхождения (равно как и в украинско-белорусских фамилиях).

Н. С. Лесков в своем очерке «Печерские антики» (который имеет, как известно, документальный характер) воспроизводит характерный диалог между киевским митрополитом Филаретом Амфитеатровым и священником отцом Евфимием Ботвиновским. Е. Ботвиновский вел вполне светский образ жизни, необычный для духовного лица: он прекрасно танцевал, любил играть в биллиард, охотиться с гончими. «<…> Когда Филарету наговорили что-то особенное об излишней «светскости» Ботвиновского, — сообщает Н. С. Лесков, — митрополит произвел такой суд:

- Ты Батвиневской? — спросил он обвиняемого.

- Ботвиновский, — отвечал о. Евфим.

- Чт-о-о-о?

- Я Ботвиновский.

Владыка сердито стукнул по столу ладонью и крикнул:

- Врешь!.. Батвиневской!

Евфим молчал.

- Что-о-о? — спросил владыка. — Чего молчишь? повинись!

Тот подумал, — в чем ему повиниться? и благопокорно произнес:

- Я Батвиневской.

Митрополит успокоился, с доброго лица его радостно исчезла непривычная тень напускной строгости, и он протянул своим беззвучным баском:

- То-то и есть… Батвиневской!.. И хорошо, что повинился!.. Теперь иди к своему месту.

А «прогнав» таким образом «Батвиневского», он говорил наместнику лавры (тогда еще благочинному) о. Варлааму:

- Добрый мужичонко этот Батвиневской, очень добрый… И повинился… Скверно только, зачем он трубку из длинного чубука палит?»[297].

В этом эпизоде очень наглядно проявляются именно те социолингвистические признаки, о которых мы говорили выше — такие, как акающее произношение (которое в данном случае противопоставляется оканью, принятому в духовной среде[298]) или окончание фамилии на-ой.

Мы говорили о случаях, когда человек сознательно видоизменяет свою фамилию, прибавляя к ней окончание-ский/-цкий —с тем, чтобы выразить свою принадлежность к дворянской или же к духовной среде. Возможны, однако, случаи, когда человек отказывается от фамилии с таким окончанием — именно потому, что она слишком отчетливо говорит о его происхождении. Так, первоначальной фамилией Якова Ивановича Смирнова (1754-1840), священника русской посольской церкви в Лондоне, была Линицкий. Выходец из Харьковской семинарии, он вместе с другими учащимися в 1776 г. был направлен в Лондон для службы в посольской церкви, а также для обучения земледелию; по пути в Санкт-Петербург им рекомендовали изменить фамилии, ввиду предубеждения некоторых официальных лиц (от которых зависела их поездка) против украинцев. Линицкий стал Смирновым, считая, что его фамилия образована от лат. lenis ‘кроткий, смирный’: когда в 1778 г. к нему присоединился в качестве переводчика его младший брат Иван, он также стал называться Смирновым[299]. Сходным образом рязанский архиепископ (1804-1809) Амвросий Яковлев-Орлин не любил фамилий, оканчивающихся на -ский; соответственно, в рязанской семинарии фамилии на-скийрегулярно преобразовывались в фамилии на-ов/-евили-ин(например, ПолотебенскиЙ становился Полотебновым и т. п.)[300].

Итак, если в одних случаях придают фамилии окончание-ский/-цкийс тем, чтобы она воспринималась как дворянская(Разумовский)или духовная (Тредиаковский),то в других случаях стремятся избавиться от этого окончания с тем, чтобы фамилия не воспринималась как украинская(Линицкий).

Фамилии на-ский/-цкийв ряде случаев обнаруживают колебания в ударении, причем в одном из вариантов ударение всегда приходится на предпоследний слог. Гак. например, наряду с произношениемМусоргскийизвестно произношениеМусоргский;наряду с произношениемКеренскийприходится слышать и произношениеКеренский[301].При этом известны случаи, когда ударение переходит на предпоследний слог: так, отца известного военного историка — А. И. Михайловского-Данилевского (1790 1848) звали Михайловским-Данилевским[302]. Вместе с тем. в XIX в. фамилии на-ский/-цкийс ударением на предпоследнем слоге могут восприниматься как полонизированные, и это может обусловливать искусственное изменение ударения; напомним, что претензия на великорусское происхождение фамилии с таким окончанием фактически означает претензию на происхождение аристократическое (см. выше). Так, в конце XIX в. возникает, по-видимому, произношениеДостоевский:по свидетельству Е. П. Карновича, «сочувственники покойного Достоевского, желая обрусить вполне его прозвание, называют егоДостоевской»[303];место ударения имеет здесь такое же значение, как и окончание-ой,о котором говорилось выше[304]'.

Фамилии на-ов/-ев.Если фамилии на-ский/-ской (-цкий/-цкой)могли быть противопоставлены всем прочим фамилиям как специфически дворянские, то фамилии на-ов/-евмогли сходным образом противопоставляться фамилиям прозвищного типа, т. е. вообще не имеющим какого бы то ни было специального окончания. Так, персонаж комической оперы Я. Б. Княжнина «Сбитенщик» (ок. 1783 г.) Болдырев, который характеризуется как «купец, переселившийся в Петербург из другого города, где он назывался Макеем», заявляет «<…> я из своей отчизны переселился в Питер, и к старинному имени приклеил новое прозвание, которое, по обычаю прочей нашей братьи охотников дворяниться, кончится наов»[305]. Совершенно так же в романе П. И. Мельникова-Печерского «В лесах» крестьянин Алексей Лохматый, переехав в город и записавшись в купеческое сословие, превращается из Лохматого в Лохматова: «<…> он теперь уже не Лохматый, а Лохматов прозывается. По первой гильдии <…>»[306]. Надо иметь в виду, что у крестьян в это время обычно не было фамилий в собственном смысле, а были прозвища, которые имели более или менее индивидуальный характер и во всяком случае могли восприниматься как индивидуальные наименования. Наличие фамилии, тем самым, оказывается социально значимым, оно выступает как социальный признак, характеризующий прежде всего дворянское сословие; естественно, что купцы в этих условияхмоглиподражать дворянам («дворяниться», как выражается купец у Княжнина)[307].

Вообще, в условиях, когда фамилиями обладают не все, наличие фамилии приобретает очевидную социальную значимость. Вместе с тем, фамилия противопоставляется прозвищу как родовое наименование — индивидуальному. Поскольку индивидуальное наименование (прозвище) характеризует конкретное лицо, актуальным оказывается его непосредственное значение; напротив, значение родового наименования, т. е. фамилии — собственно говоря, ее этимология — как правило, вообще не воспринимается. Так, прозвищеСедойкак признак индивида ассоциируется с сединой; ничего подобного не происходит между тем, с фамилиейСедов;и т. п. Тем самым, стремление избавиться от прозвища в каких-то случаях может быть связано со стремлением избавиться от тех семантических ассоциаций, которые в нем (прозвище) заложены.

Мы говорили о случаях превращения прозвища в фамилию. Возможны, однако, и другие случаи — превращение фамилии в прозвище; при этом, как правило, понижается социальный статус именуемого лица и может актуализироваться значение прозвища. Так, в 1689 г. Сильвестр Медведев — известный книжник и справщик московского Печатного двора — за участие в заговоре Шакловитого, согласно документальному свидетельству, «лишен был образа [иноческого] и именования: из Сильвестра Медведева стал Сенька Медведь»[308]. Итак, ставши расстригой, он получает свое прежнее имя(Семен),которое он имел до того, как стал монахом; но одновременно он лишается своей фамилии(Медведев),которая превращается в значимое прозвище(Медведь), —это соответствует резкому понижению социального статуса Медведева, который вскоре после того был приговорен к смертной казни[309]. Сходным образом, когда Иван Грозный казнил князя Андрея Овцына, последний, по свидетельству современника (Генриха Штадена) был «повешен в опричнине на Арбатской улице; вместе с ним была повешена живая овца»[310]. И в этом случае актуализируется значение фамилии (или, вернее, ее этимология), которая тем самым как бы превращается в прозвище — повешенная овца призвана символически свидетельствовать о наименовании повешенного князя. В подобных случаях время как бы обращается вспять, человек возвращается в прежнее состояние — и это глубоко символично.

Любопытно привести пример аналогичного явления — превращения фамилии в прозвище — совсем из другой области, относящейся уже к нашему времени. Речь идет о школьных прозвищах, которые восходят, как правило, к соответствующим фамилиям. Так, попадая в школу, «Соколов» обычно становится «Соколом», «Попов» именуется «Попом», «Киселёв» — «Киселём» и т. п.; этот процесс в точности противоположен процессу образования фамилий, поскольку в свое время прозвищаСокол, Попи т. п. преобразовывались в соответствующие фамилии(Соколов, Попови т. п.). Существенно, что эти прозвища вновь выступают именно как индивидуальные, а не как родовые наименования, т. е. выступают на правах личного имени: прозвищеСоколотносится именно к данному Соколову и т. и. В последнем случае, однако, превращение фамилии в прозвище не свидетельствует о понижении социального статуса: просто это переход от официального наименования (фамилии) к более интимному индивидуальному наименованию.

Если представители низших социальных слоев стремились, как мы видели, образовать фамилии на-ов/-еви тем самым избавиться от прозвищ, то для представителей аристократических родов, у которых личные прозвища достаточно давно уже стали фамильными (родовыми), такое стремление, кажется, нехарактерно: здесь адъективные фамилии прозвищного типа (на-ой/-ый/-ий)могут свободно варьироваться с соответствующими формами на-ов/-ев. Так, Л. Н. Толстой в «Войне и мире» называет Пьера тоБезухий,тоБезухов —эти формы свободно варьируются в тексте романа, никак друг другу не противопоставляя[311]. Здесь нет исторической стилизации, т. е. подобные формы, по-видимому, еще могли восприниматься как вариантные. Такая же вариация наблюдается и в фамилииДолгорукий — Долгоруков.В XIX в. кн. П. В. Долгоруков, известный специалист по генеалогии, настаивает на том, что его фамилия должна писаться именно какДолгоруков,но неДолгорукий[312].Кажется, что дело идет скорее о процессе унификации, чем об исторической достоверности той или иной формы[313].

Наряду с варьированием форм на-ов/-еви форм на-ой/-ый/-ийв дворянских фамилиях может наблюдаться и варьирование с соответствующими формами на-ово/-ево.Так, известный историк и общественный деятель князь Μ. М. Щербатов (1733-1790) мог еще называтьсяШербатово[314].По своему происхождению форма на-ово/-евопредставляет собой форму прилагательного в род. падеже; таким образом, формаШербатоводолжна рассматриваться как промежуточная форма при переходе от формыЩербатойк формеЩербатов (Шербатой -> Шербатово -> Щербатов)[315]. Иначе говоря, подобно тому, как «Иван Петров сын Федорова» превращается в «Ивана Федорова», так и «Иван Петров сын Щербатово» превращается в «Ивана Щербатова»[316]. Нет ничего удивительного в том, что в дворянских фамилиях — которые оформились раньше других фамилий и отличаются относительно большей консервативностью — могла закрепляться именно такого рода промежуточная форма:Дурново, Хитрово, Сухово, Недоброво, Благово, Плоховои т. п. (с ударением на последнем слоге). Вместе с тем, обращает на себя внимание то обстоятельство, что подобные фамилии сохраняются обычно в том случае, когда они образованы от прилагательного с отрицательной характеристикой[317]; можно предположить, что образованию таких фамилий способствовало стремление их носителей избавиться от ассоциации с соответствующим прилагательным (это же стремление могло обусловливать и изменение в месте ударения)[318]. Фамилии на-ово/-еводолжны считаться, таким образом, специфически дворянскими.

Иного происхождения фамилии на-аго (Живаго, Веселагои т. п.). Нельзя считать, как это часто думают, что мы имеем здесь ( славянизированный вариант фамилий на-вов,т. е. что формаЖиваговосходит кЖивовои т. п. Как показал Б. Унбегаун, эти фамилии восходят к прозвищам на-ага/-ягатипаВерещага[319].Вместе с тем, именно такого рода осмысление помогло соответствующим прозвищам превратиться в фамилии без специального морфологического оформления.

В целом ряде случаев фамилии на-ов/-евобнаруживают колебания в акцентуации, причем противопоставление форм, различающихся по своему ударению, может иметь социолингвистический характер. Это объясняется тем, что в дворянской среде могут сохраняться более архаичные акцентные формы.

По своему происхождению фамилии на-ов/-евпредставляют собой притяжательные прилагательные: соответственно, их акцентуация и определялась первоначально теми закономерностями, которые определяют место ударения в притяжательных прилагательных. Так, прилагательные, образованные от имен с ударением на флексии, закономерно получают ударение на суффиксе-ов/-ев;такое ударение принимали и соответствующие фамилии, ср.Хвостов (хвост, хвоста), Бобров (бобёр, бобра), Быков (бык, быка),Шипов(шип, шипа),Дьяков(дьяк, дьяка)и т. п. В дальнейшем, однако, фамилии на-ов/-евполностью обосабливаются от притяжательных прилагательных и начинают жить самостоятельной акцентуационной жизнью: иначе говоря, они могут подчиняться особым акцентным закономерностям, которые и отличают их от соответствующих прилагательных. Так, в частности, для двусложных и трехсложных фамилий характерно передвижение ударения на первый слог: этот процесс распространяется на фамилии, но не затрагивает притяжательных прилагательных. В результате фамилииШипов, Быков, Дьяков, Кустов, Пластов, Новикови т. п. начинают произноситься какШипов, Быков, Дьяков, Кустов, Плостов, Новиков[320]. Точно так же, например, фамилиюТопоровчасто произносят какТопоров, ЧебышевкакЧебышев[321], ЖивовкакЖивов[322].

Поскольку у дворян фамилии обычно образованы непосредственно от притяжательных прилагательных, у них может сохраняться старое ударение (которое совпадает с ударением притяжательных прилагательных); сохранению такого ударения естественно способствует консерватизм дворянской среды, культивируемая здесь приверженность родовым традициям — соответственно, мы наблюдаем здесь формыШипов, Быков, Новиков, Жебелёви т. п.[323]. Иначе обстояло дело в тех слоях населения, где соответствующие формы осваивались в качестве уже готовых фамилий (которые никак не ассоциировались с притяжательными прилагательными); будучи обособлены от притяжательных прилагательных, эти фамилии переживают вполне самостоятельные акцентуационные процессы — соответственно, здесь распространяются такие формы, какШипов, Быков, Новиков, Жебелеви т. п.[324].

В других случаях мы наблюдаем противоположный процесс, когда в фамилии на-овударение переходит на суффикс; в каких-то случаях это, безусловно, связано с вульгаризацией фамилии. Так, советский писатель С. В. Михалков — выходец из дворянской семьи Михалковых: фамилиюМихалковон изменил наМихалкови это, видимо, объясняется стремлением к социальной мимикрии[325]—действительно, в фамилиях, произведенных от собственных имен с суффиксом-ко (Михалко, Василъкои т. п.), ударение на-ков впринципе может восприниматься как просторечное, сниженное[326]. Другим (правда, менее понятным) случаем такого рода является изменение фамилииИвановвИванов.В. Пяст, описывая в своих мемуарах сцену обыска на квартире у поэта Вячеслава Иванова в 1905 г., вспоминает, что полицейский «называл хозяина упорно «Вячеслав Иванов» — с ударением на последнем слоге. До сих пор никому в голову не приходило такое произношение, — продолжает Пяст. — Мне чудится в этом или нарочитое издевательство, — или же <…> признак того, что весь внутренний мир вот этих, полицейских, коренным образом разнился с тем миром, в котором вращались все прочие люди»[327]. Свидетельство В. Пяста — мемуариста, очень чуткого к языку и особенно к звучащей речи, — можно понять двояко: либо он вообще никогда ранее не слышал произношенияИванов,либо он не слышал, чтобы так называли Вячеслава Иванова; при этом он воспринимает подобное произношение как вульгарное и даже оскорбительное. В любом случае данное свидетельство представляет для нас непосредственный интерес[328].

Как видим, функция ударения в фамилиях на-ов/-евоказывается весьма сложной — ударение на этом суффиксе в разных случаях выражает разную информацию.

Фамилии на-ич.Фамилии на-ичпоявляются на великорусской территории вместе с выходцами из Юго-Западной Руси (Украины и Белоруссии). В ХVIІ-ХІХ вв. фамилии с таким окончанием могут иметь также сербское происхождение. Итак, фамилии на-ич —не великорусского происхождения, и это обусловливает особое к ним отношение.

Восприятие фамилий такого рода в Великой России определялось тем обстоятельством, что отчество на-ичимело здесь специальную значимость. Вообще говоря, как фамилии на-ов/-еви-ин, так и фамилии на-ичимеют патронимическое происхождение, т. е. восходят к отчествам. Однако, в отличие от форм на-ов/-евили-ин, отчества на-ичв Московской Руси никогда не становились фамилиями, т. е. не превращались в родовое наименование; иначе обстояло дело в Руси Юго-Западной. При этом отчество на -ич было в Московской Руси исключительно престижным: право именоваться таким образом составляло особую привилегию и регламентировалось специальными указами. В XV в. отчества на-ичв официальных документах применяются только к князьям и боярам; в ХVI-ХVIІ вв. такие отчества становятся не сословной, а должностной привилегией — княжеское происхождение уже не дает право на подобное наименование, но так именуются бояре, думные дворяне, окольничие, постельничие, оружничие, сокольничие, казначеи[329].

От ХVIІ-ХVIІІ вв. до нас дошел ряд специальных установлений, регламентирующих написание отчества. Иногда они имеют частный характер, т. е. относятся к именованию конкретного лица. Так, царь Иван Грозный велит называться таким образом немцу-опричнику Генриху Штадену, сыну Вальтера (он стал называться Андреем Володимеровичем)[330]; царь Василий Шуйский в 1610 г. жалует «именитого человека» Петра Семеновича Строганова и велит писать его «с вичем»[331]; ср. также царские указы «О писании имени убитого народом Траханиотова по прежнему свичем»(1649 г.)[332]или «О внесении имени стряпчего с ключом Семена Полтева в боярский список под думными дворянами сѳичем»(1687 г.)[333]. В других случаях такие постановления имеют достаточно общий характер, т. е. определяют право на соответствующее наименование той или иной группы лиц. Так в 1626 г. царь Михаил Федорович «велел комнатным ближним людем на поместья писати свои государевы грамоты в челобитье безвичейопричь бояр и окольничих и думных дворян»[334]. В 1681 г. царь Федор Алексеевич издает указ «О писании думных дьяков во всяких письмах свичем»:«<…> велеть их в наказех и в <…> Государевых грамотах и во всяких делех писать свичем;а в боярском списку писать их по прежнему, как они до сего его Государева указу писаны»[335]. Это правило распространяется и на жен думных дьяков, и, соответственно, в 1658 г. от имени царей Ивана и Петра Алексеевичей и регентши царевны Софьи Алексеевны выносится следующее постановление: «Будет кто напишет думнаго дворянина жену безвича:и им на тех людех Великие государи и сестра их, Великая Государыня, благородная Царевна, указали зато править безчестье»[336].

При Екатерине II написание отчества в официальных бумагах приводится в соответствие с табелью о рангах: в специальной «чиновной росписи» указывается, что отчество особ первых пяти классов следует писать с окончанием-ич,отчества лиц шестого, седьмого и восьмого классов — с окончанием-овили-ин, для всех же прочих чиновных лиц отчества не указывать[337]. Вместе с тем, в 1765 г. Екатерина повелевает Сенату «при сочинении жалованных грамот, даваемых разным персонам на деревни или достоинства, кому именно отечества с окончанием навичписать и кому не писать, так как оное зависит от собственнаго Ея Величества к тем персонам благоволения, докладывать всегда Ея Императорскому Величеству словесно»[338]. Итак, если в XV в. написание отчества такого рода в принципе определялось происхождением именуемого лица, в ХVI-ХVII вв. — занимаемой им должностью (отступления от этого принципа предполагают, вообще говоря, особый законодательный акт), то в XVIII в. оно может непосредственно зависеть от расположения монарха: в этих условиях способ наименования характеризует не столько данное лицо, сколько отношение к нему монарха на данный момент.

Разумеется, приведенные постановления относятся к официальной сфере; но и в народном быту употребление отчества на-ичбыло ограничено. «По имени называют, по отчеству величают», — говорит народная пословица; согласно другой пословице, именовать следует «богатого по отчеству, убогого по прозвищу»[339]. В крестьянских семьях было принято, чтобы жена «величала» мужа, называя его по имени-отчеству[340]; между тем дворяне не обращались к крестьянам с отчеством на -ич[341]. В городском быту еще и в XIX в. таким образом называли только людей, занимающих равное или же более высокое социальное положение[342].

Это особое значение отчеств на-ичв какой-то мере объясняется тем, что соответствующий формант выступал как вторичный, наслаивающийся на уже готовую форму отчества (с суффиксом-ов/-евили-ин). Действительно, суффикс-ичприбавлялся к отчествам на-ов/-еви-ин;Иванович, Сергеевич, Фоминичи т. п. Поскольку суффикс -ичдублирует уже имеющийся показатель отчества, он оказывается дополнительным, семантически необязательным: тем самым, его наличие имеет не смысловую, а семиотическую значимость — прибавление этого суффикса воспринимается как особая честь. Знаменательно в этой связи, что ограничения в употреблении отчеств в Московской Руси относились именно к формам на-ович/-евич, -инич, но непросто к формам на -ич[343]. Не менее характерно и то, что отчества на -ичобычно не образуются здесь от прозвищ (от которых, между тем, свободно могли образовываться отчества на-ов/-евили-ин)[344]. Это, несомненно, объясняется тем, что прозвища, так сказать, менее почтительны, чем стандартные личные имена, они куда менее престижны[345]: тем самым, соединение прозвища с формантом -ичзвучало бы как диссонанс[346].

При этом суффикс-ич,прибавляясь к отчествам на-ов/-евили-ин,превращает их из кратких прилагательных в существительные: в отличие от прилагательных, которые выражают значение принадлежности, существительные по своей природе имеют вполне самостоятельный и независимый статус — при назывании кого-либо они характеризуют скорее непосредственно данное лицо, нежели его отношение к другому лицу. Будучи лишены посессивного значения (которое присуще формам на-ов/-ев, -ин),формы на-ичвыражают идею именитого происхождения, т. е. идею знатности, родовой чести. В самом деле, еслиПетровпри наименовании первоначально означает сына Петра, тоПетровичозначает, вообще говоря, потомка Петра: так любой потомок князя Рюрика именуется «Рюриковичем» и т. п.[347]. В обобщенном значении форма на-ичможет указывать, таким образом, на знатность происхождения. Именно поэтому, между прочим, отчество на-ич,как правило, не повторяется при имени отца: если, положим, Иван Петрович является сыном Петра Федоровича, то он называется «Иван Петрович Федоров» или «Иван Петрович Федорова» (возможно также наименование «Иван Петров Федоровича») — характеризуя весь род как таковой, формант-ичне нуждается в повторении[348].

Итак, в Московской Руси отчества на-ичобладали особым престижем: так официально именовались лишь те, кто принадлежал к социальным верхам. Между тем, в Юго-Западной Руси отчества на-ичтакого значения не имели[349]; соответственно, здесь свободно образовывались фамилии с окончанием-ич[350].

Это специфическое значение отчеств на-ичпредставляет собой вообще относительно новое явление: оно развивается на великорусской территории именно в московский период (между тем, этот период принципиально важен для нашей темы, поскольку как раз в это время и начинается образование фамилий). Естественно, что это развитие не затрагивает Юго-Западной Руси, отделенной от Московской Руси административными и культурными границами. Вместе с тем, до поры до времени оно нехарактерно, кажется, и для новгородско-псковского ареала — постольку, поскольку здесь сохраняется культурная автономия[351]. Таким образом, как в Юго-Западной Руси, так и в Новгороде и Пскове употребление отчеств на-ичоказывается более архаичным.

Фамилии на-ич,обычные в Юго-Западной Руси, могли восприниматься в Московской Руси как отчества; во всяком случае к ним могли относиться совершенно так же, как относятся к отчествам, и подвергать их соответствующим трансформациям. Вот характерный пример.

В 1567 г. польский король Сигизмунд II Август и гетман Григорий Ходкевич направили виднейшим московским боярам — князьям Ивану Дмитриевичу Бельскому, Ивану Федоровичу Мстиславскому, Михаилу Ивановичу Воротынскому и конюшему Ивану Петровичу Федорову (Челяднину) грамоты с предложением изменить своему государю, т. е. Ивану Грозному, и перейти на сторону Польши. Московские бояре отвечали письмами, исполненными негодования. Замечательно при этом то, как в этих ответных письмах они обращаются к гетману Ходкевичу. Князья И. Д. Бельский и И. Ф. Мстиславский — потомки Гедимина, великого князя Литовского, потомком которого является и польский король Сигизмунд II Август; соответственно, обращаясь к королю, они именуют его «братом», между тем как гетман Ходкевич оказывается по отношению к ним в положении подданного. Поэтому в обращении к гетману они именуют его не «Ходкевичем», а «Хоткеевым», называя себя при этом полным именем[352]. Что касается князя М. И. Воротынского, то, будучи потомком Рюрика, а не Гедимина, он не находится в родстве с польским королем и не может рассматривать гетмана Ходкевича как своего подданного; поэтому, обращаясь к гетману, он называет его полным именем, так же как самого себя — в то же время, приводя свой собственный титул, он никак не титулует гетмана, и это должно подчеркнуть разницу между ними[353]. Наконец, и боярин И. П. Федоров обращается к гетману как к равному и называет его полным именем («Григорий Александрович Хоткевича») с титулом — однако при этом он именует себя «Иваном Петровичем Федоровича»; в Московской Руси так именоваться было не принято, но в противном случае его наименование выглядело бы как более низкое по сравнению с наименованием гетмана[354].

Последний пример особенно показателен. В официальных документах Московского государства И. П. Федоров именуется в указанный период «Иван Петрович Федорова»[355], где формаФедорова(в род. падеже) образована от имени деда, т. е. представляет собой отчество отца[356]. Отца И. П. Федорова звали «Петр Федорович», однако трехчленные наименования с двумя отчествами на-ичне были приняты в Московской Руси (см. выше): плеонастические образования такого рода встречаются здесь крайне редко и, кажется, всегда имеют окказиональный характер[357]—во всяком случае сам И. П. Федоров так себя не называл. Иными словами, в трехчленном наименовании отчество отца именуемого субъекта закономерно принимает форму на-ов/-евили-ин —в нашем случае «Петр Федорович» становится «Петром Федоровым», и это не является для него бесчестьем, если речь идет не о нем самом, а о его сыне («Иване Петровиче»). Называя гетмана Ходкевича «Григорий Александрович Хоткевича», гдеХоткевичапредставляет собой форму род. падежа, И. П. Федоров явно трактует фамилию (родовое прозвание)Хоткевичкак отчество; соответственно, он и себя именует по той же модели, называя себя «Иван Петрович Федоровича». Как видим, отношение к фамилии на-ичничем не отличается в Московской Руси от отношения к отчеству с таким же суффиксом.

Послания из Польши были доставлены московским боярам служилым человеком Иваном Козловым, который в обоих посланиях называется «Иваном Петровичем Козловым». Замечательно, что князь И. Д. Бельский, который, как мы знаем, называет гетмана Ходкевича «Григорьем Хоткеевым», в послании королю язвительно именует И. П. Козлова «Иваном Петровичем»: «Што присылал еси к нам з листом своим слугою своего верного Ивашка Козлова <…> што ж тебе поведал слуга твой верный Иван Петрович Козлов <…>»[358]. Вся язвительность этого пассажа могла быть и не почувствована адресатом, поскольку в Юго-Западной Руси, как уже упоминалось, отчество на -ич не означало какой-либо привилегии.

Итак, фамилии на-ичтрактовались в Московской Руси как отчества. Соответственно, в приказном делопроизводстве Московского государства формы на-ич —независимо от того, отчества это или фамилии, — регулярно заменялись соответствующими формами на-ов/-евили-ин.Так, в середине XVII в. торговый человек г. Нежина Корней Ананич (или Ананиевич) — при этом наименованиеАнаничопределяется в украинских документах как «прозвиско», т. е. оно является, надо думать, фамилией, а не отчеством, — называется в документах русского происхождения «Корнюшка, Ананьин сын»; послы гетмана Богдана Хмельницкого Герасим Яцкович, Павел Обрамович, Самойло Богданович и Семен Савич закономерно превращаются в московских документах в Герасима Яковлева, Павла Аврамова, Самойлу Богданова и Семена Савинова; полковник Онтон Жданович именуется в Москве Онтоном Ждановым и т. п.[359]; равным образом гетмана Самойловича в конце XVII в. писали в Москве Самойловым, украинцев Домонтовича, Михневича, Мокриевича, Якубовича — Домонтовым, Михневым, Мокриевым, Якубовым и т. п.[360]. Соответственно, например, русский дворянский род Зиновьевых восходит к польско-литовскому роду Зеновичей сербского происхождения: сербские деспоты Зеновичи, переселившись в Литву, стали называть себя Зеновьевичи, а затем на великорусской территории были переименованы в Зиновьевых[361]. Аналогичную трансформацию претерпевали в Московском государстве и фамилии на-ичпсковского происхождения. Так, в Пскове прежние боярские фамилии Строиловичи, Казачковичи, Дойниковичи, Райгуловичи, Ледовичи и Люшковичи изменились под влиянием Москвы в Строиловых, Казачковых, Дойниковых, Райгуловых, Ледовых и Люшковых[362].

Если в XVII в. фамилии на-ичпревращались в Московской Руси в фамилии на -ов/-ееили-ин,то в XVIII в. мы наблюдаемобратный процесс: здесь появляются фамилии на -ич, и при этом формы на-ов/-евили-инмогут преобразовываться в соответствующие формы на-ич.Это объясняется влиянием культуры Юго-Западной Руси на великорусскую культуру, исключительно характерным для этого периода (не случайно в это же время здесь распространяются и фамилии на-ский/-цкий,о чем мы уже говорили выше)[363]. Так, митрополит Дмитрий Ростовский, выходец из Юго-Западной Руси, может называть Федора Поликарпова (известного книжника, директора московского Печатного двора) «господином Поликарповичем», а новгородский учитель Федор Максимов может именоваться «Максимовичем»[364]. Независимо от того, образована ли подобная форма от фамилии или от отчества, она явно выступает как фамилия. В XIX в. известны случаи перемены фамилии, когда принимается фамилия на-ич.Так, например, писатель С. Е. Раич (1792-1855) назывался по отцу Амфитеатровым; при поступлении в семинарию он изменил фамилию на Раич[365]; не исключено, что фамилия Раич образована от словараеки семантически соотносится с фамилией Амфитеатров. Точно так же профессор Лицея, а затем Петербургского университета А. И. Галич (1783-1848) первоначально имел фамилию Говоров; будучи в семинарии, он переменил ее на Никифоров в память имени деда, а затем, поступив в педагогический институт, переименовал себя в Галича[366]. Существенно при этом, что как Раич, так и Галич были великорусами; таким образом, принятые ими фамилии никак не могут объясняться их происхождением.

* * *

Способность русских фамилий видоизменяться, адаптируясь к той или иной социальной норме, не может не вызывать удивления, если иметь в виду, что фамилии в России представляют собой относительно новое явление. Об этом в какой-то мере свидетельствует, между прочим, иностранное происхождение самого словафамилия:это слово было заимствовано в XVII в., причем первоначально оно означало род, семью (в соответствии со значением латинского или польского слова farnilia); значение наименования выкристаллизовывается к 30-м годам XVIII в., но окончательно закрепляется за этим словом только в конце XVIII — начале XIX в.[367]. Показательно, что до XVIII в. в русском языке не было средства для адекватного выражения соответствующего понятия (такие слова, какпрозвище, прозваниемогли недифференцированно обозначать как родовое, так и индивидуальное наименование).

Процесс образования фамилий, начавшийся в XVI в., закончился во второй половине XIX в.; при этом распространению фамилий, несомненно, способствовали культурные процессы ХVIІ-ХVIІІ вв. — ориентация на Польшу, а затем на Западную Европу. Будучи связан с бюрократическими потребностями Российской империи, процесс этот имел до некоторой степени искусственный характер. О его искусственности может говорить, между прочим, тот факт, что в русских деревнях крестьяне, не считающие себя родственниками, очень часто носят одну и ту же фамилию; обычны случаи, когда вся деревня или значительная ее часть носит одну фамилию. Вместе с тем, наряду с официальными фамилиями у крестьян могут бытовать неофициальные, «уличные» фамилии, которые достаточно разнообразны и способны выполнять дифференциирующую функцию — разнообразие «уличных» фамилий в значительной мере компенсирует униформность фамилий официальных[368]. Не будучи формально фиксированы, «уличные» фамилии гораздо менее стабильны, чем фамилии официальные: они могут меняться от поколения к поколению и, тем самым, напоминают скорее прозвища — или, точнее говоря, так называемые «прозвищные отчества»[369], — чем фамилии в собственном смысле. Все это, по-видимому, говорит о том, что стихийный процесс образования фамилий в крестьянской среде мог не иметь никакого отношения к их официальному наименованию[370]. Отсюда же объясняется и смена фамилий, которая наблюдается еще и в нашем столетии[371].

Итак, еще относительно недавно целые слои населения в России были лишены фамилий. В первую очередь это относится к крестьянам. Однако, и в духовной среде употребление фамилий было настолько своеобразным, что мы вправе задаться вопросом: в какой мере соответствующие наименования могут рассматриваться как фамилии?

В самом деле, в духовном сословии фамилии, строго говоря, не были родовым наименованием, т. е. они не обязательно наследовались от отца к сыну. Американский путешественник, посетивший Россию в XIX в., с удивлением отмечал, что русские священники не носят фамилии своих отцов[372]. Действительно, до середины XIX в. это было обычным явлением. Образование в духовной среде с петровского времени приобретает сословный характер, т. е, сыновья духовных лиц получали, как правило, духовное образование[373]. Именно при поступлении в училище или семинарию они получали обычно новую фамилию. Вот как вспоминает об этом известный историк церкви академик Е. Е. Голубинский: «Когда мне исполнилось семь лет, отец начал помышлять о том, чтобы отвести меня в училище. Первым вопросом для него при этом было: какую дать мне фамилию. В то время фамилии у духовенства еще не были обязательно наследственными. Отец носил такую фамилию, а сыну мог дать, какую хотел, другую, а если имел несколько сыновей, то каждому свою особую (костромской архиерей Платон прозывался Фивейским, а братья его — один Казанским, другой Боголюбским, третий Невским). Дедушка, отцов отец, прозывался Беляевым, а отцу, в честь какого-то своего хорошего знакомого, представлявшего из себя маленькую знаменитость, дал фамилию Пескова. Но отцу фамилия Песков не нравилась (подозреваю, потому, что, учившись в училище и семинарии очень не бойко, он слыхал от учителей комплимент, что у тебя-де, брат, голова набита песком), и он хотел дать мне новую фамилию, а именно — фамилию какого-нибудь знаменитого в духовном мире человека. Бывало, зимним вечером ляжем с отцом на печь сумерничать, и он начнет перебирать: Голубинский, Делицин (который был известен как цензор духовных книг), Терновский (разумел отец знаменитого в свое время законоучителя Московского университета, доктора богословия единственного после митроп. Филарета), Павский, Сахаров (разумел отец нашего костромича и своего сверстника Евгения Сахарова, бывшего ректором Московской Духовной Академии и скончавшегося в сане епископа симбирского <…>), заканчивая свое перечисление вопросом ко мне: «какая фамилия тебе более нравится?» После долгого раздумывания отец остановился наконец на фамилии Голубинский. Кроме того, что Федор Александрович Голубинский, наш костромич, был самый знаменитый человек из всех перечисленных выше, выбор отца, как думаю, условливался еще и тем, что брат Федора Александровича, Евгений Александрович, был не только товарищем отцу по семинарии, но и был его приятелем и собутыльником <…>»[374]. Как видим, изменение фамилии воспринимается как нечто вполне естественное и неизбежное. В дальнейшем фамилия могла меняться еще несколько раз: при переходе из училища в семинарию, из семинарии в Академию, при переходе из класса в класс и даже несколько раз в течение курса[375]. В подобных случаях фамилия давалась ректором или же архиереем: в этих случаях, как правило, семинаристу не давалась фамилия какого-то другого лица (как это имело место в случае с Е. Е. Голубинским), но он получал искусственно образованную фамилию[376]. Отличительным признаком типичных семинарских фамилий является вообще их искусственность, которая может проявляться, между прочим, и в чисто формальном аспекте: ср., например, наличие форманта-овтам, где по словообразовательной структуре ожидается-ин,в таких характерных семинарских фамилиях, какРозов,а такжеПалладов, Авророви т. п.[377].

Эта практика имеет достаточно устойчивую традицию; возникновение этой традиции несомненно, обусловлено тем, что лица, поступающие в духовные училища, в свое время вообще не имели фамилий. Б. Унбегаун считает, что одна из первых фамилий такого типа была фамилия Леонтия Магницкого (1669-1739), учившегося в московской Славяно-греко-латинской академии в конце XVII в.[378]. Во всяком случае в XVIII в. рассматриваемое явление становится вполне обычным. Так, Тихон Задонский (1724-1783) родился в семье дьячка Савелия Кириллова и, видимо, фамилии не имел; при поступлении в училище в 1738 г. он получил фамилию Соколовский[379]. Поэт Василий Петров (1736-1799) был сыном священника Петра Поспелова[380]; фамилия Петров восходит, видимо, к его отчеству, но характерно, что он не унаследовал фамилии отца. Μ. М. Сперанский до поступления в семинарию по отцу звался Михайловым; фамилию Сперанский он получил в семинарии как подающий надежды[381](ср. лат. sperans ‘надеющийся’). Происхождение фамилии Г. Н. Теплова (ум. в 1779 г.) объясняется тем, что он был сыном истопника; можно предположить, что он получил эту фамилию при поступлении в школу Феофана Прокоповича в Петербурге[382]. Ср. еще стихотворение Г. Р. Державина «Привратнику» (1808 г.), поводом для которого послужило то обстоятельство, что у поэта оказался однофамилец священник И. С. Державин; в стихотворении подчеркивается разница в происхождении их фамилий:

Державин род с потопа влекся;

Он в семинарьи им нарекся <…>[383]

Рассматриваемая практика наименования была упразднена лишь в середине XIX в.[384]; соответственно только с этого времени духовенство получает фамилии в собственном смысле — как родовые наименования, переходящие по наследству.

Как видим, до середины XIX в. фамилии в духовном сословии в большой степени напоминают прозвища: они выступают не столько как родовые, сколько как семейные наименования, когда соответствующее наименование утрачивается при вступлении в самостоятельную жизнь (вместе с тем, при выходе из духовного сословия эти наименования могут превращаться в родовые, т. е. в фамилии в собственном смысле). Можно предположить, таким образом, что приобретение фамилий в духовном сословии отражает традицию бытования прозвищ на Руси — традицию, которая до сих пор еще очень устойчива в крестьянском быту[385].