В поэтическом наследии М. В. Ломоносова есть стихотворение, которое не может не привлечь к себе внимания лингвиста — историка русского языка. Оно посвящено одной специальной орфоэпической проблеме, представлявшей собой, можно сказать, камень преткновения для русского общества сер. XVIII в., а именно — произношению буквы г; соответственно и называется оно: «О сомнительном произношении буквы г в Российском языке».

В церковном чтении (т. е. в соответствии с церковнославянскими орфоэпическими нормами), равно как и в высоком стиле, буква г читалась как задненёбный фрикативный звонкий согласный [ў]; между тем, в живой русской речи — иначе говоря, в «обыкновенных разговорах» — звучал обычно взрывной [g] (см. об этом: Успенский, 1968, с. 40-44, 60-72; Успенский, 1987, с. 102-105). Если первоначально литературный язык (и особенно язык поэзии!) вообще не допускал просторечных слов (ср. красноречивое свидетельство Тредиаковского: «читают око все, хоть говорят все глаз», см.: Тредиаковский, 1972, с. 392), то постепенно — так, в частности, уже к сер. XVIII в. — русские обиходные слова, вместе со свойственным им произношением, стали допустимы в контексте литературной речи. По словам Винокура (1959, с. 359), «живое произношение одерживало в течение XVIII в. частичные победы над произношением традиционно-книжным, и по мере того как эти победы становились более частыми, традиционное произношение постепенно переходило на положение поэтической вольности, то есть из обязательной нормы превращалось в допустимый вариант»; можно добавить только, что этот процесс продолжался еще и в XIX в. Винокур (1959, с. 484) намечает следующие стадии в эволюции русского литературного произношения в связи с произношением г как взрывного или фрикативного звука. I. Всякое слово произносится на церковнославянский манер, т. е. с [ў], если попадет в контекст литературной речи: блаўо — ўусь. II. Книж­ное (литературное) слово произносится с [ў], просторечное — с [g]: блаўо — дусъ. Наконец, на следующем, III-ем этапе, всякое лите­ратурное слово произносится двояко (блаўо — бладо), после чего имеет место вообще вытеснение фрикативного г. Последний остаток данной традиции можно наблюдать сейчас в произношении с фрикативным таких форм, как бог, господи, и иногда в других формах этих же слов; между тем, еще сравнительно недавно фрикативный согласный звучал в литературной речи и в таких словах, как благо, богатый и т. п. (см. описание процесса утраты спирантного произношения у Ушакова, 1928).

Итак, если в свое время литературное произношение полностью соответствовало нормам церковнославянской орфоэпии, иначе говоря, произносительным нормам церковного чтения, и было противопоставлено русскому разговорному произношению (это соответствовало представлению о церковнославянском и русском как о разных стилях одного языка, причем русский воспринимался самими носителями языка как испорченный церковнославянский), то затем в литературной речи была узаконена определенная интерференция того и другого произношения (что соответствовало представлению о русском и церковнославянском как о самостоятельных языках — с открывающейся при этом возможностью заимствования из одного языка в другой)[386]. Соответственно, на определенном этапе становится необходимым знать, какие именно слова произносятся по нормам книжного (в основе своей — церковнославянского) произношения и, в частности, с фрикативным г, а какие — по нормам разговорной речи, т. е. со взрывным г. Ср. в этой связи слова Сумарокова (X, с. 44), что «мы <…> знаемъ [т. е. умеем — Б. У.] отдѣлити Г. д. отъ Г. h», иначе говоря, знаем, в каких случаях г произносится как лат. h, а где — как g. В другом месте Сумароков (1787, X, с. 48-49) учит, как достичь такого знания. «Г во Славенскихъ реченіяхъ произносится какъ Латинское H, а во простонародныхъ какъ Латинское G а какъ сіи чужія литеры произносятся, то вамъ скажетъ вашъ учитель: а когда онъ не знаетъ, такъ спросите у чужестранца[387]; но вы то и безъ вопроса скоро познаете, слыша и церковное служеніе[388] и простонародныя рѣчи[389]». Итак, необходимо было специально учиться, чтобы уметь правильно читать букву г. Отсюда объясняются характерные списки в грамматических руководствах второй пол. XVIII в. и еще первой пол. XIX в., где указываются слова, произносимые с фрикативным г или, напротив, слова, произносимые с взрывным г: см., например, подобные перечни в соответствующих руководствах Ломоносова, Курганова, Барсова, Аполлоса Байбакова[390] и др. авторов, а также в академической грамматике 1802 г. и т. д.

Именно этой проблеме и посвящено рассматриваемое стихотворение Ломоносова. Из 84 знаменательных слов данного стихотворения 77 слов содержат букву г: если же исключить последние две строки, то окажется, что все знаменательные слова содержат данную букву. Сверх того следует прибавить еще незнаменательные слова гдѣ (которое встречается в стихотворении 5 раз) и когда (встречающееся однажды). При этом на каждое слово приходится обычно всего одна буква г; исключение представляет слово мягкаго, но буква г в окончании -аго, по всей видимости, не идет в счет, т. к. имеет в данном случае только орфографическое значение (см. ниже), и последнее слово стихотворения — глаголю.

Полный текст данного стихотворения приводится ниже. Следует указать, что стихи эти (написанные, по предположению, в период 1748-1754 гг.) при жизни Ломоносова опубликованы не были. Они сохранились в бумагах Г. Ф. Миллера (см. РГАДА, ф. 199 — портфели Миллера, № 414, тетр. 16) и были присланы в Российскую академию Аполлосом Байбаковым со следующим пояснением: «Стихи, приписываемые покойному Михайле Васильевичу Ломоносову о употреблении твердого и мягкого глагола»[391]; см. историю дела у Сухомлинова, 1874-1888, I, с. 219-220. Впервые они были напечатаны (по списку Миллера) С. П. Шевыревым в «Москвитянине» за 1854 г. (№ 1-2, отд. IV, с. 4), т. е. спустя примерно сто лет после их написания. Все последующие публикации данного стихотворения ориентируются — прямо или косвенно, с большей или меньшей степенью точности — именно на тот вариант, который представлен в тетради Миллера и который был опубликован в свое время С. П. Шевыревым: см. прежде всего публикацию М. И. Сухомлинова, 1874-1888, I, с. 220, и академические издания Ломоносова: Сухомлинов, II, с. 286, и Ломоносов, VIII, с. 580, не говоря уже о многочисленных менее авторитетных перепечатках. Это до некоторой степени и имеет свои основания, поскольку все варианты, представленные в других рукописях, явно менее исправны[392]; надо сказать, что списки Миллера вообще отличаются большой надежностью в текстологическом отношении (см.: Моисеева, 1971, с. 70). Но необходимо иметь в виду одно обстоятельство, которое, как правило, ускользало от внимания исследователей, а именно, что в Миллеровской тетради данное стихотворение представлено не в одном, а в двух, несколько различающихся между собой списках — на л. 2 об. и на л. 6, причем второй список (на л. 6) написан более ранним почерком, тогда как первый (л. 2 об.) представляет собой его позднейшую копию[393]. Нет никакого сомнения, что именно старший Миллеровский список является наиболее аутентичным из всех списков рассматриваемого стихотворения. (Ниже мы убедимся, между тем, что различие Миллеровских списков представляет в одном случае специальный интерес для темы настоящей работы[394]). Этот список мы здесь и воспроизводим[395].

О сомнительномъ произношеніи буквы Г: в россійскомъ языкѣ.

1. Бугристы берега, благопріятны влаги,

2. О горы съ гроздами, гдѣ грѣетъ югъ ягнятъ.

3. О грады гдѣ торги, гдѣ мозгокружны враги

[sic! Следует читать: «браги». — Б. У.[396]],

4. И денги, и гостей, и годы ихъ губятъ,

5. Драгіе ангелы, пригожія богини,

6. Бѣгущія всегда отъ гадскія гордыни,

7. Пугливы голуби изъ мягкаго гнѣзда,

8. Угодность съ нѣгою, огромные чертоги,

9. Недуги наглые и гнусные остроги,

10. Богатство, нагота, слуги и господа,

11. Угрюмы взглядами, игрени, пѣги, смуглы,

12. Багровые глаза продолговаты, круглы,

13. И кто гораздъ гадать и лгать, да не мигать,

14. Играть, гулять, рыгать, и ногти огрызать,

15. Нагаи, болгары, гуроны, геты, гунны,

16. Тугіе [sic!][397] головы, о иготи чугунны,

17. Гнѣвливые враги и гладкословной другъ,

18. Толпыги, щоголи когда вамъ есть досугъ.

19. Отъ васъ совѣта жду; я вамъ даю на волю;

20. Скажите гдѣ быть га, и гдѣ стоять глаголю?

Итак, стихотворение Ломоносова заканчивается знаменательным вопросом: «Скажите, гдѣ быть га, и гдѣ стоять глаголю?» При этом название глаголъ, несомненно, относится к книжному (церковнославянскому) произношению данной буквы в виде фрикативного звука, между тем как название га соответствует произношению ее в виде взрывного согласного[398].

Между тем, сам Ломоносов, очевидно, знал ответ на этот вопрос. Ведь стихи в то время непременно предполагали прочтение вслух, и надо полагать, что Ломоносов как-то читал свои стихи. В дальнейшем мы попытаемся определить, как он их читал, т. е. какие слова данного стихотворения он произносил с фрикативным г, а какие — со взрывным.

Будучи прочтено по нормам современного русского произношения, данное стихотворение воспринимается как результат аллитерации, основывающейся на повторении одного и того же звука — [g]. Мы постараемся, однако, показать, что в его основе лежит гораздо более сложная аллитерационная структура.

Возьмем для иллюстрации одну строку:

Драгіе ангелы, пригожія богини.

Приведенная фраза состоит из двух синтагм, совпадающих по синтаксической структуре, которые противопоставлены, однако, по своим стилистическим характеристикам и, что для нас важно, по своему произношению; структурный параллелизм как раз и оттеняет указанное противопоставление. В самом деле: слово драгіе с его неполногласием и слово ангелы, несомненно, принадлежат к церковнославянской стихии и, значит, произносились с фрикативным [ў]. Между тем, пригожія, как откровенный русизм, определенно читалось с взрывным г. Точно так же, по-видимому, произносилось и слово богини, как не имеющее соответствия в христианских представлениях: такого рода противопоставление (бог с фрикативным, но богиня с взрывным согласным) может наблюдаться еще и в современном литературном языке[399].

Ср. наблюдения исследователя традиции произношения фрикативного [ў] в современном русском литературном языке — Д. Н. Ушакова: «По отношению к бога замечено, что в числе произносящих боўа большинство произносит, однако, бога Аполлона и т. п. с г взрывным; почти не встречаются молодые люди, произносящие ў во множ, числе (боги, богов и т. д.), и, наконец, я совсем не встречал молодых москвичей, говорящих богиня. Это странное на первый взгляд различие в произношении христианского бога и бога языческого <…> показательно для суждения о факторах, способствовавших сохранению традиции» (см.: Ушаков, 1928, с. 239). Точно так же и Ф. Е. Корш специально подчеркивал, что с фрикативным звуком произносится Бог в христианском смысле (см. Корш, 1907, с. 761)[400]. Можно предположить, следовательно, что в свое время слово бог (или производные от него формы) в смысле нехристианском, например, языческом, произносилось с взрывным согласным; иначе говоря, фрикативный звук в произношении выполнял в точности ту же роль, что прописная буква — в написании[401].

Что и во времена Ломоносова соответствующие произносительные варианты могли в принципе противопоставляться по смыслу, видно, например, из следующего места в ломоносовских подготовительных материалах к «Российской грамматике»; «Благій (blahji) bonus. Благой (blagoi) fatuus» (см. изд.: Ломоносов, VII, с. 619).

Итак, слово богини произносилось, по всей вероятности, с взрывным [g]; тем более, оно должно было так читаться в сочетании пригожія богини. Таким образом, сочетание драгіе ангелы было фонетически противопоставлено сочетанию пригожія богини — и именно по признаку смычного или спирантного произнесения буквы г [402].

Если обозначить слово, произносимое с взрывным г, через G, а слово с фрикативным г — через Н, то аллитерационная структура только что разобранной ломоносовской строки будет выглядеть таким образом: H-H-G-G[403]

Можно предположить, что и другие строки этого стихотворения организованы столь же симметрично; ниже мы и попытаемся проверить это предположение, и с этой целью рассмотрим в последовательном порядке произношение каждого слова, имеющего в своем составе букву г. Естественно, наша реконструкция ломоносовского чтения в каких-то случаях будет гипотетической; однако в большинстве случаев мы можем достаточно точно восстановить произносительную норму того времени.

* * *

Необходимо остановиться на тех источниках, на которых мы основываемся в своей реконструкции ломоносовского чтения[404].

Прежде всего, в некоторых случаях мы располагаем непосредственными указаниями грамматических руководств по интересующему нас вопросу — как руководств XVIII в., так и более поздних. При этом, если в позднейших руководствах мы встречаем указание на то, что то или иное слово произносится с взрывным г, это в принципе отнюдь не исключает того, что данное слово во времена Ломоносова еще произносилось с фрикативным согласным; напротив, указания на фрикативное произношение являются обычно достаточно информативными, позволяя судить и о более ранней орфоэпии (в связи с тем, что эволюция произносительной нормы характеризуется более или менее последовательной элиминацией фрикативного г). Соответственно, как можно видеть из вышестоящего, определенная информация может быть извлечена даже и из данных современного литературного произношения.

С другой стороны, определенный материал по данному вопросу может быть извлечен из собственно литературных источников. Так, некоторые указания насчет того, какие слова произносились с фрикативным г, а какие — с взрывным, дают рифмы[405]. Отметим еще один нетривиальный источник; речь Вральмана из «Недоросля» Д. И. Фонвизина[406]. Как известно, Вральман говорит с акцентом; при этом немецкий акцент передается Фонвизиным при помощи определенных модификаций, из которых наиболее яркой чертой является замена звонких согласных на соответствующие глухие[407]. В остальном же в речи Вральмана в общем достаточно точно отражается фонетика живой русской речи, например, аканье и т. п. Ср., например, «Матушка ты моя! сшалься натъ сфаей утропой, катора тефять мѣсесофъ таскала, такъ скасать, асмое тифа фъ сфѣті. Тай фолю этимъ преклятым слатѣям. Исъ такой калафы толголь палфань?» и т. д. и т. п. При такой модификации фрикативный г закономерно переменяется у Вральмана в х, а взрывной г — в к. Соответственно, Вральман последовательно говорит, например, хосподи «господи», хоспотинъ «господин», хоспсождъ «госпоже», хоспотамь «господам» (bis!), бохъ «бог», никахта «никогда» (bis!), пихтѣ «нигде», плагоротіе «благородие» и т. п. — но при этом калафы «головы», калоушка «головушка», хараздо «гораздо»[408]. Акцент Вральмана позволяет судить, таким образом, об интересующей нас черте.

В тех случаях, когда мы не располагаем прямыми свидетельствами о том, как должно было читаться то или иное слово, мы можем исходить из его стилистической принадлежности. Естественно, что очевидные церковнославянизмы, характеризующиеся специфическими формальными признаками (например, такими, как неполногласие и т. п.), читались на церковнославянский манер и, в частности, с фрикативным г. Но следует иметь в виду, что соответствующим образом в принципе могло произноситься (хотя и не обязательно произносилось так во всяком контексте) вообще любое слово, возможное в «церковных книгах». Еще Булич (1893, с. 71) отмечал — ссылаясь при этом на знаменитое ломоносовское «Предисловие о пользе книг церковных в российском языке», — что Ломоносов основывает свое разграничение слов первично-русских и слов церковнославянских не на формальных признаках, а на критериях употребления: употребление или неупотребление в церковных книгах. Понятно, что среди «церковных книг» особенно важны в интересующем нас отношении Новый Завет, Псалтырь, тексты основных молитв и т. п. «Ближайшее знакомство с текстом стихотворений Ломоносова показало нам, — констатирует И. И. Солосин (1916, с. 241-246), — что церковнославянские слова и выражения заимствованы Ломоносовым, главным образом, из книг богослужебных, т. е. они падают на те книги священного писания, которые по преимуществу употребляются в церковном богослужении, а именно: Псалтырь, Евангелие. Довольно много заимствований из паремий, а также из церковных песнопений (стихир, ирмосов и т. п.) и молитв. Вот источник заимствований и подражаний церковнославянскому языку в стихотворениях Ломоносова»[409].

Необходимо иметь в виду, что в ряде случаев одинаковые по форме слова имеют разное значение в церковнославянском и в русском языках, т. е. семантика слова выступает единственным признаком его стилистической принадлежности. Естественно считать в этих случаях, что произношение того или иного слова было обусловлено именно тем значением, в каком оно было употреблено в тексте: будучи употреблено в значении, специфическом для церковнославянских текстов, данное слово произносилось на церковнославянский манер (в частности, с фрикативным г), и наоборот (ср. приведенное выше свидетельство Ломоносова о произношении слова «благий»).

С другой стороны, о стилистической принадлежности слова можно судить в некоторых случаях по специальным стилистическим пометам в словарях XVIII в. См., например, характеристику тех или иных слов как «славенских» или, напротив, «русских», resp. «народных» и т. п., в рукописном лексиконе первой пол. XVIII в., изданном Аверьяновой (1964), в Словаре Академии Российской или в «Аналогических таблицах», предварявших издание этого последнего словаря. При этом систематизация лексики в Словаре Академии Российской, как известно, основывалась именно на стилистической теории Ломоносова.

Наконец, определенный интерес представляют в этом отношении глоссы, т. е. лексические параллели, которые встречаются в ряде произведений XVIII в. На известном этапе эволюции русского литературного языка сообщаемые таким образом синонимы начинают противопоставляться стилистически, в частности, как «славенские» и «русские», «высокие» и «низкие» и т. п. Богатый материал этого рода представлен, например, в «Тилемахиде» Тредиаковского: общая совокупность глосс этого памятника образует, вместе со словами, к которым относятся эти глоссы, своеобразный стилистический словарь[410].

Если явные церковнославянизмы произносились всегда (т. е. в любом контексте) с фрикативным г, а явные русизмы произносились с г взрывным, то очень большое количество слов в принципе могло произноситься и так, и эдак, в зависимости от стиля речи. Так, Аполлос Байбаков учит в своей грамматике 1794 г. (на с. 3), что г в слове гром произносится «мяхко» (как [ў]) во фразе «Господи, гласъ грома твоего грядеть», но «жестко» (как [g]) во фразе «громъ гремитъ». Это необходимо учесть в нашей реконструкции фонетической структуры стихотворения Ломоносова. Естественно считать, что в тех случаях, когда слово имеет двоякое произношение, его конкретное звучание определяется контекстным окружением во фразе. Поскольку в рассматриваемом стихотворении все знаменательные слова (за исключением последних двух строк) имеют в своем составе букву г (см. выше), практически это значит, что чтение соответствующего слова с [ў] или с [g] ставится в зависимость от того, как читается г в других словах, ближайшим образом с ним связанных.

* * *

Рассмотрим последовательно произношение каждого слова ломоносовского стихотворения, имеющего в своем составе букву г, фиксируя внимание именно на произношении этой буквы.

1. Бугристы — произносилось, конечно, с взрывным г, как некнижное слово.

Береги — произносилось с взрывным г (ср. полногласие). Ср., между тем, выражение бугристы брега с неполногласной формой, употребленное Ломоносовым в поздравительной оде Елисавете Петровне 1759 с. (ст. 83).

Благопріятны — произносилось, несомненно, с фрикативным г (так, между прочим, еще и в конце прошлого века, см. соответствующую рекомендацию в словаре Орлова, I, с. 240).

Влаги — также произносилось с фрикативным г (очевидный церковнославянизм, ср. помету «сл[авенское]» при этом слове в Словаре Академии Российской).

Итак, фонетическая структура данной строки предстает в следующем виде: G-GH-H.

2. Горы — это слово произносилось, по всей видимости, с фрикативным г и вообще воспринималось по преимуществу как книжное, Так, Шишков (III, с. 39) прямо указывал, что «в Ломоносова стихе: на гору как орел всходя он возносился, должно в слове на гору букву г произнести как h и ударение сделать на букве о; но в простой речи, такой, например, как: под-гору-то нам хорошо было идти, каково-то будет брести на гору, — здесь в слове на гору буква г обыкновенно произносится как д, и ударение делается на букве а, то есть не на самом имени, но на его предлоге». Ср. аналогичное свидетельство о том же и у Каржавина (1791): «Le Mot Гора <…> SE LIT Hora avec aspiration comme le mot Heros et SE DIT Gora»[411]. Ср. известный стих из Псалтыри: «Рѣки восплещутъ рукою вкупе, горы возрадуются» (ХСVІІ, 8), который в целом ряде случаев находит отражение в поэзии Ломоносова (см.: Солосин, 1913, с. 249, 252, 264. 267, 273); это слово неоднократно встречается вообще как в Псалтыри, так и в новозаветном тексте (см.: Гильдебрандт, 1882-1885, с. 472-473; 1898, 92-93).

Гроздами — также произносилось, видимо, с фрикативным г; это слово встречается в новозаветном тексте (см.: Матфей, VII, 16, Апокалипсис, XIV, 18 и др.), так же как и в других церковных текстах. В Словаре Академии Российской сообщается, что данное слово употребляется в св. Писании, а «в простом употреблении говорится умалительно», т. е. в уменьшительной форме.

Гдѣ — произносилось с фрикативным г, см., например, специальное указание на этот счет в «Российской грамматике» А. А. Барсова 80-х гг. XVIII в. (Барсов, 1981, с. 43); о том же свидетельствует, между прочим, и фонвизинский Вральман (см. у него нихтѣ). Такое произношение может объясняться прежде всего чисто позиционно, т. е. как результат диссимиляции по смычности в консонантном сочетании; с другой стороны, данное слово вовсе не чуждо и церковнославянским текстам (см., например, в Новом Завете, «Гдѣ ти, смерте, жало, гдѣ ти, аде, побѣда», I Коринф. XV, 55; о возможной реминесценции этого места в поэзии Ломоносова см. у Солосина, 1913, с. 246). Соответствующее произношение рекомендуется в русской орфоэпии еще в начале нашего столетия (см., например, Чернышев, 1908, с. 17).

Грѣетъ — могло, видимо, произноситься и с взрывным и с фрикативным г. Возможность последнего произношения обусловлена тем, что соответствующий глагол встречается в новозаветном тексте: Ефес. V, 29, I Солун. II, 7, и др. С другой стороны, этот глагол был вполне употребителен и в обиходной речи.

Югъ — это слово также, видимо, могло иметь двоякое произношение. На возможность произнесения данного слова с г фрикативным указывает то обстоятельство, что оно встречается в церковнославянских текстах и прежде всего в Новом Завете (Лука XII, 55, XIII, 29, Деяния, XXVII, 13, XXVIII, 13; ср. Апокалипсис, XXI, 13), ср. также Псалтырь LXXVII, 26, СХХV, 4. Следует, однако, подчеркнуть, что слово юг в церковнославянском может иметь иное значение, нежели соответствующее слово в русском, а именно: «южный ветер, приносящий дождь и сырость» и вообще «влага, сырость» (ср.: «въ югъ сѣющій слезами радостію пожнутъ класы присноживотія», Степен. в I антифоне 3-го гласа, т. е.: «кто проливает слезы покаяния, те как бы сеют под дождь, в влажную почву — они с радостью пожнут колосья вечной жизни, т. е. получат вечное блаженство»); см.: Ильминский, 1898, с. 85. Вместе с тем, данное слово, несомненно, было употребительно и в обиходной речи, ср., например, пословицу в «Письмовнике» Курганова (1777, с. 124, также и у Даля, IV, с. 667), в точности совпадающую по словоупотреблению с рассматриваемым ломоносовским стихом: «югъ вѣетъ, стараго грѣетъ». В подобных случаях это слово, надо полагать, звучало с взрывным г. Исходя из сказанного, можно с достаточной вероятностью предположить такое произношение и в нашем случае.

Ягнятъ — произносилось, несомненно, с взрывным г, ср. ц.-сл. агнец. (Ср., между прочим, стилистическое разграничение обоих слов в «Тилемахиде» Тредиаковского, кн. XVII: слово ягнята дается здесь как глосса к слову агнцы).

Итак, первые два слова рассматриваемой фразы (грѣетъ югъ ягнятъ) в принципе могут читаться и с взрывным и с фрикативным г (причем для слова югъ в данном значении и словоупотреблении едва ли не более вероятен взрывной звук), тогда как третье слово (ягнятъ) определенно звучало с взрывным. Исходя из сформулированного выше положения о том, что в случае возможности двоякого произношения конкретное произнесение слова во фразе определяется его контекстным окружением, признаем, что все три слова в данном контексте читались со взрывным согласным[412].

Тогда фонетическая структура рассмотренной строки предстает в следующем виде: Η-H-Η-G G-G.

3. Грады — произносилось с фрикативным г (очевидный церковнославянизм).

Гдѣ — произносилось с фрикативным г (см. выше).

Торги; слово торгь, вообще говоря, встречается в новозаветном тексте (Деяния, XVI, 19; XXVIII, 15), но в церковнославянском языке соответствующее слово имеет иное значение, нежели в русской обиходной речи, а именно: «площадь, forum» (см. Гильдебрандт, 1882-1885, с. 2178). Характерно, с другой стороны, мнение Тредиаковского (III, с. 223), что непростительно писать на церковнославянский манер по торгомъ і рынкомъ, вместо по торгамъ і рынкамъ. Итак, в обиходном значении (связанном с торговлей) соответствующее слово подчинялось собственно русским речевым нормам. Правомерно считать, соответственно, что торгъ могло читаться, в зависимости от значения, и с взрывным и с фрикативным г. Поскольку можно полагать, исходя из общего контекста, что в рассматриваемой фразе данное слово употреблено как раз в обиходном значении, т. е. так или иначе ассоциируется именно с торговлей (см. непосредственно ниже упоминание браги, денег, гостей и т. п.), — постольку следует думать, что оно здесь звучало с взрывным г. Русская и церковнославянская формы Nom. Pl., возможно, были противопоставлены и по ударению: рус. торги (см. такую же форму в «Ведомостях» за 1703 г., см. Кипарский, 1962, с. 28) — ц.-сл. торги (хотя торга в Gen. Sg. — так в новозаветном тексте, но в Словаре Академии Российской, как и в предварявших его «Аналогических таблицах», тем не менее, торга).

Мозгокружны — произносилось с фрикативным г (ср. характерный тип сложного слова), хотя отдельно стоящее слово «мозг» и могло произноситься с взрывным[413].

Браги — произносилось с взрывным г.

Структура строки: H-H-G-H-H-G.

4. Денги — произносилось, надо думать, с взрывным г[414]. Характерно, что слово деньги регулярно соответствует в глоссах к «Тилемахиде» Тредиаковского словам пѣнязи (кн. XII, XVII) или цаты (кн. XII, XXI, XXIV, ср. ц.-сл. цята), употребляемым в основном тексте поэмы.

Гостей; Аполлос Байбаков специально указывает в своей грамматике 1794 г. (с. 3), что это слово произносится с фрикативным («мягким») г; акцентная форма, кстати, ничуть не противоречит ударению в церковнославянских текстах (см.: Кипарский. 1962, с. 28). Любопытно, между прочим, что данный корень транскрибируется через gh в словарных записях Ричарда Джемса 1618-1619 гг., относящихся как раз к холмогорскому наречию, т. е. к родине Ломоносова: ghoste «гость», ghostintsa idet ( = to goe to guesse) (см. изд.: Ларин, 1959, с. 84, 153); Ларин (1959, с. 36) видит здесь определенное указание на произношение со спирантным г, которое он относит за счет белорусского или южно-русского вкрапления (см. там же); гораздо больше оснований видеть здесь отражение книжного произношения[415].

Годы — произносилось, видимо, с взрывным г, поскольку в церковнославянском соответствующее слово имеет иное значение: «час, время, срок» (ср. Ильминский, 1898, с. 78; см., например, Лука I, 10; XIV, 17). С другой стороны, рус. год соответствует ц.-сл. лѣто, ср. у Ломоносова в материалах к грамматике: «лѣто, Sl. annus Russ, aestas. — лѣта, Sl. et Russ, аппі» (см. изд.: Ломоносов, VII, с. 627). Ср. указание, что Годъ произносится как Gодъ у Копиевича (1706, л. I тетради «Е»[416]; или транскрипцию рус. формы году как godou в двух случаях у Каржавина (1791, см. здесь образцы русского текста с французской транскрипцией)[417].

Губятъ — можно полагать, что это слово, как книжное, читалось с фрикативным г. О стилистической принадлежности данного слова в какой-то степени можно судить, между прочим, по следующему контексту в притчах Сумарокова (VII, с. 243):

Онъ ихъ [деревья. — Б. У] пришелъ губитъ,

А по просту рубитъ.

В отношении этимологически очень близкого слова гибель Аполлос Байбаков, кстати, прямо указывает в своей грамматике 1794 г. (с. 3), что оно читается с г фрикативным.

Структура рассмотренной строки тогда выглядит так: G-H-G-H.

5. Эта строка была рассмотрена выше; ее структура: H-H-G-G.

6. Бѣгущія — произносилось, видимо, с фрикативным г, поскольку причастные формы на -щий воспринимались вообще как книжные (см. об этом §§343, 440 грамматики Ломоносова). Ср., с другой стороны, различные формы с корнем бѣг-, приводимые в церковном словаре П. Алексеева, а также соответствующие цитаты из Псалтыри у Гильдебрандта, 1898, с. 36[418].

Всегда — произносилось обычно с фрикативным г, см. специальное указание на этот счет в «Российской грамматике» А. А. Барсова (Барсов, 1981, с. 43). Соответствующее произношение, конечно, объясняется прежде всего позиционно, но следует иметь в виду, что данное слово встречается и D тексте Нового Завета (Иоанн, XII, 8), Псалтыри (LXX, 14); ср. сказанное выше о слове гдгь. Данное произношение еще недавно было принято в русской произносительной норме (см., например, Чернышев, 1908, с. 17, Брандт, 1892, с. 112).

Гадскія — это слово определенно читалось с фрикативным г: см. специальную помету «церк[овное]» при нем (с примером из Четьих-Миней) в Словаре церковнославянского и русского языка и затем у Даля. Следует иметь в виду, что в более поздней копии рассматриваемого стихотворения, которая имеется в начале тетради Миллера, на л. 2 об. (тогда как публикуемый здесь более аутентичный список находится в середине той же тетради, на л. 6[419], данное слово заменено на гадкія. Между тем, последнее слово (гадкія) гораздо более сомнительно в отношении своего произношения: есть основания полагать, что оно звучало с взрывным г[420], и в этом случае данное слово противостоит всем остальным словам этой строки, которые читались, по-видимому, с фрикативным г. Соответствующая конъектура, т. е. замена гадскія на гадкія воспроизводилась во всех последующих изданиях нашего стихотворения — начиная с первой публикации С. П. Шевырева в «Москвитянине» и кончая последним академическим изданием[421].

Как видим, рассмотренная конъектура существенно нарушает аллитерационную структуру стиха. С другой стороны, структура текста может иметь в данном случае самое непосредственное отношение к текстологии (ср. в этой связи; Успенский, 1971а).

Гордыни — читалось, несомненно, с фрикативным г. См. помету «сл[авенское]» при этом слове в Словаре Академии Российской. Ср. стих из Псалтыри (XVI, 10): «Уста их глаголаша гордыню», который Шишков (III, с. 39) цитирует в качестве примера на чтение г в виде спиранта. Ср., с другой стороны: «гордыню сопостатов стерти» в оде Ломоносова на день рождения Елисаветы Петровны (1746 г., ст. 6), в котором Солосин (1913, с. 259) не без основания видит отражение одного рождественского песнопения. Это слово встречается и в Новом Завете (Марк, VII, 22; Иаков, IV, 16), см. также сводку примеров из Псалтыри у Гильдебрандта, 1898, с. 93[422].

Структура данной строки: Н-Н-Н-Н.

7. Пугливы — произносилось с взрывным г (некнижное слово).

Голуби — это слово в своем первичном (а не символическом) значении должно было произноситься, по всей вероятности, с взрывным г.

Мягкаго — орфоэпические руководства XVIII в. единогласно свидетельствуют, что это слово читалось с фрикативным звуком. Ср., прежде всего, свидетельство самого Ломоносова в «Российской грамматике» (§102): «Въ срединѣ реченій передъ твердыми согласными [читается буква г], какъ: лехкой, мяхкой, вмѣсто легкой, мягкой»[423], ср. о том же у Каржавина (1794, с. 5): «слово наше мягкой выговаривается мяhкой, а не мяgкой»; в «Кратких правилах…» 1984 г. (с. 16, §20): «легкой, мягкой выговариваются лехкой. мяхкой»; а также в «Правилах о произношении…» 1772 г. (с. 10), у Шарпантье (1768, с. 7), наконец, в академической грамматике 1802 г. (с. 7) и т. п. Подобное произношение легко объясняется позиционно, ср., однако, это слово в евангельском тексте (Лука, VII, 25, Матфей, XI, 8). Что же касается флексии -аго, то она, скорее всего, читалась в данном случае как -ава/-ова (ср. Ломоносов, 1755, §102, и особенно Ломоносов, VII, с. 653; «Правила о произношении…», 1772 г., с. 11).

Гнѣзда — произносилось, видимо, с фрикативным. Ср. у Ломоносова в материалах к «Российской грамматике» транскрипцию этого слова: «гнѣздъ — hnest» (см. изд.: Ломоносов, VII, с. 634). Это слово, между прочим, встречается в Псалтыри (LXXXIII, 4).

Фонетическая структура данной строки G-G-H-H.

8. Угодность — произносилось, вероятно, с фрикативным г [книжное слово: ср., с одной стороны, стилистический характер основы, ср. угодник, угодный и т. п. (ср., в частности, в Новом Завете), с другой — суффикс -ость, о книжном характере которого см., например, у Обнорского, 1927 (с. 80-81 и примеч. на с. 82-83), Виноградова, 1947 (с. 127), Хютль-Ворт, 1968 (с. 26)].

Нѣгою — призносилось с фрикативным г (книжное слово).

Огромные — это слово, по-видимому, относилось к нейтральному стилю и, следовательно, могло произноситься, в зависимости от контекста, и с взрывным, и с фрикативным г. О возможности употребления его в книжной речи свидетельствует хотя бы известный стих из «Тилемахиды» Тредиаковского (кн. XVIII, ст. 514), взятый эпиграфом к «Путешествию из Петербурга в Москву» Радищева, который в передаче Радищева звучит как «Чудище, обло, озорно. огромно, стозѣвно, и лаяй»[424]; ср. также этот эпитет у самого Ломоносова в оде на прибытие Елисаветы Петровны 1742 г. в стилистически очень выдержанном обращении Господа к императрице (ст. 368)[425].

Следует заметить, что выражение огромные чертоги можно встретить и в других источниках, например, у Карамзина в переводе из Шекспира 1787 г. (см. изд.: Карамзин, 1966, с. 61), а также в Словаре Академии Российской (CAP, II, с. 359), где это сочетание приводится как пример к слову огромный; если это сколько-нибудь устойчивое сочетание, то следует полагать, что рассматриваемое слово читалось с фрикативным г. Во всяком случае, в данном окружении оно могло произноситься таким образом.

Чертоги — произносилось с фрикативным г (очевидный церковнославянизм)[426]. Книжное произношение данного слова (с фрикативным г), по-видимому, сохранялось в русском литературном языке еще и во второй половине XIX в. Так, в руководстве по русскому языку Манассевича в списке слов с г фрикативным, наряду с такими словами, как Бог, господи, благо, убог, находим и чертог (а также подвиг).

Фонетическая структура данной строки Н-Н-Н-Н.

9. Недуги — произносилось, вероятно, с фрикативным г. См. помету «сл[авенское]» при этом слове в Словаре Академии Российской (CAP, III, с. 787). Это слово часто встречается в новозаветном тексте (см. у Гильдебрандта, 1882-1885, с. 1187-1188)[427], ср. также в Псалтыри (СII, 3).

Наглые — произносилось, скорее всего, с фрикативным г. Следует иметь в виду, что в церковнославянском языке это слово имеет значение «быстрый», «внезапный», т. е. не имеет, вообще говоря, той отрицательной характеристики, какую имеет соответствующее русское слово[428]. Итак, если недуги наглые у Ломоносова значат «внезапные недуги» (ср. в этой связи перевод близкого по смыслу выражения наглая смерть как gewaltsamer Tod в лексиконе Целлария 1746 г., с. 209), то рассматриваемое слово, по всей вероятности, читалось с фрикативным г; если же усматривать здесь отрицательную оценочную характеристику, содержащуюся непосредственно в самом прилагательном (например, в виду намечающегося тогда параллелизма: наглые недуги — гнусные остроги), то можно в принципе предположить произношение с г взрывным. Более вероятно, однако, что Ломоносов употребил данное слово в обычном для 44 книжного языка значении[429].

Гнусные — произносилось, должно быть, с фрикативным г, как церковнославянизм.

Остроги — читалось, скорее всего, с фрикативным г. Следует иметь в виду, однако, что это слово в церковнославянском имеет значение «крепость», «земляной вал» (см., например, Лука, XIX, 43); значение «тюрьма» — собственно русское и в принципе не исключено, поэтому, что в этом последнем значении рассматриваемое слово могло произноситься и со взрывным г[430].

Ситуация со словом остроги, таким образом, в точности аналогична ситуации со словом наглый. Если одно из этих слов произносилось с взрывным г, то, надо думать, так же произносилось и другое слово. Итак, вероятной фонетической структурой данной строки является: Н-Н-Н-Н, но не исключена структура: H-G-H-G.

10. Богатство — определенно произносилось с фрикативным г; соответствующее произношение еще до недавнего времени сохранялось в русском литературном языке. По мнению Шахматова (1925, с. 41), подобное произношение данного слова (и однокоренных слов) как раз и указывает на его церковное происхождение. Ср. специальное указание А. А. Барсова в «Российской грамматике» (Барсов, 1981, с. 43) относительно произношения этого слова в XVIII в.

Нагота — произносилось, несомненно, с фрикативным г (см. это слово в новозаветном контексте — II Коринф. XI, 27; Римл. VIII, 35; Апокалипсис, III, 18). По свидетельству Брандта (1892, с. 112-113), слово нагой еще в конце прошлого века звучало в литературном произношении с фрикативным [ў], причем Брандт видит здесь указание на заимствование из церковнославянского.

Слуги — видимо, произносилось с фрикативным г: ср. отражение этого произношения в речи фонвизинского Вральмана, который говорит слуха (а не *слука, как ожидалось бы при отражении взрывного г; см. выше). На соответствующее произношение, может быть, указывает в какой-то степени и архаическое ударение слуги в форме Nom. Pl. (о его архаичности см. у Кипарского, 1962, с. 223, 45).

Господа — произносилось с фрикативным г. Руководства XVIII в. единодушно указывают, что все вообще производные от слова господь произносятся с фрикативным: прямое свидетельство о том, что таким образом произносилось и слово господин, можно найти у Ломоносова (VII, с. 605, 688), Курганова (1769, с. 93), Барсова (1768, с. 39; 1981, с. 43; в «Кратких правилах…», 1773, с. 84; 1784, с. 16; 1797, с. 88-89), в «Правилах о произношении…» 1772 г. (с. 11), у Семигиновского (1794, §36); такое произношение отражается и в речи фонвизинского Вральмана, который произносит: хоспотип, хоспотамъ, хоспожть. Оно фиксируется еще в словаре Орлова 1885 г. (II, с. 121). Таким образом, противопоставление по данному признаку слов [ўосподъ, но Господин, которое констатируют, например, Брандт (1892, с. 112-113, Корш, 1902, с. 42, Манассевич, с. 7-11), — относительно недавнего происхождения (может быть, не раньше сер. XIX в.).

Структура рассмотренной строки: Н-Н-Н-Н.

11. Угрюмы — произносилось, несомненно, с взрывным г (некнижное слово).

Взглядами — тоже. На это указывает форма префикса (ср., с другой стороны, ц-сл. возглядати в Псалтыри (XV, 5). Характерно, что Ломоносов приводит это слово в своей грамматике (§172) именно как пример некнижной формы, говоря, что стилистическая характеристика данного слова обусловливает форму взгляду (не взгляда) в Gen. Sg.; ср. позднее этот же пример и в «Российской грамматике» А. А. Барсова (1981, с. 117), где соответствующие формы прямо характеризуются как «простонародные»[431]. Достаточно показательны в этом отношении и критические рассуждения Тредиаковского в его памфлете против Сумарокова 1750 г.: «Ода не терпит обыкновенных народных речей: она совсем от тех удаляется, и приемлет в себя токмо высокие и великолепные. По сему, чегоб ради ему [Сумарокову — Б. У.] не положить воззри, вместо взгляни» (см. изд.: Куник, 1865, с. 456). Итак, слова взгляд, взглянутъ и т. п. единодушно квалифицируются как «народные» и «обыкновенные» (т. е. разговорные).

Игрени (название местности) — тоже (ср. определение этого слова как «провинциального» у Будиловича, 1871, с. 147).

Пгьги — тоже.

Смуглы — тоже (соответствующей церковнославянской формой является смугляный, см. Словарь церковнославянского и русского языка).

Структура строки: G-G-G-G.

12. Багровые — произносилось с взрывным г; (ср. книжную форму багряный. Словарь Академии Российской (CAP, I, 77) фиксирует, между прочим, что в просторечии слово багровый употребляется не в. значении «червленый, пурпуровый, густокрасный» (в этом значении багровый и багряный совершенно идентичны), а в значении «красный, смешанный с синевою». Можно полагать, что в сочетании багровые глаза данное слово употреблено именно в специфическом просторечном значении (ср. ниже).

Глаза — несомненно произносилось с взрывным г. Это слово выступает в абсолютном большинстве орфоэпических руководств XVIII в. как типичный пример чисто русского (некнижного) слова, которое произносится с [g], а не с [ў]. См. соответствующие указания, например, у Копиевича (1706, л. 3 первой пагинации); у самого Ломоносова (1755, §§21, 23, 24), у Барсова (1768, с. 39; в «Кратких правилах…», 1773, с. 84, 1797, с. 88-89), в «Правилах о произношении…» 1772 г. (с. 11), у Аполлоса Байбакова (1794, с. 3). Ср. вообще характерное противопоставление слова глаз — «сл[авенскому]» око в рукописном лексиконе первой пол. XVIII в., изданном Аверьяновой (1964, с. 73), у Фонвизина (I, с. 245), а также у Тредиаковского (Поэты XVIII в., II, № 192[432]).

Выражение багровые глаза стилистически непосредственно противостоит выражению багряное око, употребленному Ломоносовым в благодарственной оде Елисавете Петровне 1750-1751 гг., строфа 8-я (ст. 71: «Когда заря багряным оком…»)[433]. С другой стороны, семантически данное выражение смыкается с выражением глаза кровавые, которое встречаем у Ломоносова в другом месте (см. Будилович, 1871, с. 159)[434].

Продолговаты — произносилось с взрывным г.

Круглы — тоже.

Структура строки: G-G-G-G.

13. Гораздъ — произносилось, без сомнения, с взрывным г. Для книжного стиля это слово кажется совсем не характерно; можно сослаться, вместе с тем, на многочисленные примеры просторечного его употребления, см. хотя бы в Вейсманнове лексиконе 1731 г. (с. 389, 483, 643). Будилович (1871, с. 146) приводит слово горазд — именно в данном контексте, с цитированием рассматриваемой строки — в числе «провинциальных» слов. Ср., наконец, транскрипцию этого слова как grasda («горазда»), garas («горазд») — по-видимому, с отражением редукции безударного гласного и аканья — в парижском «Словаре московитов» 1586 г. (см.: Ларин, 1948, №401 и 403). Так же, т. е. со взрывным г, произносилось, между прочим, и наречие гораздо, ср. передачу этого слова как караздо в речи фонвизинского Вральмана (ср. также помету «нар[одное]» при этом слове в Словаре церковнославянского и русского языка).

Гадать — произносилось, скорее всего, с взрывным г. В книжном стиле этот глагол едва ли был возможен.

Лгать; считаем возможным предположить, что это слово могло произноситься как с фрикативным г (как книжное слово, встречающееся, между прочим, в новозаветном тексте: Деяния, V, 4; XIV, 19; Матфей, V, 11), так и с г взрывным. Характерно, что в «Аналогических таблицах», т. е. предварительном словнике к Словарю Академии Российской, приведена как книжная форма лганіе[435], так и некнижная лганье (между тем, в Словаре Академии Российской оставлено только лганіе). Ср. также многочисленные примеры просторечного употребления данного слова, приводимые у Даля (II, с. 241), ср., между прочим, аналогичные примеры в собрании пословиц Барсова, 1770 г. (с. 15, 90, 104, 114, 115, 120, 134, 143, 192,), в письмовнике Курганова (1777, с. 114), Тогда в рассматриваемом контексте данное слово должно было звучать именно с взрывным г[436].

Мигать — произносилось, видимо, с взрывным (ср. соответствующие церковнославянские формы: мизати, мжати, ср. последнюю форму в Новом Завете; II, Петр, I, 9). Ср. в рукописном лексиконе первой пол. XVIII в., изданном Аверьяновой (1964, с. 177) соответствие: мигати — сл[авенское] мизати; мигание — сл[авенское] мазание. Подобное же соответствие можно обнаружить и в «Аналогических таблицах»: «мизаю, сл[авенское]», «мазаніе, сл(авенское) — см. миганіе»; ср., с другой стороны, в Словаре Академии Российской, где не форм мизаю, мизаніе: «мженіе, сл[авенское], просто же миганіе» (CAP, IV, с. 123)[437].

Не исключено, что выражение горазд мигать представляет собой намек на Сумарокова, миганье которого, как известно, было излюбленным предметом насмешек со стороны его литературных противников (см.: Сухомлинов, II, с. 235-236 второй пагинации), выступая своеобразным символом в сатирических зашифровках, В частности, у Ломоносова в эпиграмме на примирение Сумарокова с Тредиаковским, 1759 г., сообщается, что Сумароков «Картавил, шепелял [вариант: «картавил и сипел»], качался и мигал»[438]. Между тем, выражение горазд лгать, да не мигать, т. е. вся фраза целиком (вместе со своим продолжением в следующей строке) может относиться к Тредиаковскому, который объединяется у Ломоносова с Сумароковым (лжет, как Сумароков, но не мигает)[439]. Ломоносов вообще перечисляет здесь тех, кто так или иначе участвует в решении вопроса «где быть га и где стоять глаголю»; среди них он упоминает и своих литературных противников, прежде всего Тредиаковского, как представителя ориентации на книжнославянские языковые нормы; см. еще об этом ниже[440].

Итак, фонетическая структура рассмотренной строки с вероятностью может быть представлена в следующем виде: G-G-G-G.

14. Играть — это слово, вероятно, могло произноситься, в зависимости от контекста, как с фрикативным (см. этот глагол в новозаветном тексте: I, Коринф, X, 7), так и с взрывным г (ср. примеры на просторечное употребление этого слова в словарях Поликарпова, 1704, Вейсманна, 1731, с. 327, и в целом ряде других источников ХVIII в.).

В данном контексте оно, можно полагать, звучало с г взрывным. Гулять — произношение с взрывным г (несомненный русизм). Рыгать — произносилось с взрывным г (ср. специальную оценку этого слова как «низкого» у Шишкова (1818, с. 14).

Ногти — это слово, вообще говоря, произносилось обычно с фрикативным звуком на месте буквы г; свидетельства на этот счет можно найти как у самого Ломоносова (см. его грамматику §101, а также черновые материалы к ней в изд.: Ломоносов, VII, с. 634), так и у других авторов XVIII в. (Шарпантье, 1768, с. 7; Шлёцер, 1904, с. 6). Поскольку, однако, фрикативное произношение было обусловлено в данном случае, видимо, не стилистической принадлежностью слова, а позиционно, допустимо думать, что слово это могло равным образом произноситься и со взрывным: [nokti]. Полагаем, что именно так оно читалось и в рассматриваемом стихе.

Огрызать — также читалось, скорее всего, с взрывным -во всяком случае в данном контексте[441].

Если соглашаться со сказанным, то структура рассмотренной строки предстает в следующем виде: G-G-G-G-G.

15. Ногаи — произносилось с взрывным г.

Болгары — тоже.

Гуроны — это слово, согласно своей этимологии, в принципе должно было произноситься а г фрикативным (происходит от фр. huron).

Геты [т. е. «готы»] — должно было произноситься с взрывным г[442].

Гунны — в соответствии с исходной формой это слово должно было произноситься с г фрикативным, ср. нем. Hunnen, лат. Hunni, греч. χοΐννοι, θύννοι, θύννοι.

Итак, фонетическая структура данной строки предстает в виде G-G-Н-G-Η. Нельзя ли предположить, однако, что все эти слова, как не имеющие соответствия в церковнославянских текстах, читались с взрывным г, т. е. оформлялись по нормам собственно русской, а не церковнославянской фонетики (аналогично тому, как это происходило со словом богиня — см. выше)? Может быть, не случайно в грамматике Ломоносова (§101) к правилу о том, что «въ иностранныхъ реченіяхъ <…> выговаривать пристойно как А, гдѣ А; как g, гдѣ g у Иностранныхъ» делается следующее знаменательное примечание: «однако въ томъ нѣтъ дальней нужды». Тогда структуру данной строки можно представить в виде: G-G-G-G-G.

16. Тугіе — произносилось, видимо, с взрывным г.

Головы — несомненно, произносилось с взрывным г (очевидный русизм). См., между прочим, передачу этого слова как калафы у фонвизинского Вральмана (ср. у него же и калоушка «головушка»).

Иготи [«иготь» -ручная ступка] — в данном контексте произносилось, надо думать, с взрывным г, хотя в принципе не исключено, что это слово могло иметь вообще двоякое произношение; на возможность произношения его со спирантом указывает то обстоятельство, что данное слово вошло в «Лексикон славеноросский» Памвы Берынды, также в «Букварь славенороссийских писмен» Кариона Истомина (см.: Тарабрин, 1916, с. 307 и табл. XXV), наконец, в трехъязычном славено-греко-латинском букваре Ф. Поликарпова (1701, л. 119 об). С другой стороны, данное слово вряд ли могло восприниматься как специфический церковнославянизм.

Чугунны — произносилось с взрывным г.

Структура рассмотренной строки: G-G-G-G.

17. Гнѣвливые враги; эти два слова целесообразно рассматривать вместе, поскольку данное сочетание представляет собой явную цитату из Псалтыри (XVII, 49): «Избавитель мой отъ врагъ моихъ гнѣвливыхъ»[443]. Оба слова представляют собой вообще несомненные церковнославянизмы и, по всей вероятности, и вне данного контекста, произносились с фрикативным г; тем более, они должны были так читаться в рассматриваемом стихе. Враг произносилось с фрикативным г еще и в нач. XIX в., как об этом свидетельствует Гейм (1816, с. 2).

Любопытно, что слово враги может рифмоваться а поэзии Ломоносова с верхи (поэма «Петр Великий», 1760-1761 гг., ст. 719-720).

Под «гневливыми врагами» имеются ввиду, скорее всего, Тредиаковский и Сумароков.

Гладкословный — произносилось, конечно, с фрикативным г, как очевидный церковнославянизм. Любопытно отметить, что это слово, наряду с гладкословіе, приводится в так называемых «Аналогических таблицах», послуживших основой для Словаря Академии Российской (CAP, I, с. 345); между тем, в сам Словарь ни то, ни другое слово не вошли.

Другъ — это слово произносилось, вообще говоря, с взрывным г; имеем на этот счет целый ряд указаний грамматических руководств XVIII — нач. XIX вв. и в первую очередь самого Ломоносова. См. §101 его «Российской грамматики», где констатируется произношение друг как друк, а также замечание в черновых материалах к грамматике, что «другъ не пишутъ друкъ ради косвенных падежей», см. изд.: Ломоносов, VII, с. 690; ср. о том же в «Новом российском букваре» 1775 г., с. 21, в грамматиках Шлёцера (1904, с. 4), Родде (1773), Гейма (1789), а также и в более поздних грамматиках Фатера (1808), Таппе (1810), Греча (1834). Знаменательно, однако, что в грамматике Гейма (1816, с. 2), переработанной Вельсином, указывается два возможных произношения для данного слова: druch и druk. Надо полагать, это вызвано тем, что согласный г мог иметь вообще спирантное произношение на конце слова, т. е. перед паузой (см. Богородицкий, 1902, с. 5, который приводит пример денех), т. е. независимо от стилистической принадлежности слова; рефлексы этой черты могут быть прослежены у носителей московского произношения и по сей день. Характерно, что слово вдруг может рифмоваться Ломоносовым как с лук или внук, так и с дух (см.: Дурново, 1921, с. 94, примеч.; Обнорский, 1940, с. 59, примеч.). Не менее показательна рифма руках — флаг в ломоносовской оде на день рождения Елисаветы Петровны, 1746 г. (ст. 72-74): в соответствии со своей исходной формой слово флаг должно было произноситься, вообще говоря, с взрывным г (ср. нем. die Flagge). Знаменательно в этом смысле возражение Сумарокова (X, 85) против этой рифмы: «Въ рукахъ и флагъ не дѣлаютъ ни какой риѲмы».

Итак, мы вправе полагать, что в рассматриваемом контексте слово друг звучало с конечным фрикативным согласным. Действительно, рифму друг — дух, друг — глух и т. п. мы находим еще у поэтов нач. XIX в. (при том, с течением времени, вообще говоря, следует ожидать постепенную утрату фрикативного г): так, у Озерова, Крылова, Пушкина (см.: Дурново, 1921, с. 94, примеч.), но, наряду с этим, например, у Пушкина встречаем и друг — звук (см.: Булаховский, 1954, с. 19 и сл.).

Тогда фонетическая структура рассмотренной строки предстает в следующем виде: Н-Н-Н-Н.

18. Толпыги (ср. толпыга, толпега, телепега — бестолковый, грубый, неуклюжий, неотесанный человек) — произносилось с взрывным г. Это слово — именно в данном контексте — определяется у Будиловича, 1871, с. 150, как «провинциальное». Следует заметить, что в XVIII — нач. XIX вв. данное слово принадлежало скорее разговорной, обиходной, нежели специально диалектной речи: оно вполне могло прозвучать в устах столичного аристократа, например, в речи Пушкина (см. несколько ниже).

Шоголи — произносилось с взрывным г.

Слова толпыга и щеголь представляют собой очевидные антонимы. Вместе с тем, «толпыги» и «щеголи» объединяются здесь на том основании, что как те, так и другие в языковом отношении выступают в ярко выраженной антитезе к книжному («славенскому») языку[444]. С точки зрения пуриста, и толпыги и щеголи знаменуют две разновидности «порчи» книжного языка. Действительно, в точности такое противопоставление мы находим у Тредиаковского в его стихотворном рассуждении о чистоте русского языка (написанном предположительно около 1753 г.; см.: Поэты XVIII в., II, с. 393), который подчеркивает, что «<…> нашей чистоте все мера есть славенский, ни щегольков, ниже и грубый деревенский», при этом «грубый деревенский» у Тредиаковского прямо соответствует «толпыгам» у Ломоносова. Как для «толпыг», так и для «щеголей» должно было быть характерно произнесение взрывного г: для первых как для представителей «низкого», просторечного произношения, для вторых — в связи с ориентацией их на иностранные языки (и в некоторых случаях, вероятно, на манерный иноземный акцент[445]). Соответственно, Ломоносов называет «толпыг» и «щеголей» в числе тех, кому предстоит решать, «где быть га и где стоять глаголю». В этом списке, между тем, есть и представители противоположной позиции, т. е. блюстители книжных языковых норм; ср. выше о предположительном намеке на Тредиаковского. Соответственно, Ломоносов представляет решение вопроса на их суд: они как бы должны разделить между собой сферы влияния.

Когда — произносилось с фрикативным г, см. указание на этот счет у Барсова в «Российской грамматике» (1981, с. 43), ср. сказанное выше о слове всегда. Ср., между прочим, никахта (bis!) у Вральмана в «Недоросле».

Досугъ — произносилось, вообще говоря, с взрывным г (см. об этом в «Правилах произношения…» 1772 гг., с. 11, в академической грамматике 1802 г., с. 7). Однако в данном случае это слово могло произноситься и с фрикативным — в полной аналогии с тем, что было сказано выше о произношении слова друг.

Тогда фонетическая структура данной строки такова: G-G-H-H.

20. Гдтъ — произносилось обычно с фрикативным г, см. выше.

Га — как название г в значении взрывного согласного (см. об этом выше), должно было произноситься, конечно, не иначе, как с взрывным г.

Глаголю; это слово (название буквы г) произносилось с фрикативными г. См., между прочим, специальное указание на этот счет в «Российской Грамматике» А. А. Барсова (1981, с. 43).

Структура данной строки, соответственно: H-G-H-H-H.

Поскольку при этом в рассматриваемой строке имеет место явная цезура, кажется возможным представить ее таким образом:

H-G.

Н-Н-Н.

* * *

Итак, фонетическая структура рассматриваемого стихотворения Ломоносова с известной вероятностью может быть представлена в следующем виде:

1. G-G-H-H.

2. H-H-H-G-G-G.

3. H-H-G-H-H-G.

4. G-H-G-H.

5. H-H-G-G.

6. Н-Н-Н-Н.

7. G-G-H-H.

8. Н-Н-Н-Н.

9. Н-Н-Н-Н (H-G-H-G ?)

10. Н-Н-Н-Н.

11. G-G-G-G.

12. G-G-G-G.

13. G-G-G-G.

14. G-G-G-G-G (?)

15. G-G-G-G-G — (?)

16. G-G-G-G.

17. Н-Н-Н-Н.

18. G-G-H-H.

19. · ·

20. H-G Н-Н-Н.

Структурная упорядоченность данного текста представляется достаточно очевидной. Каждая строка стихотворения обнаруживает симметрично организованную аллитерационную структуру, представляющую собой ту или иную комбинацию взрывных и фрикативных звуков, соответствующих букве г. Аллитерационная структура строки может основываться либо на повторении однородных звуков (взрывных или фрикативных), либо на упорядоченной организации разнородных звуков (взрывных и фрикативных), противопоставленных друг другу; во втором случае последовательность смычных и спирантов каждый раз организована по принципу симметрии.

Первые семь строк стихотворения (1-7) представляют различные упорядоченные комбинации слов, произносимых с взрывным г, и слов, произносимых с г фрикативным. Этот цикл окаймляется фразой, имеющей аллитерационную структуру типа G-G-Н-Н, причем внутри данной группы комбинации не повторяются.

Затем идут десять строк (8-17), где аллитерация строится на повторении однородных звуков. Первые три строки (8-10) этой группы и последняя (17-я) представляют собой последовательности слов, читаемых с фрикативным г; напротив, строки 11-16 представляют собой последовательности слов, читаемых с взрывным г.

После этого идет строка 18, совпадающая по своей структуре с 1-й строкой стихотворения (а также строкой 7, замыкающей первый цикл комбинационных чередований). Можно считать, что на этом заканчивается упорядоченная в аллитерационном отношении часть стихотворения, которая окаймляется, таким образом, структурной последовательностью G-G-H-H, т. к. строка 19 вообще не содержит интересующих нас звуков, а заключительная (т. е. 20-я) строка стихотворения построена по иному принципу, хотя и в ней может быть усмотрена известная упорядоченность.

Остается добавить следующее. Надо полагать, что те слова данного стихотворения, которые читались с г фрикативным, вообще произносились по специальным нормам книжной орфоэпии, ассоциировавшимися прежде всего с церковнославянским языком [они характеризуются, наряду с рассмотренным признаком, и такими чертами, как отсутствие смягчения согласного перед е, чтение е всегда как [е] (никогда как [о]), отсутствие аканья и вообще редукции гласных и т. п., см. описание этих норм в работах: Успенский, 1968; Успенский, 1971]. Напротив, те слова, которые произносились с взрывным г, должны были и в других отношениях подчиняться закономерностям живой речи, т е. произносились вообще по нормам живого русского произношения[446] (в частности, с аканьем и т. п.). Можно заключить, таким образом, что рассматриваемое стихотворение произносилось как стихотворение макароническое — с характерным соблюдением специфических произносительных особенностей, присущих той и другой языковой системе.