1. Выше была продемонстрирована связь матерной брани со славянским языческим культом; специальное внимание было уделено отражению здесь языческого культа Земли. При этом мы рассматривали объект действия в матерном выражении. Этот объект непосредственно обозначен, назван в тексте — словоммать, —и задача состояла, следовательно, в определении первичных (исходных) семантических связей, глубинной семантики, скрытой в данном названии; как было показано, это название первоначально относилось к Матери Земле. Напротив, субъект действия, как правило, явно не выражен в матерной фразеологии, и создается впечатление, что он вообще может актуализовываться различным образом.

Русский мат в настоящее время знает три основных варианта ругательства (ср.: Даль, 1911-1914, I, стлб. 1304; Исаченко, 1965, с. 68), которые различаются по форме глагола: каждый вариант состоит из трех лексем — одних и тех же, — причем две последние лексемы всегда представлены в одной и той же форме, образуя стандартное окончание (…твою мать),тогда как форма первой лексемы (глагольной) варьируется. Здесь могут быть следующие возможности:

А. Личная форма глагола(еб…). Это, бесспорно, форма прошедшего времени; но какая именно? С наибольшей вероятностью она может быть опознана как форма перфекта, одинаковая для всех трех лиц; в этом случае она не содержит конкретного указания на лицо субъекта действия, но в данном контексте она может соотноситься либо с 1-м, либо с 3-м лицом ед. числа (об этом со всей определенностью говорит форма притяжательного местоимениятвою —в случае 2-го лица ожидалась бы формасвою).Вместе с тем, в принципе можно предполагать здесь и старый аорист (типаид);в этом случае мы имеем форму 1-го лица ед. числа.

Б. Форма императива(еби…), которая, вообще говоря, предполагает либо 2-е, либо 3-е лицо ед. числа, но не 1-е; в сочетании с местоименной формойтвою(а несвою) болееестественно предположение о 3-м лице субъекта действия.

В. Форма инфинитив(ети…), т. е. неличная форма; в данном случае мы вообще не располагаем какой бы то ни было информацией о лице субъекта действия.

Между тем, в южнославянских языках преимущественно употребляется глагольная форма 1-го лица ед. числа настоящего времени, хотя соответствующий глагол может выступать и в 3-м лице. Подобная форма (1-го лица ед. числа настоящего времени) в свое время возможна была, кажется, и в русском языке, насколько об этом можно судить по записям иностранцев: так, Олеарий цитирует выраженияbutzfuimat илиbut(z)fui тatіr(Олеарий, 1656, с. 190, 191),butfui matir(Олеарий, 1647, с. 130), а такжеje butzfui mat(Олеарий, 1656, с. 191, 195) илиja butfui matir(Олеарий, 1647, с. 125); при этом формаbut(z)fui mat (matir)переводится «ich schende deine Mutter…» (Олеарий, 1647, c. 130; Олеарий, 1656, c. 191), или «ich schende dirs…» (Олеарий, 1647, c. 130) (ср. также: Олеарий, 1906, с. 186, 187, 192, 546, 547).

В западнославянских языках возможна как форма 1-го лица настоящего времени (например, в словацком), так и форма 3-го лица прошедшего времени (например, в польском).

Итак, славянские языки не дают вполне четких показаний относительно того, с каким лицом соотносилась глагольная форма.

2. Кто же мыслился как субъект действия в матерном выражении? Для решения этого вопроса А. В. Исаченко привлек исключительно ценное свидетельство Герберштейна (см.: Исаченко, 1965). Говоря о русской матерной брани, Герберштейн отмечает, что русские ругаются на венгерский манер и приводит само ругательство в латинском переводе: «Blasphemiae eorum, Hungarorum more, communes sunt:Cants mairem tuam subagitet,etc» (Герберштейн, 1557, л. 43 об.), т. e.: «Общепринятые их ругательства наподобие венгерских:Чтоб пес взял твою мать,и проч.»; ср. в немецкой версии сочинения Герберштейна: «… schelten gemaingclichen nahend wie Hungern,das dir die hund detn Muetier ипrаіпіgеп»(Герберштейн, 1557a, л. G/4). Как указывает Исаченко, латинская форма конъюнктива(subagitet)имеет значение пожелания или побуждения, которое в исходном русском тексте могло быть выражено формой императива или инфинитива (Исаченко, 1965, с.70).

Итак, субъектом действия в полной форме матерного ругательства оказываетсяпес (cants).Дошедшие до нас формы русских ругательств предстают как усеченные, что в какой-то мере и обусловливает их многозначность. Это во всяком случае можно утверждать для выражений с глаголом в императиве или инфинитиве; что же касается выражения с глаголом в личной форме прошедшего времени, то здесь, вообще говоря, остается возможность соотносить его и с субъектом в 1-м лице.

Тезис о том, что именно пес является возможным (а может быть и единственным) субъектом действия в матерном выражении, представляется бесспорным; выводы Исаченки, сделанные на русском материале (он почти не выходит за его рамки), находят яркое и вполне достоверное подтверждение в других славянских языках. Они подтверждаются прежде всего древнейшими документально зарегистрированными формами матерной брани, представленными в южно- и западнославянских текстах нач. XV в., а именно в болгаро-валашской грамоте 1432 г. (да ми ебе пьс женлі и матере мй — Богдан, 1905, с. 43, № 23; Милетич, 1896, с. 51, № 12/302) и в польском судебном протоколе 1403 г.(cze pesz huchloscz,т. е. ‘niech cie pies uchJosci’ — Брюкнер, 1908, с. 132); см. об этих текстах выше, с. 63-64 наст. изд. В обоих случаях пес назван в качестве субъекта действия, и то обстоятельство, что показания древнейших источников согласуются со свидетельством Герберштейна, никак нельзя признать случайностью. Подобные же формы матерной брани широко представлены и в современных южнославянских и западнославянских языках, ср., например, болг.еба си куче майката,сербск.jebo (= jebao) me пасили польск.jebahe pies(такого рода форму цитирует и Исаченко, 1965, с. 70); такая же форма, наконец, зафиксирована и в белорусском, т. е. восточнославянском языке(ебау его пес —СержпутовскиЙ, 1911, с. 56).

Наконец, отражение той же фразеологии необходимо видеть и в таких ругательствах, как польск.psia krew (cp.также:psubrat, psia jucha, psia dusza, psia para, sia kosc, psi syn, psi narod, psie pokolenie, pste lajno, psie mieso, psia подаи т. п.)[93]или рус.песий род (ср.также:песья лодыга),болг.кучешко семе(ср. также:кучешко племе).Выражения такого рода могут непосредственно связываться с матерью, ср. польск.psia ci mac bula(Франко, 1892, с. 756) илиpsia cie mac, psia mac(Карлович и др., V, с. 412; Дорошевский, VII, с. 685); последнее выражение, по-видимому, соотносится сjebana mac.С тем же комплексом представлений опосредованно связано, очевидно, и такое выражение, каксукин сын.Характерно в этой связи, что в Полесье «сукиным сыном» называют того, кто матерится, ср. отклики на матерную брань, зарегистрированные в данном регионе: «Сукин сын, сучку кручонаю ругаэш, ты матку сваю ругаэш, а не мяне. Ай, матку тваю такую!», ср. также: «Сукин ты сын, матку сваю ругаэш сучку кручанаю!» или «Сукина доч, скулу б юй, што сукина сына радила!» (Топорков, 1984, с. 231, № 13;скула —‘чирей’). Связь женщины с псом как бы превращает ее в суку; при этом поскольку матерная брань соотносится вообще с матерью говорящего (см. об этом выше, с. 69, 74, 77, 112 наст. изд.), говорящий сам оказывается «сукиным сыном».

3. Итак, матерное ругательство может соотноситься — эксплицитно или имплицитно — со псом как субъектом действия. Но наряду с этим, мы имеем ясные указания, что субъект действия может мыслиться и в 1-м лице.

Как это понимать? и как согласовать эти факты?

Разгадку находим в том же древнерусском поучении против матерщины («Повесть св. отец о пользе душевней всем православным Христианом»), в котором засвидетельствована связь матерной брани с культом Матери Земли и которое мы специально рассматривали выше, см. с. 65 и сл. наст. изд. В этом поучении матерной брани приписывается песье происхождение: «И сія есть брань песія, псом дано [по другому списку: дана] есть лаяти, христіаном же отнюд подобает беречися от матерна [слова]» (Родосский, 1893, с. 425-426; ср.: Марков, 1914, с. 28; РГБ, Больш. № 88, л. 42; РГБ, Больш. № 322, л. 34 об.; ГПБ, Погод. № 1603, л. 461 об.; ИРЛИ, Латг. № 79, л. 130 об.; ИРЛИ, оп.24, № 102, л. 11). Ср. еще: «А сія бран[ь] псом дана есть, а не православным хртьяном» (РГБ, Больш. № 422, л. 382 об.); «Дано бо есть псом лаяти, понеже бо таковіи скоти на то учинени суть; нам же православным хрйстіаном, отнюд таковаго дьяволя злохитрьства и сквернаго матерня лаянія довлѣет всячески хранити себе» (Марков, 1914, с. 24); «А сия брань псом дана лаеть; а православным Христианом отнюд беречися подобает от таковаго матернаго слова» (ГИМ, Вахр. 453, л. 2; ср.: Марков, 1914, с. 32; ИРЛИ, Северодв. № 410, л.44 об.; ИРЛИ, Лукьян. № 2, л. 288 об.)[94]. В менее ясных выражениях о том же говорится и в апокрифическом слове о матерной брани, с которым явно связано по своему происхождению сейчас цитированное поучение: «Глаголет Господь пречистыми Своими устами: аще кто во имя Мое вѣрует, тому человѣку не подобает матерно бранится, ибо оное слово, писаніе глаголет, псіе лаяше, которое лается во всякое время, а вы человѣцы» (Шереметев, 1902, с. 58; см. вообще об этом тексте выше, с. 66-67 наст. изд.)[95].

То же представление отразилось и в глаголелаять,который означает как ‘latrare (лаять, брехать — о собаке)’, так и 'maledicere, objurgare (бранить, ругать — о человеке)’; связь этих значений прослеживается и в других славянских языках, а также и греческом, латинском, санскрите (ср.: Фасмер, II, с. 468-469; Потебня, 1914, с. 157), и есть все основания полагать, что данная метафора относится к очень ранней стадии языкового развития — во всяком случае она, бесспорно, была уже в праславянском[96]. Оба значения представлены и в других глаголах, относящихся к собачьему лаю — таких, например, какбрехать, брешить, гавкать, звягатъи т. п. (Даль, 1911-1914, I, стлб. 312, 1682; СРНГ, III, с. 178; СРНГ, VI, с. 84; СРНГ, XI, с. 225). Мы вправе считать, что второе из этих значений связано прежде всего именно с матерной бранью и лишь опосредственно — с бранью вообще. Таким образом, в семантике глаголалаятьи его синонимов выражена, в сущности, та же мысль о том, что матерная ругань представляет собой не что иное, как песий лай; это отождествление человеческой и песьей речи в одном случае выражается в языке (будучи закреплено в значении слова), в другом — в тексте (будучи предметом специального рассуждения на эту тему).

Совершенно так же глаголсобачитъ(ся)выступает в значении «бранить(ся) непристойными словами» (Подвысоцкий, 1885, с. 160); ср. такжесобачливыйкак эпитет матерщинника[97],Обругайкак собачью кличку (Потебня, 1914, с. 158) и т. п.; и в этом случае поведение псов отождествляется с поведением людей, которые матерно ругаются. Между тем, в южнославянских языках в значении «бранить(ся), ругать(ся)» выступает глагол типа серб.-хорв. псовати(се),по-видимому, совпадающий по своей внутренней форме с глаголомсобачитъ(ся),ср. серб.-хорв.псовати маjку«материть»,псовна псоване, псовка, псост«(матерная) брань, ругань, ругательство, etc.»,псовач«сквернослов» или болг.псувам«ругаться, сквернословить»,псувня«(матерная) брань, ругань, ругательство»,псувач«сквернослов» и т. п. Равным образом и в старопольском языке был глаголpsac«ругать, бранить, оскорблять» (Сл. стпольск. яз., VII, с. 389)[98]; показательно, вместе с тем, чтоjebacиlajacмогут выступать в польском языке как синонимы, означая «бранить, ругать» (Славский, I, с. 541). Дальнейшее семантическое развитие нашло отражение, по-видимому, в польск.psuc siе«портить»; аналогичное значение характерно и для рус.пситъ (псоватъ)илисобачитъ(Даль, 1911-1914, III, стлб. 1400; IV, стлб. 334; ср.: СРНГ, X, с. 364), так же как и для нем.verhunzen(отHund —Фасмер, III, с. 398). Характерно, что укр.ntyвamuозначает как «бранить», так и «портить» (Гринченко, III, с. 496), подобно тому как и рус.собачитъобъединяет оба этих значения, ср. еще белорус.псувацъ«портить, вредить, губить; повредить чести и имени стороннего» (Никифоровский, 1897, примеч. 35); между тем, в чешском языкеpsoutiозначает «лаять», «бранить» и «портить» (Сл. чешек, яз., IV, 2, с. 513). Такого же рода семантическая эволюция представлена в кашубском, гдеjabacозначает «портить» (Сыхта, II, с. 65); ср. в этой связи рус. просторечноепортитъ«лишать невинности» (БАС, X, стлб. 1401). Ср. еще польск.psota«проказа, озорство»: можно предположить, что в основе данного слова лежит представление о беззаконной сексуальной связи, которое и объединяет семантику данного слова с общим значением матерного выражения[99]. Возможна, впрочем, несколько иная трактовка приведенных форм (с корнем пс-), согласно которой сближение их со словом пес имеет вторичный характер (см. об этом ниже, § 4-4.2. в связи с обсуждением этимологии слова пес). Для нас достаточно констатировать во всяком случае сам факт сближения такого рода.

Итак, матерная брань, согласно данному комплексу представлений (которые отражаются как в литературных текстах, так и в языковых фактах), — это «песья брань»; это, так сказать, язык псов или, точнее, их речевое поведение, т. е. лай псов, собственно, и выражает соответствующее содержание. Иначе говоря, когда псы лают, они, в сущности, бранятся матерно — на своем языке; матерщина и представляет собой, если угодно, перевод песьего лая (песьей речи) на человеческий язык. В этой связи, между прочим, заслуживает внимания апокрифическое сообщение о Симоне волхве, помещенное в летописи под 1071 г. в контексте рассказа о языческих волхвах: «при апостолѣхъ… бысть Симонъ волхвъ, еже творяше волшьствомь псомъ глаголати человьчьскыи» (ПСРЛ, I, 1926, стлб. 180). Имеется в виду Симон волхв, упоминаемый в «Деяниях апостолов» (VIII, 9-24), однако он явно отождествляется в данном случае со славянскими языческими волхвами[100]. Таким образом, языческим волхвам приписывается, по-видимому, способность превращать песий лай в человеческую речь; есть основания предполагать, что результатом подобного превращения и является матерная ругань: связь матерщины с языческим культом выступает вообще, как мы уже знаем, очень отчетливо (см.: с. 57 и сл. наст. изд.). Наряду со свидетельствами о превращении песьего лая в человеческую речь, мы встречаем в славянской письменности и свидетельства о противоположном превращении; так, в Житии св. Вячеслава (по русскому списку) читаем: «друзіи же изменивше чловѣческыи нравъ пескы лающе въ гласа мѣсто» (Сл. стсл, яз., III, с. 522)[101]; ср. белорус, проклятие: «Каб ты, дай божачка, на месяц брахау» (Гринблат, 1979, с.216)[102]. Итак, песий лай и человеческая речь явно соотносятся (коррелируют) друг с другом, подобно тому, как определенным образом соотносятся между собой собака и человек[103].

Отсюда именно объясняется возможность ассоциации субъекта действия в матерном выражении как с 1-м лицом, так и со словомпес:обе эти возможности не противоречат друг другу. В самом деле, матерная брань — это «песья брань», т. е. предполагается, что псы матерно бранятся, говоря о себе в 1-м лице; между тем, человек может либо повторять, воспроизводить «песью брань», либо употреблять те же выражения, говоря о псе в 3-м лице, т. е. приписывая ему роль субъекта действия. Таким образом, выбор между 1-м и 3-м лицом зависит, так сказать, от точки зрения: матерное ругательство может произноситься как от своего лица (с точки зрения человека — в этом случае субъектом является пес, т. е. субъект действия мыслится в 3-м лице), так и от лица самого пса (с точки зрения пса — в этом случае субъект действия мыслится в 1-м лице). В последнем случае человек как бы имитирует поведение пса, «лает» подобно тому, как лают псы.

Поскольку предполагается, что псы, когда лаются, матерно бранят друг друга, обзывание «псом» может приобретать особый семантический оттенок, ассоциируясь с матерной руганью («лаянием»). Ср. сообщение І-й Новгородской летописи под 1346 г. «Того же лѣта пріѣха князь велиіби Литовьскіи Олгерд, с своею братіею с князи и с всею Литовьскою землею, и ста в Шелонѣ на усть Пшаги рѣкы, а позываа Новгородцев: хощу с вами видитися [в других списках: битися], лаял ми посадник ваши Остафеи Дворянинец, называл мя псом» (ПСРЛ, III, 1841, с. 83); ср. в Златоусте XII в.: «аще ны къто, имена кыдаіа, речеть: пьсе…» (Срезневский, II, стлб. 1778), Отметим еще в этой связи старопольское выражениеpsy dawac«aliquem cum contumelia canem ареllаrе» (Ст. стпольск. яз., VI, с. 118), ср. укр.вибрав му пса«выругал, выбранил» (Гринченко, III, с. 147), а также белорусский отзыв о бранящем человеке: «Ату! (или: Во сабачуга!) у яго са рта па сабаки скачутъ» (Добровольский, III, с. 47; Добровольский, 1914, с. 854); в подобных случаях может иметься в виду как прямое обзывание псом, так и матерная брань постольку, поскольку она ассоциируется со псом.

Восприятие пса как субъекта действия в матерном выражении может объяснять мотив отсылки к собакам в разного рода ругательствах, типа «Да ну его к собакам!» и т. п. (Полесский архив: Черниговская обл. Репинский р-н, дер. Великий Злеев, 1980 г.), ср. также выражение «Пес его знает» (или соответствующее полесское «Воук его знае» — Полесский архив, там же). Показательно, что цитированные фразеологизмы коррелируют с такими же в точности выражениями, где на месте словапес(илисобака)представлено непристойное слово со значением «membrum virile»: соответствующие слова выступают в одном и том же контекстном окружении, т. е. замещают друг друга, явно ассоциируясь по своему значению[104].

3.1. Соотнесение матерной брани с псом как субъектом действия проявляется в ряде моментов, объединяющих восприятие пса и матерщины. Так, например, подобно тому, как матерная брань служит средством защиты от нечистой силы (см.: с. 62-63 наст. изд.), собачий лай отгоняет демонов — соответствующие поверья зарегистрированы, в частности, на Украине и в Белоруссии, а также в Германии и Греции (см., например, Франко, 1892, с. 757; Романов, IV, с. 89, № 51; Клингер, 1911, с. 251-252, 261); собачий лай часто сопоставляется при этом с пением петуха, а также с колокольным звоном[105]. Вместе с тем, по южнославянским поверьям собака своим лаем пугает мертвецов (Клингер, 1911, с. 261) — в точности так же, как матерная брать тревожит покойников (см. о матерщине в этой связи с. 74-77 наст. изд.). Аналогичное восприятие матерной брани может проявляться и в русских гаданиях, где лай собак предвещает замужество (см., например: Смирнов, 1927, с. 65-66,69, 71, № 390-401,458-459, 477; Никифоровский, 1897, с. 51, № 324, 326; Богатырев, 1916, с. 73; Добровольский, III, с. 9).

Богохульный характер матерной брани, эксплицитно проявляющийся в распространениях основного матерного ругательства (когда, например, словоматпъраспространяется вдушу матъ, бога душу матъи т. д. и т. п. — Драммонд и Перкинс, 1979, с. 20), согласуется с представлением о псе, лающем на Бога или на небо (ср. укр. «Вільно собаці и на Бога брехати», польск. «Wolno psu па Pana Boga szczekac», чешек. «Vоіпо psu i na Boha lati» — Челаковский, 1949, с. 115, ср. с. 23; Адальберг-Крыжановский, II, с. 913, № 354; ср.: Потебня, 1914, с. 158; Номис, 1864, № 5190, 5191; Федоровский, IV, с. 269, № 7095; Гринблат, 1979, с. 289; Чубинский, I, с. 52-53).

Наконец, мы имеем ряд свидетельств о том, что южные славяне, а также венгры в торжественных случаях клялись собакой (см.: Дюканж, II,с. 96,s. v.:per canem jurare;Лаш, 1908, с. 51)[106]; ср. греч. νή или μά (τον) κύνα «клянусь собакой!»[107]. Эти свидетельства заставляют вспомнить цитированное сообщение Герберштейна, который указывает, что русские бранятся так же, как венгры («Hungarorum тоге») и в качестве иллюстрации приводит бранную формулу именно с упоминанием пса(Canis matrem tuam subagiiei):как нам уже приходилось отмечать, функция клятвы непосредственно связана с функцией проклятия, присущей вообще матерной брани (см. с. 82-83 наст. изд.). Показательно в этом смысле, что Стоглавый собор 1551 г. одновременно осуждает обыкновение клясться и лаяться, т. е. ругаться матерной бранью «Иже крестіане кленутца и лаютца. Кленутца именем божіим во лжу всякими клятвами и лаютца… всякими укоризнами неподобными скаредными і бгомерскими рѣчами еже не подобает хрестіаномъ, и во иновѣрцех таковое бесчиніе не творитца, како богъ тръпить нашемоу безстрашію» (Стоглав, 1890, с. 67); оба действия предстают в данном контексте как соотнесенные.

4. В наши задачи не входит сколько-нибудь подробное выяснение причин, определяющих соответствующее восприятие пса; детальное рассмотрение этого вопроса увело бы нас далеко в сторону. Отметим только возможность ассоциации пса со змеем, а также с волком: как змей, так и волк представляют собой ипостаси «лютого зверя», т. е. мифологического противника Громовержца (ср.: Иванов и Топоров, 1974, с. 57-61, 124, 171, 203-204), и, вместе с тем, олицетворяют злое, опасное существо, враждебное человеку (см. экскурс I).

Для нас существенно во всяком случае представление о нечистоте пел, которое имеет очень древние корни и выходит далеко за пределы славянской мифологии[108]. Это представление о нечистоте, скверности пса очень отчетливо выражено, между прочим, в христианском культе: пес как нечистое животное эксплицитно противопоставляется святыне (ср. евангельское: «не дадите святая псам» — Матф. VII, 6) и, соответственно, оскверняет святыню. В христианской перспективе псы ассоциируются с язычниками или вообще с иноверцами. Такое восприятие прослеживается уже в Новом Завете (ср.: Матф. VII, 6; XV, 26-27; Марк VII, 27-28; Откр. XXII, 14 15); отсюда у русских и вообще славян словапесилисобакаозначают иноверца, ср., в частности, устойчивое фразеологическое сочетаниесобака татарин(Далъ, II, с.66), отразившееся и в эпическом образесобаки Калина-царя(подробнее об этом образе см.: Якобсон, IV, с.64-81)[109]. Цитированное выше высказывание князя Ольгерда (из І-й Новгородской летописи под 1346 г.): «Лаял ми посадник вашь… назвал мя псом» (ПСРЛ, III, 1841, с. 83) может быть сопоставлено с аналогичным высказыванием короля Ягайла и князя Витовта (сына и племянника Ольгерда), которые, по свидетельству той же летописи (под 1412 г.), говорят новгородцам: «ваши люди нам лаяли, нас безчествовали и срамотилі и нас погаными звалѣ» (ПСРЛ, III, 1841, с. 105). Итак, новгородцы ругали литовских князей, называя их «псами» и «погаными»; эти названия выступают как синонимы и, очевидно, обусловлены тем обстоятельством, что литовские князья воспринимались как иноверцы. Подобным же образом, польская песня называет «псами» Мазуров (ср. вообще о соответствующем восприятии Мазуров: Потебня, 1880, с. 170; Франко, 1892, с. 755-756), подчеркивая при этом, что они верят не в Бога, а в «рарога», т. е. в демоническое существо языческого происхождения (названиерарогсвязано, возможно, сСварог,т. е. с именем языческого божества — Иванов и Топоров, 1965, с. 140-141):

Oj i psy Mazury, da i psy, da i psy,

Oj szly na Kujawy, da i szly, da i szly.

Oj zobaczyly raroga da i myslaly ze boga

(Кольберг, IV, с. 254-255)[110]

Особенно показательно в этом отношении выражение «песья вера», которое бытует в славянских языках в качестве бранного выражения, относящегося к иноверцам, ср. рус.песья вераилисобачья вера(Даль, 1911-1914, I, стлб.814), укр.пся віраилисобача віра(Гринченко, I, с. 239; Гринченко, II, с. 163; Гринченко, III, с. 496), польск.psia wiara(Франко, 1895, с. 118-119), сербск.nacja ejepa(Караджич, 1849, с. 246), словенск.pasja vеса(Плетершник, II, с. 11), болг.куча вяра(Славейков, 1954, с. 327). «Песья вера» противопоставляется «крещеной», т. е. христианской вере и означает безверие (Даль, 1911-1914,1, стлб. 814) или вообще отклонение от правильной веры[111]. Ср. украинскую частушку:

Oj cyhane, cyhanoczku

Pesia twoia wira:

Twoja zinka u seredu

Solonynu jila!

(Франко, 1895, c. 119) -

нарушение поста, обязательного по средам и пятницам, оказывается одним из признаков «песьей веры» (ср. белорус,собачицьца«нарушать пост» — Носович, 1870, с. 598); совершенно так же смерть без покаяния воспринимается как «собачья смерть» (Михельсон, II, с. 288, № 577). Как считают украинцы, «lach zyd i sobaka, to wira ednaka» (Франко, 1895, c. 119).

В основе этого выражения («песья вера»), по-видимому, лежит представление о том, что как у собаки, так и у иноверца нет души в собственном смысле этого слова: «душа» и «вера» вообще непосредственно связаны по своей семантике, т. е. само понятие веры предполагает наличие души, и наоборот; душа собаки (или вообще всякого животного) и иноверца называетсяnapили пара, и, соответственно, выражение «песья пара» выступает в славянских языках как ругательство, синонимичное выражению «песья вера» и с ним коррелирующее, ср. польск.psia para(Франко, 1892, с. 756; Дорошевский, VII, с. 685), сербск.nacja пара(Караджич, 1849, с. 246), словенск.pasja para(Плетершник, II, с. 11). По русскому поверью, «У татарина, что у собаки — души нет; один пар»[112], ср. также: «В скоте да в собаке души нет, один только пар» (Даль, 1911-1914, IV, стлб. 47). Точно так же и словенцы полагают, что «Pes ima раго, ne duso» и, вместе с тем, утверждают, что у турков «песья вера» (ср. выражениеturski pasjevеrec —Плетершник, II, с. 8, 11). Итак, наличие души выступает как определяющий признак, разделяющий весь мир на две части, между которыми, в сущности, не может быть общения: противопоставляются не люди и животные, но те, кто имеют душу (а, следовательно, и веру), и те, у кого она отсутствует. Это то, что в разных языках выражаетя в категориальном противопоставлении: «личное — неличное». По этому именно признаку собаки и объединяются с иноверцами: и те, и другие лишены общения с Богом (ср. чешек, пословицы «Pan Buh psiho hlasu neslysi», «Psi bias do nebe nejde» или польск. «Psi gios nie idz-ie do niebios», укр. «Собачи голоса не идуть попід небеса» — Челаковский, 1949, с. 23; Адальберг-КрыжановскиЙ, II, с. 909, № 301; Номис, 1864, № 5193; Потебня, 1914, с. 158; Добровольский, III, с. 117; Федеровский, IV, с. 270, № 7109)[113], а тем самым и с людьми, объединенными верой[114]. Поэтому, между прочим, считалось, что иноверцев нельзя хоронить на кладбище, но необходимо оставлять «псам на снедение»[115]. То же говорит митрополит Петр относительно убитых «на поле» во время судебного поединка — как иноверцы, так и погибшие «на поле», т. е. умершие не по-христиански, относятся к общей категории нечистых (заложных) покойников, и поэтому их предписывается «псом поврещи» (Кушелев-Безбородко, IV, с. 187); соответствующее представление отражается в белорусских проклятиях (Гринблат, 1979, с. 232, 235). Предполагается, что такие покойники, будучи лишены общения с Богом, не попадают на Страшный суд (Успенский, 1982, с. 144), и, соответственно, они отдаются не Богу, но псам — выражениесобачьясмертьполучает при этом двойной смысл: с одной стороны, это смерть без покаяния (см. выше), а с другой — смерть, предназначенная для собак.

Отсюда объясняется, может быть, характерное упоминание души в матерной брани, столь частое при распространении основного ругательства, типа русского «… в Бога душу мать» (см. выше, § 4-3.1), ср. еще белорус.Я бу-ж тваю душу(Сержпутовский, 1911, с. 56) или старочешск.Vyjebena duse(Котт, I, с. 482). Если признать, что субъектом действия является пес, — соответствующее высказывание символизирует отлучение от веры и, тем самым, превращение в пса.

В свое время в Московской Руси существовал специальный «Чин на очищение церкви, егда пес вскочит в церковь или от неверных войдет кто», который был отменен в результате реформ патриарха Никона (Никольский, 1885, с. 297-306; ср.: РИБ, VI, с. 257, № 32, с. 869, № 124, с. 922, № 134; РФА, с. 514-515, № 140; Смирнов, 1913, прилож., с. 148, № 140; а также с. 404-412; Мансветов, 1882, с. 148-149)[116]; итак, присутствие пса оскверняет церковь (святое место), подобно тому как оскверняет ее присутствие иноверца — пес и иноверец объединяются именно по признаку нечистоты[117]. Точно так же духовному лицу в принципе запрещалось держать собаку. Вместе с тем, чернец, нарушающий канонические постановления, может нарицаться псом, а также медведем (Смирнов, 1913, прилож., с. 36, № 40-41)[118]; знаменательно в то же время, что псом может именоваться и чернец, носящий огниво (там же, прилож., с. 305), — это, несомненно, связано с ролью огня в славянском языческом культе[119]. Подобное отношение к собаке особенно наглядно проявляется у старообрядцев Олонецкой губернии, которые «при собаке не молятся Богу» (Зеленин, 1914-1916, с.924) — присутствие собаки как нечистого животного исключает возможность общения с Богом[120].

Во всех этих случаях обнаруживается явная противопоставленность пса христианскому культу: пес связывается с антихристианским и прямо с бесовским началом[121]. Неверно было бы полагать, однако, что соответствующее восприятие пса появляется на христианской почве: несомненно, представление о нечистоте пса имеет еще дохристианские корни, т. е. было характерно для славянского язычества.

Показательно в этом смысле, что приведенные выше установки, относящиеся к церкви, распространяются и на отношение к дому. Так, в частности, русские крестьяне не допускают собаку в избу, но всегда держат ее вне дома, во дворе — подобно тому, как собака оскверняет церковь, она оскверняет дом (ср. представление о том, что если собаку пустить в дом, то оскорбятся присутствующие здесь ангелы — Никифоровский, 1897, с. 162, 1224): как церковь, так и дом представляет собой чистое место, не допускающее осквернения. Еще более характерно правило, предписывающее разломать печь, если в ней умрет пес или ощенится сука (Смирнов, 1913, прилож., с. 53, № 26, с. 60, 55, с. 241, № 8), — подобно тому, как церковь, которую осквернил пес, требует переосвящения, печь в этом случае должна быть разрушена и воссоздана заново; печь при этом занимает особое место в славянских языческих верованиях.

Восприятие пса как нечистого животного выразительно проявляется в ритуальных выражениях (заклятиях или проклятиях), языческое происхождение которых не оставляет сомнений. С одной стороны, на пса как на нечисть отсылаются всевозможные уроки и призоры, т. е. порча, болезнь и т. п., ср. польск. или укр.па psa urok(Адальберг-Крыжановский, II, с. 897, № 140; Франко, 1892, с. 757; Номис, 1864, № 11835) или укр.на собаку(Номис, 1864, № 322, 3805), белорус,па сабачай галаѳес тем же значением (Гринблат, 1979, с. 232); этот мотив представлен и в сербских заговорах (Раденкович, 1982, с. 114, № 157). С другой стороны, нечистоте пса приписываются вредоносные свойства, ср. серб, проклятиеnacja me pha не убила!«чтоб тебя песья скверна убила!» (Караджич, 1849, с. 246) — отрицательная частицанеимеет здесь не отрицательный, но экспрессивно-усилительный смысл. Соответствующее восприятие нашло отражение в целом ряде фразеологизмов и идиоматических выражений, в частности, в таких идиомах, каксобаку съестьилигде собака зарытаи т. п. (см. экскурс II).

Представление о нечистоте пса находит отражение в южнославянском восприятии «нечистых» дней как «песьих». Именно так, в частности, называются у сербов святки, ср.nacja недельякак обозначение святок, а также восприятие Васильева дня как праздника пса (Кулишич, Петрович и Пантелич, 1970, с. 232); это согласуется с такими южнославянскими наименованиями святок, как болг.нечисти дни, погани дни, мрьски дни, некрьстени дниили серб.-хорв.некріитени дани(Зеленин, 1930, с. 221-222, примеч. К. Мошиньского). Точно так же вторник и среда на русальной неделе называются у сербов, соответственно,nacju уторакиnacja среда(Кулишич, Петрович и Пантелич, 1970, с. 273, 295); русальная неделя, как и святки, обнаруживает очевидную связь с языческим культом (у македонцев русалии непосредственно отождествляются со святками — Шапкарев, 1884, с. I)[122]. Восприятие нечистого времени как «песьих» дней в косвенной форме прослеживается и у болгар (при том, что у болгар более употребительно наименование «волчьих» дней — ввиду обычной ассоциации собаки и волка, можно предположить, что «волчьи» дни и «песьи» дни отражают одни и те же мифологические представления). Отсюда, в частности, объясняется болг.пьсий(или: песи, пзеи)понеделниккак наименование чистого понедельника, т. е. первого дня Великого поста (Геров, IV, с. 407; Маринов, 1981, с. 122, 507-508; Вакарелски, 1977, с. 508; Каравелов, 1861, с. 191). Этот день может считаться как у болгар, так и у сербов праздником пса (Маринов, 1981, с. 507-508; Кулишич, Петрович и Пантелич, 1970, с. 232). Соответствующее восприятие и наименование обусловлено, надо думать, тем, что чистый понедельник является первым днем после сырной недели, т. е. масленицы (болг.СирийцаилиСирии заговезни):масленица, между тем, наряду со святками, купальскими днями и т. п. воспринимается как нечистое время, ознаменованное ритуальным разгулом, пьянством, сквернословием и т. п. Существенно при этом, что обычаи, принятые в чистый понедельник, могут обнаруживать определенную связь с масленичными обрядами, выступая, в сущности, как их продолжение: это отражается и в наименовании данного дня[123]. Таким образом, наименование чистого понедельника «песьим понедельником» у болгар может отражать восприятие масленицы как «песьего» времени; этому не противоречит то обстоятельство, что принятый в «песий понедельник» обычай гнать и мучать собак может осмысляться как изгнание беса, который вселился в них в нечисто время (Вакарелски, 1977, с. 508; Каравелов, 1861, с. 191). Знаменательно, что такой же обычай — гнать собак и бить их — отмечается у македонцев на Васильев день (Шапкарев, I, с. 556), хотя этот день специально не называется здесь «песьим»; мы видим, однако, что у других южных славян Васильев день может восприниматься именно как «песий» день.

Восприятие нечистых дней как «песьих» находит соответствие в ритуальном сквернословии, принятом в такие дни (см. о святочном, купальском и т. п. сквернословии: с. 57-60 наст, изд.); ввиду соотнесенности матерной брани со псом, не исключено, вообще говоря, что именно ритуальное сквернословие и обусловливает соответствующее восприятие, т. е. наименование нечистого времени «песьими» днями[124].

4.1. Прямое отношение к матерной брани могут иметь легенды о сожительстве женщины с псом, которые зафиксированы как у славянских, так и у неславянских народов (ср. в этой связи типичный мифологический мотив сожительства со змеем). Эти легенды обычно связываются с происхождением того или иного племени, которое воспринимается в качестве «generatio сапіпа»; можно предположить, что в основе преданий такого рода лежат тотемистические представления, т. е. собака выступает как родовой тотем (см., например: Кречмар, I: Сянь-лю, 1932; Коппере, 1930; Либрехт, 1979, с. 19-25; Франко, 1892, с. 750-756; Келлер, I, с. 137; Никифоров, 1922, с. 62, примем.; Толстов, 1935, с. 12-13; Соколова, 1972, с. 113; ср.: Якобсон, IV, с. 67-68)[125]. Возможность соотнесения этих преданий с матерной бранью косвенно подтверждается тем обстоятельством, что совокупление женщины с псом может связываться с происхождением табака (см.: Романов, IV, с. 23, № 19; Перетц, 1916, с. 150; ср.: Романов, VIII, с. 283; Поливка, 1908, с. 380), так же как и картофеля, причем легенды о картофеле, появившиеся не ранее второй пол. XVIII в., непосредственно восходят к легендам о табаке (Перетц, 1902, с. 93, 96; Никифоров, 1922, с. 14, 78-79, ср. с. 73): согласно этим легендам, пес оскверняет женщину, плодом чего и является в конечном счете нечистое зелье. Употребление табака, наряду с пьянством, непосредственно ассоциируется вообще с матерным сквернословием: не случайно поучение против матерной брани может входить в состав легенды о табаке (см., например: Кушелев-Безбородко, II, с.434; Львов, 1898, с.599-600). Итак, легенда о табаке в одних случаях соотносится с мотивом совокупления с псом, в других — с матерной бранью, которая, как мы знаем, выражает ту же идею.

4.2. Остается добавить, что связь пса с совокуплением отразилась, возможно, в этимологии слова пес[126]. В самом деле, это слово может быть соотнесено с литовскимpish«соіге, futuere», с которым этимологически связано, как кажется, рус.пизда;ср. лит.pisa, pyza, pize, pyzddи т. п. Производным от данного глагола является лит.pisiusсо значением «nomen agentis», т. е. означающее собственно «fututor», а также вторичные формыpisnius, pizius,которые в современном литовском языке имеют значение «распутник» (Сл. лит. яз., X, с. 35, 46); при этом формаpiziusзафиксирована у Я. Ласицкого (XVI в.) в его описании литовского языческого пантеона — оно фигурирует как имя божества, приводящего невесту к жениху и почитаемого юношами:«Pizioinventus, sponsam adductura sponso, sacrum facit» (Ласицкий, 1615, с.47; Манхардт, 1936, c. 356 и комментарий на с, 376-377; ср. еще: Ласицкий, 1969, с. 40 и комментарий на с. 80)[127]. Для литовского языка восстанавливается также форма*pisusсо значением «склонный к совокуплению», ср. дошедшие до нас формы с осложнением основы:pisnus, pisius«распутник; тот, кто часто мочится» (Сл. лит. яз., X, с. 35); следует иметь в виду, что глаголpistiможет иметь значение «мочиться». Словуpisusи соответствует, по-видимому, славянское*різй(пъсъ)[128]. Отсюда объясняется употребление словкобелъисукав значении «распутник» и «распутница» в современном русском языке, которое отвечает значению словаpiziusв современном литовском; в обоих языках соответствующие слова функционируют как ругательства[129]. Не менее показательны контексты, где словопесилисобаказаменяет слово с исходным значением «membrum virile» (см. выше, § 4-3) — возможность такой замены обусловлена, по-видимому, ассоциацией значений nomen agentis и nomen instrumentis.

Ассоциация пса с сексуальным началом прослеживается также в греческом и латыни. Соответственно, как греч. κύων, так и лат.canisможет означать «бесстыдник» (ср. еще греч. κύνεος, κυνωχης, κυνόφρων «бесстыдный» или лат.caninusс тем же значением)[130]; знаменательным образом, вместе с тем, греч. κύων может выступать и в значении «vulva» (Келлер, I, с. 98). Подобного рода ассоциации наблюдаются и в армянском, ср., например, «snaban» (букв.: как собака) «бесстыжий, безнравственный» и т. п.

Таким образом, славянское*pistt (пъсъ)может трактоваться как табуистическая замена исконного индоевропейского слова*kudn,отразившегося в лат.canis,греч. κ,ύων и т. п.[131]—в точности так же, как славянское*medvedi (медвѣдь)представляет собой табуистическую замену индоевропейского слова, отразившегося в лат.ursus,греч. άσρκτος и т. п. Равным образом исконное индоевропейское название змеи, отразившееся в греч. έχις (ср. также греч. δφις, лат.anguis,отражающие, по-видимому, фонетические табуистические преобразования исходной формы), оказалось вытесненным в славянских языках табуистическим названием, производным от названия земли и означающим собственно «земной, ползающий по земле» (Гамкрелидзе и Иванов, 1984, с. 526-527; Фасмер, II, с. 100)[132]. Едва ли случайно при этом то обстоятельство, что названные животные — змея, медведь и пес — мифологически ассоциируются с противником Громовержца (см. экскурс I; ср. о медведе: Успенский, 1982, с. 85 и сл.).

Если согласиться с предложенной этимологией, для славянских языков можно восстановить, по-видимому, исходную форму глагола*pisii (пьсти)с основным значением «futuere» Заметим, что в этом случае цитированные выше (§ 4-3) формы типа рус.пситъ,ст.-польск.psac,серб.-хорв.псоватии т. п., вообще говоря, могут трактоваться не как отыменные глаголы (производные от существительного, восходящего к *plsu), а как формы, непосредственно восходящие к глаголу *pisti; соотнесение этих слов со словом, означающим «пес», предстает тогда как вторичное.