Поскольку я себя тоже отношу к числу шестидесятников, в моих рассуждениях будет присутствовать момент воспоминаний.

Кто они (мы) такие, шестидесятники, и какова их роль в общественной жизни, мысли? Разное сегодня об этом говорят, пишут, иногда справедливо, часто несправедливо. Тем более, что шестидесятники — это не одно поколение и совершенно различные типы поведения. Как в 60-70 годы, так и в наше время. Притом случалось так, что в 60-е они были вместе (например, "военные" писатели Бондарев и Бакланов), а сегодня — полные антиподы. Или же до августовского путча и во время его — с нами (как Юрий Власов), сегодня из стана агрессивных государственников нам же открыто грозят грядущей расправой за подрыв мощи (в том числе и военной) державы.

Ну а что мы сами о себе думаем, как читаем жизнь свою? Есть поколения (это как раз шестидесятники), которых не "обошли", которые испытаны самыми главными "роковыми" минутами истории. В этом смысле нам повезло. Век XX — эпоха испытания человека и человечества тоталитаризмом. Век крушения его, некоторые считают, окончательно. Не случайно во времена перестройки на Западе родилась и бурно обсуждалась идея о "конце истории", об окончательной победе либеральных идей и путей развития человечества.

Счастлив тот, кто может сказать, что принимал участие в разгроме не только коричневой, но и красной чумы XX столетия. Как бы дорого ни обошлось такое участие. Шестидесятников не обошла эта удача. Они воевали с Гитлером. Именно их выношенное детище — перестройка, а результат ее — полное крушение кровавой коммунистической утопии. Сегодня спорят, насколько сознательно они добивались именно такого результата, хотя совершенно ясно, что были и те, кто именно

1Статья написана специально для данного коллективного труда в сентябре 1992 г.

321

этого и хотели (активные диссиденты), другие же долго не расставались с иллюзиями об "истинном социализме", но и те и другие действовали в одном направлении. Да, Горбачев — это не Солженицын, но вряд ли результат своей деятельности Солженицын увидел бы уже сегодня, не выполни свою историческую миссию далеко не диссидент Горбачев.

Своя собственная роль шестидесятников в развитии и утверждении пацифизма в нашей стране. По понятным причинам беру тех, пишу о тех, с кем так или иначе имел прямой (или не совсем прямой) контакт, о явлениях, мне особенно знакомых и близких. Несколько замечаний об удивительном феномене нашей духовной жизни, так называемой "военной" литературе шестидесятников (Константин Воробьев, Брыль, Окуджава, Быков, Бакланов и другие). Она не была в классическом понимании пацифистской, эта щемяще правдивая, честная, лейтенантская и солдатская проза. Но по духу, по пафосу и особенно в наших условиях такая "ремаркистская" военная литература была мощным, через сознание миллионов читателей, прорывом в сторону именно пацифизма. Когда литература эта начала исчерпывать свой пацифистский заряд, на страницы печати выплеснулась прямая документальная память о войне, как она жила в народе. Хатынская, блокадная, женская и детская память о пережитом, где отрицание войны еще более категорично и безоговорочно. Потому что, как показал еще Ремарк, у солдата со временем (у писателей-лейтенантов тоже) кровавое в воспоминаниях выцветает до розового, и война им уже начинает видеться в романтических красках, тогда как женщины, дети, пережившие ад Хатыней и ленинградского голода, такой трансформации почти не подвержены. В этом я сам убеждался не единожды, когда записывал на магнитофон воспоминания белорусских крестьян и ленинградцев для "Блокадной Книги" и книги про Хатыни "Я из Огненной Деревни".

Второй мощнейший толчок наше общественное сознание испытало со стороны... физиков-ядерщиков.

Так уж у нас получилось: "военная профессия" как в литературе, так и в науке развивались в сторону самоотрицания. "Военная" литература сделалась фактически антивоенной, а ученые, так или иначе близкие или причастные к Бомбе (не многие, но очень авторитетные) стали мощным катализатором антимилитаристских настроений в стране. Капица — своим отказом участвовать в разработке ядерной программы, Ландау — яростным неприятием самой системы, грозящей ввергнуть мир в глобальный конфликт, Сахаров — открытым бун-

322

том против неподконтрольных властей, которым он вручил свое роковое открытие.

Особенность нашего пацифизма — стремление через этот канал решать и достигать цель более широкую: политическое преобразование тоталитарного общества. Власти это понимали и яростно обрушивались с репрессиями на инициаторов создания любых пацифистских групп, организаций. Пацифизм напрямую смыкался с "политикой". Хотя не всем казалось это очевидным. Дело в том, что у нас действовала своего рода "глушилка" в виде Комитета Защиты Мира, долгие годы его возглавлял такой ястреб, как Юрий Жуков. Интеллигенция знала цену этим "борцам за мир", для многих уже любая деятельность в направлении пацифизма представлялась не чем иным, как "жуковщиной" (а позже "боровиковщиной"). Казенная "глушилка" отторгала очень многих от пацифистской фразеологии вообще. Как-то получил я письмо от замечательного писателя-мариниста Виктора Конецкого, исполненное иронии и дружеских попреков: чем ты там занимаешься? Оставь в покое Бомбу, оглянись, посмотри, что в стране делается и т. д. Помню, что я ему писал и говорил в ответ. Изменить что-либо в стране можно лишь на мощной волне, сродни той, которую подняло разоблачение культа Сталина. Но тогда, в 60-е годы, не получилось, они эту волну погасили. Сейчас есть лишь одна тема, проблема, способная объединить чувства, эмоции миллионов наших сограждан: если они поймут, увидят, какая угроза над ними, над будущими поколениями, и создана эта угроза прежде всего нашими претензиями все страны и народы повернуть на коммунистический путь. Из страха перед всеобщей гибелью, из протеста против этого и может возникнуть эмоциональная волна, которая преобразуется в политическую активность. Вот логика некоторых из нас, моя была во всяком случае такова — в споре с Конецким.

По-разному "пацифисты" (нас так называли обычно власть предержащие) пробовали ускорять этот процесс. Один из приемов — через шокирующие общественное сознание заявления. Чтобы как-то пробить глухую стенку, кору непонимания того, что нам всем грозит. Именно такой эффект, в частности, получило мое выступление на Московском форуме "За выживание человечества" в 1967 г. (а затем публикация в "Московских Новостях"), когда я сказал, что не только на первый ядерный удар, но и на ответный (который добьет человечество) никто не имеет права. ("Я не нажал бы!"). Не только официальные лица (включая генерала Д. Волкогонова, тогда заместителя начальника политуправления армии), но и многие собратья-писатели отреагировали, как и можно было

323

ожидать: так может говорить только предатель своего народа! Как так — не ответить ударом на удар? Всегда ведь отвечали. Ну, а что добьешь этим самым последнюю жизнь на планете — об этом не задумывались. Впрочем, и полгода не минуло, как о таких вещах стали судить-рядить спокойнее, обрели способность хотя бы выслушать "пацифистов-писателей". Дальше такое высказывание у нас стало мыслимо, возможно: "Не пацифистом в наше время может быть только идиот" (из статьи Андрея Нуйкина в журнале "Век XX и мир"). Ну, а кем еще вы назовете, назвали бы, например, человека (вполне реального, существующего, сегодня он процветающий коммерсант в каком-то московском СП, отмывающий деньги КПСС, а тогда был важным партчином в Белоруссии), который свой "социалистический выбор" (и, конечно, свое высокое кресло) оценивал в жизнь целого народа, даже человечества: "Если от всего нашего народа останется десять человек, важно одно, чтобы они оставались советскими людьми". Своими ушами слышал: "зав. отделом культуры ЦК" строго отчитывал и поучал в моем лице белорусских пацифистов.

Конечно, в 70-80-е годы на многие вещи мы смотрели не так, как сегодня. Это сейчас мы можем благословлять рейгановское упрямство и программу СОИ, которые в сочетании с инициативами и деятельностью Горбачева дали в конечном счете спасительный результат. Империя коммунистического милитаризма, надорвавшись экономически, рухнула и идеологически. Но это мы теперь можем спокойно обо всем рассуждать, зная, что наихудшее не случилось. Что на упрямца-Рейгана не нашлось такого же упрямца с нашей стороны. И тогда, как в то время предупреждал Корнелий Саган, кто отличил бы ядерный пепел социализма от пепла капитализма? И кто хотя бы прокомментировал последнюю драму жизни на Земле, отделив правых от виноватых?

В "Комсомольской Правде" от 8 августа 1992 г. опубликован материал об академике Ландау. Кагебистские записи его бесед, его мыслей и рассуждений, подслушанные "доброжелателями" (так Лубянка именовала своих стукачей).

"Я считаю так: если наша система ликвидируется без войны, — неважно — революцией или эволюцией, это безразлично, — то войны вообще не будет. Без фашизма нет войны".

И еще: "Если наша система мирным способом не может рухнуть, то третья мировая война неизбежна со всеми ужасами, которые при этом предстоят. Так что вопрос о мирной ликвидации нашей системы есть вопрос о судьбе человечества по существу".

324

Это говорилось, так думали самые прозорливые шестидесятники уже в 1956 году. В 80-е годы они начали перестройку, в 1991 году стояли вместе с молодежью на баррикадах — при грозных судорогах системы, не желающей уходить мирно. И то, что это состоялось, что это случилось — система рухнула без ядерной войны — возможно, и есть самая главная заслуга, деяние и наших шестидесятников. (Конечно, не их одних, но их тоже — несомненно). Это величайшая, думаю, в истории (после мирной революции Ганди) победа пацифизма.

325