...Надо всеми силами стремиться к добру1

Л. Н. Толстой

Ничто не вызывало у Л. Н. Толстого такого негодования и гнева, как насилие. В дополнениях к его биографии, написанной П. И. Бирюковым, приведен эпизод из его отрочества. Л. Н. Толстой вспоминает, как гувернер-француз Сен-Тома пытался применить к нему жестокие меры наказания и как на него это подействовало. "Не помню уже, за что, — вспоминал Толстой, — но за что-то самое незаслуживающее наказания St. Thomas, во-первых, запер меня в комнате, а потом угрожал розгой. И я испытал ужасное чувство негодования и возмущения и отвращения не только к St. Thomas, но к тому насилию, которое он хотел употребить надо мною.Едва ли этот случай не был причиной того ужаса и отвращения перед всякого рода насилием, которые я испытывал всю свою жизнь"(34, с. 396 — курсив мой. —К. Л.).

В ранней повести Толстого "Отрочество" изображены эти чувства, переживаемые Николенькой Иртеньевым — главным героем произведения. Он долго "не мог забыть всего, что испытал; отчаяния, стыда, страха и ненависти", вызванных угрозами гувернера наказать его розгами (2, с. 51). Напомним, что Николенька Иртенев — это в сущности сам Толстой. В трилогии "Детство", "Отрочество" и "Юность" с необыкновенной искренностью и доверием к читателю изображены три первые эпохи его жизни, где были не только любовь и дружба, веселые игры и радости, но и горе, обиды, непонимание, ссоры, необходимость самому принимать трудные решения.

Много лет спустя Толстому довелось быть свидетелем страшного события. Весной 1857 г. на одной из площадей Парижа он видел, как казнили приговоренного к смерти человека, отрубив ему на гильотине голову. В тот же день Толстой написал В. П. Боткину в Петербург письмо, рассказав о подробностях этого ужасающего зрелища и о том, что он тогда почувствовал: "Я имел глупость и жестокость ездить нын-

97

че утром смотреть на казнь [...] и это зрелище мне сделало такое впечатление, от которого я долго не опомнюсь. Я видел много ужасов на войне и на Кавказе, но, ежели бы при мне изорвали в куски человека, это не было бы так отвратительно, как эта искусная и элегантная машина, посредством которой в одно мгновенье убили сильного, свежего, здорового человека. Там [на войне —К. Л.] есть не разумная [воля], но человеческое чувство страсти, а здесь до тонкости доведенное спокойствие и удобство в убийстве и ничего величественного. Наглое, дерзкое желание исполнять справедливость, закон Бога. Справедливость, которая решается адвокатами, которые каждый, основываясь на чести, религии и правде, говорят противуположное" (60, с. 167-169).

В дневнике Толстого в тот же день сделана краткая запись о том, что он увидел и почувствовал, глядя на "экзекуцию": "Толстая, белая, здоровая шея и грудь. Целовал Евангелие и потом — смерть, что за бессмыслица! — Сильное и недаром прошедшее впечатление. Я неполитический человек. Мораль и искусство. Я знаю, люблю и могу [...] Гильотина долго не давала спать и заставляла оглядываться" (47, с. 121-122).

Она так долго заставляла Толстого внутренне "оглядываться", что он вспомнил о ней в "Исповеди", написанной двадцать два года спустя. "Когда я увидал, как голова отделилась от тела, и то, и другое врозь застучало в ящике, я понял — не умом, а всем существом — что никакие теории разумности существующего и прогресса не могут оправдать этого поступка и что если бы все люди в мире, по каким бы то ни было теориям, с сотворения мира, находили, что это нужно, — я знаю, что это не нужно, что это дурно и что поэтому судья тому, что хорошо и нужно, не то, что говорят и делают люди, и не прогресс, а я с своим сердцем" (23, с. 8).

Биографы Толстого давно отметили, что еще в отроческую пору в нем проявилась черта, которую близкие ему люди воспринимали как страсть "Левушки" к философствованию. Однако со временем эта черта не только не исчезала, но принимала все более отчетливые, обширные и целенаправленные очертания. При этом его размышления над самыми сложными и трудными вопросами бытия никогда не превращались в отвлеченное искание последней истины, а становились частью той "науки жизни", какой он считал подлинную философию, тесно связывая ее, как и религию, с этикой, считая, что все они существуют прежде всего для того, чтобы учить людей тому, "как жить"...

В начале 60-х годов XIX в. Толстой задумал написать философскую статью о насилии. Она не была закончена: вторая

98

ее часть имеет форму конспекта. В начале статьи молодой автор весьма четко определил не только тему, но и главные ее постулаты, попытавшись развить их в кратком изложении2.

Эта первая философская работа Толстого примечательна тем, что с нею вошла в его творчество тема насилия и ненасилия, заняв видное место не только в художественных произведениях, но и в трактатах и статьях, в дневнике и письмах.

Интересен зачин статьи: "Во все времена, на всех местностях земного шара, между людьми повторяется один и тот же непостижимый факт: власть, закон, сила, людская же сила заставляет людей жить противно своим желаниям и потребностям". А дальше следуют вопросы: "Что такое эта непонятная сила [...] какой ее источник, где ее начало и есть ли конец этой странной силе?" Все последующее развитие темы статьи строится на вопросах и ответах. "Что такое понятие (силы) насилия?Принуждение одним (лицом) другого сделать или терпеть то, что этот другой считает несправедливым.Насилование может быть сделано только сильнейшим и претерпено слабейшим" (7, с. 121. —Курсив Л. Н. Толстого).

Этот фрагмент статьи автор предваряет замечанием о двойном способе отвечать на вопросы: отвлеченно, когда под источником силы подразумевается природа человека, и исторически, когда рассматривается действие этой силы в том или ином обществе. Применяя любой из этих способов, говорит Толстой, надо помнить о двух аксиомах. Вот одна из них: "Есть понятие справедливости отвлеченной, общее всем людям и во все времена — идея справедливости, заключающая в себе идею равенства и свободы". И вторая: "...идея насилия противоположна идее общей справедливости — свободы и равенства". Далее автор статьи ставит коренной, самый важный с его точки зрения вопрос: будет ли когда-нибудь найдено решение антиномии: насилие — ненасилие? И находит такой ответ: "Вечное движение от низших областей идеи справедливости к высшей есть вечная задача человечества" (7, с. 122-123). Осуществляется это движение на основе с трудом достигаемого единомыслия людей:"Чем больше единомыслие, тем меньше людей, терпящих насилие. Чем выше область идеи, в которой люди единомышленны, тем менее жестоко это насилие. Потому что самое насилие несправедливо. Наконец приходит к уничтожению идея насилия"(7, с. 12. —Курсив Л. Н. Толстого).

Эту веру в неминуемую и полную победу идеи ненасилия Толстой сохранил до конца своих дней. Она воодушевляла и вдохновляла писателя в его "звездные часы", когда из-под его пера выходили великие произведения, и в годы конфликтов с

99

самим собой и с миром, и в пору тяжелых кризисов, когда ему казалось, что все его творческие и нравственные силы были полностью исчерпаны. Обо всем этом мир узнал из его "Исповеди" (1879-1882).

Чем старше и опытнее становился Толстой, тем труднее шла его работа и над художественными, и над теоретико-философскими произведениями, и над публицистикой, глубоко затрагивавшей жизнь и судьбы миллионов людей.

В начале 900-х годов Толстой сообщал в письме одному из своих корреспондентов: "Я очень занят современностью", и добавлял: "в ней есть и вечное" (73, с. 57). Это исключительно важное признание писателя, дающее ключ к пониманию универсального характера его поздней публицистики, — и философской, и религиозно-этической, и социально-исторической в одно и то же время.

Особенно ярко эти черты публицистики Толстого проявили себя в его поздних произведениях — книге "Царство Божие внутри вас" (1890-1893) и статье "Закон насилия и закон любви" (1908). Они дают возможность глубоко понять и с полной объективностью оценить смысл и значение принципа ненасилия в учении Толстого о человеке, в его размышлениях о будущем человечестве.

* * *

Ни одно из теоретико-публицистических произведений Толстого не потребовало от него такого напряженного труда, как книга, заглавием для которой послужило заимствованное автором у евангелиста Луки изречения "Царство Божие внутри вас"3. 25 февраля 1893 г. Толстой писал своему давнему другу философу Н. Н. Страхову: "Я в жизни никогда с таким напряжением и упорством не работал, как я теперь работаю над всей моей книгой и в особенности над заключительными главами ее" (66, с. 209). О масштабах его работы свидетельствует рукописный фонд этого сочинения, насчитывающий 13374 листа, более чем в два раза превышающий рукописный фонд романа "Война и мир" — крупнейшего из художественных произведений писателя4.

Напомним, что "Война и мир" создавалась на протяжении шести лет. Книга "Царство Божие внутри вас" написана за три года. Работа Толстого над его грандиозным романом-эпопеей проходила в атмосфере душевного покоя, любви и счастья. "Книга о противлении", как метко и очень точно назвал "Царство Божие внутри вас" Н. Н. Страхов5, впитала в себя всю боль и негодование, которыми был охвачен Толстой в годы ее создания. И для этого были свои причины.

100

Это была пора, когда 29 губерний России, и среди них почти все центральные, поразил тяжелый неурожай. По свидетельству Толстого, голодом была "захвачена 1/3 России, и та самая треть, которая всегда кормила большую часть остальных двух третей" (29, с. 118). До глубины души потрясенный этим событием, Толстой, по его словам, не мог "жить дома, писать", испытывал острейшую "потребность участвовать, что-то делать" (66, с. 81).

Осенью 1891 г. писатель побывал во многих деревнях Тульской и Рязанской губерний. Свои впечатления от увиденного он изложил в статье "О голоде" и отправил ее редактору журнала "Вопросы философии и психологии" Н. М. Гроту. Настойчивые попытки последнего опубликовать статью окончились неудачей: она была запрещена цензурой.

Тогда же Толстой в письме к И. Б. Файнерману так определил "главную мысль" статьи "О голоде": "Все произошло от нашего греха отделения себя от братьев и порабощения их и поправка делу одна: покаяние, т. е. изменение жизни,разрушение стены между нами и народом, возвращение ему похищенного и сближение, слияние с ним невольное вследствие отречения от преимуществ насилия"(66, с. 390).

В подчеркнутых нами словах выражена главная мысль не только статьи "О голоде", но и книги "Царство Божие внутри вас". Работа над нею проходила у Толстого одновременно с созданием цикла публицистических произведений, в который вошли статьи "О голоде", "Страшный вопрос", "О средствах помощи населению, пострадавшему от неурожая" и примыкающие к ним четыре "Отчета об употреблении пожертвованных денег".

Книга "Царство Божие внутри вас" и цикл статей Толстого о голоде связаны не только единством главной мысли, но и общностью жизненного материала, подвергнутого писателем анализу и оценке. В заключении к ней он подробно говорит об одной, казалось бы случайной, но произведшей на него ужасное впечатление встрече: "Я кончал эту двухлетнюю работу, когда 9-го сентября мне случилось ехать по железной дороге в местность голодавших в прошлом году и еще сильнее голодающих в нынешнем году крестьян Тульской и Рязанской губерний. На одной из железнодорожных станций поезд, в котором я ехал, съехался с экстренным поездом, везшим под предводительством губернатора войска с ружьями, боевыми патронами и розгами для истязания и убийства этих самых голодающих крестьян" (28, с. 220).

Далее Толстой описывает одну из экзекуций, проведенных под начальством орловского губернатора над крестьянами,

101

помешавшими помещику отнять у них принадлежавший им лес. Двенадцать крестьян были тогда подвергнуты тяжкому телесному истязанию, получив по 70 ударов розгами. И вот точно такое же бесчеловечное дело ехал совершить знакомый Толстому тульский губернатор, поезд которого писатель встретил на станции Узловая Сызрано-Вяземской железной дороги.

"Судьба, как нарочно, после двухлетнего моего напряжения мысли все в одном и том же направлении, — пишет Толстой, — натолкнула меня первый раз в жизни на это явление, показавшее мне с полной очевидностью на практике то, что для меня выяснилось в теории, а именно то, что все устройство нашей жизни зиждется не на каких-либо, как это любят себе представлять люди, пользующиеся выгодным положением в существующем порядке вещей, юридических началах, а на самом простом, грубом насилии, на убийствах и истязаниях людей" (28, с. 226).

Кто же эти люди, которых устраивал подобный "порядок"? Это — говорит Толстой — "люди, владеющие большим количеством земель и капиталов или получающие большие жалованья [...] Они любят верить в то, что преимущества, которыми они пользуются, существуют сами по себе и происходят по добровольному согласию людей, а насилия, совершаемые над людьми, существуют тоже сами по себе и происходят по каким-то общим и высшим юридическим государственным и экономическим законам" (Там же).

Почти за десять лет до написания книги "Царство Божие внутри вас" Толстым была создана его знаменитая исповедальная книга "В чем моя вера?" Значение ее состоит в том, что в ней впервые Толстой подробно изложил свой взгляд на христианство"не как на мистическое учение, а как на новое жизнепонимание".Подчеркнутые нами слова Толстой ввел в заглавие книги "Царство Божие внутри вас", обозначив ими и ее главную тему. Между этими двумя книгами есть прямая связь, состоящая, в частности, в том, что уже в первой из них четко обозначена проблема ненасилия, ставшая центральной в книге "Царство Божие внутри вас".

Изложив в книге "В чем моя вера?" свое понимание учения Христа, Толстой подверг критике "церковную веру" за отступления от заповедей Спасителя. Главным из них он назвал "непризнание заповеди непротивления злу насилием". Об этом Толстой напомнил на первой же странице книги "Царство Божие внутри вас", как бы подчеркивая органическую ее связь с книгой "В чем моя вера?"

102

Начиная работу над той или иной темой, Толстой не жалел времени для того, чтобы познакомиться с тем, насколько и как она изучена его предшественниками. Он не скрывал, что был очень мало знаком с тем, что было сделано, написано и проповедуемо в прежние времена "по вопросу о непротивлении злу". Ему были известны суждения "об этом предмете" лишь Оригена, Тертуллиана и некоторых других отцов церкви, а также лиц, принадлежавших к сектам меннонитов, гернгутеров и квакеров, известных тем, что они "не допускают для христианина употребления оружия и не идут в военную службу".

Книгу "В чем моя вера?" запретила к печати цензура. И, тем не менее, в переводах на иностранные языки она широко разошлась по зарубежному миру, а русские читатели познакомились с нею по рукописным копиям и литографиям.

В многочисленных откликах на книгу "В чем моя вера?" Толстой почерпнул немало сведений по истории вопроса о непротивлении злу, а также получил много замечаний о своем вероучении, на которые не мог не ответить. Этими обстоятельствами во многом была предопределена структура его следующей книги — "Царство Божие внутри вас". В ней отчетливо обозначены три части: 1) история вопроса о непротивлении злу, 2) полемика с критиками по поводу главной сути этого вопроса, 3) выводы, к которым Толстой пришел не только в результате полемики, но и в связи "с историческими событиями последнего времени" (28, с.2).

В первую главу своей книги Толстой включил несколько отрывков из писем к нему американских квакеров, которые "утверждают и доказывают, что ничто столько не содействовало затемнению Христовой истины в глазах язычников и не мешало распространению христианства в мире [...] как разрешение для христиан войны и насилия" (28, с. 3). В письмах к Толстому квакеры выразили сочувствие его взглядам "о незаконности для христианина всякого насилия и войны" и сообщили сведения о своей "так называемой секте, более 200 лет исповедующей на деле учение Христа о непротивлении злу насилием и не употреблявшей и теперь не употребляющей для защиты себя оружия" (28, с. 2).

Вслед за письмами квакеров Толстой вводит в первую главу своей книги документ: составленное в 1838 г. известным борцом за свободу негров Уильямом Ллойдом Гаррисоном "Провозглашение основ, принятых членами Общества, основанного для установления между людьми всеобщего мира". Гаррисону принадлежало также основание Общества непротивления и создание журнала "Непротивляющийся".

103

Высоко оценив "Провозглашение" Гаррисона, Толстой нашел, что в нем удачно "проповедовалось учение непротивления во всем его значении и со всеми его последствиями", то есть были даны теоретические основы учения и предлагались способы практического их осуществления. Однако большинство сотрудников Гаррисона нашли его требования слишком радикальными и отказалось от исповедания принципов непротивления. По этой причине и Общество и журнал были закрыты. В США о них забыли, а в Европе и не успели узнать.

Неизвестность постигла и другого борца за непротивление, как называет его Толстой, — американца Адина Баллу, являвшегося сотрудником Гаррисона.

Один из учеников Баллу Льюис-Жильберт Вильсон написал о нем в Ясную Поляну, после чего возникла переписка между Толстым и жившим в Массачусетсе американским проповедником непротивления. Вильсон прислал Толстому книгу Баллу "Христианское непротивление", вызвавшую у писателя большой интерес. Несмотря на некоторые расхождения во взглядах с ее автором6, Толстой нашел необходимым включить в свою книгу составленный Баллу для его паствы "Катехизис непротивления". Отвечая на вопрос о главном значении учения о непротивлении, автор "Катехизиса" говорит: "Истинное непротивление есть единственное настоящее сопротивление злу. Оно сокрушает голову змия. Оно убивает и вконец истребляет злое чувство" (28, с. 13).

В 1890 г. Баллу умер. В хвалебном некрологе говорилось о том, сколько он произнес за свою жизнь проповедей, сколько женил пар, сколько статей написал, но ничего не сказано было о том деле, коему он посвятил жизнь, и даже ни разу не упомянуто слово "непротивление". Та же участь постигла чеха Петра Хельчицкого, жившего в XV в., автора книги "Сеть веры". О нем Толстой сказал: "Книга во всех отношениях удивительная". Ее автор горячо ратовал за возвращение верующих к истинному христианству (28, с. 16-17). "Казалось бы, — резюмирует Толстой, — что все такого рода сочинения и квакеров, и Гаррисона, и Баллу, и Хельчицкого, утверждающие и доказывающие на основании Евангелия, что наш мир ложно понимает учение Христа, должны бы возбуждать интерес, волнение, шум, споры в среде как пастырей, так и пасомых [...] Но ничего подобного нет. Со всеми этими сочинениями повторяется одно и то же. Люди самых разных взглядов, как верующие, так и — что достойно удивления — неверующие либералы, как бы сговорившись, все одинаково упорно молчат о них, и все, что делается людьми для разъяс-

104

нения истинного смысла учения Христа, остается неизвестным или забытым" (28, с. 18).

Вторая глава "Царства Божия внутри вас" посвящена разбору критических откликов на книгу и анализу "способов их авторов свести на нет значение заповеди Христа о непротивлении злу насилием". "Я бы мог, — говорит Толстой, — привести десятки таких критик, в которых без исключения повторяется одно и то же: говорится обо всем, но только не о том, что составляет главный предмет книги". Характерным примером такой критики явилась статья английского писателя-богослова и проповедника Фредерика Вильяма Фаррара, напечатанная американским журналом "Форум" в октябре 1888 г. Ее автор объявил заблуждением Толстого мысль о том, что "мир был грубо обманут, когда людей уверили, что учение Христа "не противься злу или злом" совместимо с войной, судами, смертною казнью, разводами, клятвой, народными пристрастиями и вообще с большинством учреждении гражданской и общественной жизни". (28, с. 31-39).

Отвергая нападки таких критиков, как Фаррар, на свою книгу, Толстой насчитал пять способов ответа на "ясно и прямо" поставленные в ней вопросы: может ли христианин идти в суд, осуждая людей или ища в нем защиты силой? может ли он участвовать в управлении, употребляя насилие против ближних людей? И — "самый главный" из вопросов: может ли он, поступив на военную службу, готовиться убивать людей и совершать убийства? Первый "самый грубый" способ ответа "состоит в смелом утверждении того, что насилие не противоречит учению Христа, что оно разрешено и даже предписано христианам Ветхим и Новым Заветом" (28, с. 26).

Второй, третий и четвертый способы ответов были один другого утонченнее. "Пятый способ, — говорит Толстой, — самый тонкий, самый употребительный и самый могущественный, состоит в уклонении от ответа, в делании вида, что вопрос этот кем-то давным-давно разрешен вполне ясно и удовлетворительно и что говорить об этом не стоит" (28, с. 31).

Этот "пятый способ" критики широко использовали в откликах на книгу Толстого "В чем моя вера?" В большом числе появившихся о ней статей, как говорит писатель, "не было ниодной(курсив Толстого), ни русской, ни иностранной, которая трактовала бы предмет с той самой стороны, с которой он изложен в книге, т. е. которая посмотрела бы научение Христа как на философское, нравственное и социальное(говоря опять языком научных людей)учение.Ни в одной критике этого не было" (28, с. 35 — Курсив мой. —К. Л.).

105

Здесь же Толстой дает чрезвычайно важное объяснение своего понимания главной, по его оценке, заповеди из Нагорной проповеди: "Русские светские критики, поняв мою книгу так, что все ее содержание сводится к непротивлению злу, и поняв самое учение о непротивлении злу, (вероятно, для удобства возражения) так, что оно будто бы запрещает всякую борьбу со злом, русские светские критики с раздражением напали на это учение и весьма успешно в продолжении нескольких лет доказывали, что учение Христа неправильно, так как оно запрещает противиться злу" (28, с. 35-36). Это,"мнимоеучение Христа" (курсив Толстого) опровергалось критиками, вперед знавшими, что их рассуждения никем не могут быть оспорены, так как цензура, запретившая его книгу, не пропускала ни одной статьи в защиту ее. "Замечательно при этом то, что у нас, где нельзя сказать слова о Священном Писании без запрета цензуры, несколько лет во всех журналах извращалась, критиковалась, осуждалась, осмеивалась прямо и точно выраженная заповедь Христа (Мф. 5.39)" (28, с. 36).

Толстой имел все основания упрекнуть своих "русских светских критиков" в том, что они понятия не имели об истории вопроса, ничего не знали о том, "что было сделано по разработке вопроса о непротивлении злу" и были уверены, что это он "лично выдумал правило непротивления злу насилием" (28, с. 36).

Толстого не удивляло, что противниками "правила непротивления злу" выступили консерваторы, считавшие, что оно мешает им расправиться с революционерами. Его удивляло, что революционеры нападали на этот принцип, "несмотря на то, что он самый страшный и опасный для всякого деспотизма, так как с тех пор, как стоит мир, на противоположном принципе, необходимости противления злу насилием, основывались и основываются все насилия, от инквизиции до Шлиссельбургской крепости" (28, с. 36-37).

Из тех же основ, что и критики-соотечественники Толстого, исходили иностранные светские критики, находившие, что защищаемое Толстым учение Нагорной проповеди состоит из "очень милых непрактических мечтаний [...] никак не приложимых к высокой степени европейской культуры". Толстой добавляет к этим словам — "той высокой культуры, на которой со своими крупповскими пушками, бездымным порохом, колонизацией Африки, управлением Ирландии, парламентом, журналистикой, стачками, конституцией и Эйфелевой башней стоит теперь европейское человечество" (28, с. 37).

Приведя "наивное" суждение американского писателя-богослова и проповедника Ингерзоля "Учение Христа не го-

106

дится, потому что не соответствует нашему индустриальному веку", Толстой замечает: оно весьма точно передает то, что думают многие "утонченно образованные люди нашего времени" (28, с. 28). При этом они должны бы знать истинное учение Христа, "одно из последствий которого есть непротивление злу насилием".

Толстой настойчиво подчеркивает значение "вопроса о непротивлении злу насилием" и так разъясняет его главный смысл: "Вопрос ведь состоит в том: каким образом разрешать столкновения людей, когда одни люди считают злом то, что другие считают добром, и наоборот? И потому считать, что зло есть то, что я считаю злом, несмотря на то, что противник мой считает это добром, не есть ответ".

Толстому казалось, что ответов на поставленный им вопрос может быть всего два: или найти "верный и неоспоримый критериум" для определения зла, или не противиться злу насилием. Поиски такого критерия шли "с начала исторических времен" и пока не дали успешных результатов. Выход видится Толстому в том, что пока люди не нашли "общего критериума", они должны воспользоваться ответом, который предложен Христом, то есть следовать его принципу непротивления злу насилием (28, с. 38).

В ряде глав книги "Царство Божие внутри вас" — особенно начиная с девятой по двенадцатую — Толстой много говорит об исторической необходимости и неизбежности не только теоретического изучения, но и практического приложения к общественной жизни закона о ненасилии. "Люди часто думают, — пишет он, — что вопрос о противлении или непротивлении злу насилием есть вопрос придуманный, вопрос, который можно обойти. А между тем это — вопрос, самою жизнью поставленный перед всеми людьми и перед всяким мыслящим человеком и неизбежно требующий своего разрешения" (29, с. 148). История этого вопроса началась в глубокой древности. "Вопрос о противлении или непротивлении злу насилием возник тогда, — пишет Толстой, — когда появилась первая борьба между людьми, так как всякая борьба есть не что иное, как противление насилием тому, что каждый из борющихся считает злом". При этом в то время каждый старался убедить себя и других, что то, что он считает злом, есть "действительное, абсолютное зло".

И до той поры, когда появилось учение Христа, этот способ борьбы со злом люди считали единственным и придумывали определения зла, "которые были бы обязательными для всех". Шло время, отношения между людьми усложнялись, и стано-

107

вилось все более очевидным, что борьба с применением насилия не уменьшалась.

В последних главах книги "Царство Божие внутри вас" Толстой дает характеристику национальных, классовых, расовых, межгосударственных, внешних и внутренних противоречий, необычайно обострившихся во всех странах христианского мира к концу XIX и началу XX вв., что вынуждало людей не ждать, что кто-то за них определит их судьбу, а самим подумать о своем будущем. "...Хорошо бояться неизвестности, — говорит писатель, — когда известное нам положение прочно и обеспечено. Но положение наше не только не обеспечено, но мы несомненно знаем, что стоим на краю погибели. Если уж бояться, то будем бояться того, что, точно, страшно, а не того, что мы предполагаем страшным" (28, с. 207).

С тревогой говорил Толстой о "приготовлениях к войне и самих войнах", в частности о "стоящей на пороге ужасающей по своей бедственности и истребительности войны внутренних революций, перед которой, как говорят приготовители ее, ужасы 93 года будут игрушкой". Охарарактеризовав принципы и механизм устройства деспотического государства, Толстой приходит к выводу: "Положение христианского человечества с его крепостями, пушками, динамитами, ружьями, торпедами, тюрьмами, виселицами, церквами, фабриками, таможнями, дворцами действительно ужасно; но ведь ни крепости, ни пушки, ни ружья ни в кого сами не стреляют, тюрьмы сами не запирают, виселицы никого не вешают, церкви никого сами не обманывают, таможни не задерживают, дворцы и фабрики сами не строятся и себя не содержат, а все делают это люди. Если же люди поймут, что этого не надо делать, то этого ничего и не будет" (28, с. 218-219). Толстой был глубоко уверен в том, что сбудутся предсказания пророков о наступлении времени, когда, наученные Богом, люди перестанут воевать и, наконец-то, перекуют мечи на орала и копья на серпы. Толстой верил, что это "уже не мечта, а определенная, новая форма жизни", к которой приближается человечество. И вслед за этими словами ставит вопрос: "Но когда же это будет?" (28, с. 219).

На подобный вопрос своих учеников Христос ответил, что знать об этом никому не дано, и призвал работать для скорейшего наступления желанного часа. "И другого ответа не может быть, — заключает Толстой. — Знать то, когда наступит день и час царства Божия, люди никак не могут, потому что наступление этого часа ни от кого другого не зависит, как от самих людей". (28, с. 219-220).

* * *

108

В 1905 г., откликаясь на события, вызванные первой русской революцией, Толстой написал одну из своих самых значительных теоретико-публицистических работ — статью "Конец века". В ней "современное" оценивается им в сопоставлении с "Вечным". Характеризуя многовековую жизнь русского народа, а вместе с ним и большей части человечества, Толстой сосредоточил внимание на историческом пути, пройденном христианскими народами, и попытался обозначить этапы, которые им предстояло пройти. "Человечество жило по закону насилия, — говорит он, — и не знало никакого другого. Пришло время, и передовые люди человечества провозгласили новый, общий всему человечеству закон взаимного служения. Люди приняли этот закон, но не во всем его значении и, хотя и старались применить его, продолжали жить по закону насилия. Явилось христианство, которое подтвердило людям истину о том, что есть только один закон, общий всем людям, дающий им наибольшее благо, — закон взаимного служения, и указало на причину, по которой закон этот не был осуществлен в жизни. Он не был осуществлен потому, что люди считали необходимым и благотворным употребление насилия для благих целей и считали справедливым закон возмездия. Христианство показало, что насилие всегда губительно, и возмездие не может быть применяемо людьми" (36, с. 276).

В другой капитальной работе — статье "Закон насилия и закон любви", написанной в 1908 г., Толстой скажет, что вся история человечества, в сущности, состоит в переходах "от одного возраста ... к другому". Ему представлялось, что пришло время, когда человечество "пережило один и вступило в другой высший, религиозный возраст". Он находил, что "переход этот уже совершился" (37, с. 200).

Статья "Закон насилия и закон любви" приобрела исключительное значение, поскольку представляет собой "сумму, итог и вывод" духовной деятельности писателя за последние десятилетия его долгой жизни. И если оценивать ее по столь большому счету, то следует сказать, что она представляет собой духовное завещание Толстого. Статья завершается признанием: "Вот это я и хотел, прежде чем умереть, сказать своим братьям" (37, с. 213).

Кого же он считал своими наследниками, своими, "братьями"? "Только пойми всякий человек, что он не только не имеет никакого права устраивать жизнь других людей, что дело каждого устраивать, блюсти только свою жизнь, соответственно тому высшему религиозному закону, который открыт ему..." (37, с. 212).

109

Вслед за этими словами следует расшифровка понятия овсяком человеке,представляющая прямое обращение Толстого к миллионам его читателей: "Кто бы ты ни был: царь, судья, земледелец, мастеровой, нищий, подумай об этом, пожалей свою душу... Ведь как бы ты ни был затуманен, одурен своим царством, властью, богатством, как бы ты ни был измучен, озлоблен своей нуждой и обидой, ты так же, как и мы все, обладатель или скорее, проявитель того же духа бытия, который живет во всех нас и который в наше время ясно, понятно говорит тебе: зачем, для чего ты мучаешь себя и всех, с кем имеешь общение в этом мире?" (37, с. 213).

Подобных обращений немало в философско-теоретических, религиозно-эстетических, публицистических работах Толстого, созданных в последние годы его жизни. Поражает их поистине глобальный, всечеловеческий характер. Его знаменитые "Письма" к индусу, к китайцу, к польской женщине, к американским корреспондентам, адресованные отдельным лицам, принимали характер обращений к целым народам. "Для меня равенство всех людей — аксиома, без которой мыслить нельзя". Эти слова Толстого были записаны учителем его детей, бывшим народником В. И. Алексеевым, жившим в 70-е годы минувшего века в Ясной Поляне8. В них получил выражение один из важнейших императивов этики писателя — бескопромиссного противника социального неравенства, национального и расового угнетения.

Статья "Закон насилия и закон любви" наполнена духом страстного протеста против всех и всяких насильственных действий, нарушающих братское, любовное, гуманное отношение людей друг к другу. По остроте постановки самых больных вопросов современности, по накалу обличения зла и его носителей, по категоричности выводов эта статья должна быть поставлена в один ряд с знаменитой работой Толстого "Не могу молчать", увидевшей свет в 1908 г. И в ней есть слова о том, что он "не может молчать [...] стоя на краю гроба" и видя, как мучит людей зло созданной для них жизни.

Сравнительно небольшая эта статья поражает множеством тем и проблем, затронутых и рассмотренных в ней не только в теоретико-философском плане, но и в плане практической этики, которой Толстой, особенно "Толстой поздний", придавал первостепенное значение. Вот неполный перечень вопросов, входивших в круг постоянных размышлений писателя: сущность, цели и смысл человеческой жизни; уничтожаются ли со смертью человека плоды его физической и духовной деятельности? "Дело любви" и его значение для "живой жизни"; "закон насилия" как антипод "закона любви"; добро и зло

110

как антиподы; "все в движении", это — "закон жизни"; пути и способы единения и разъединения людей; государство как "временная форма"; "церковное рабство" в арсенале насильственных средств управления людьми; опасность экологической катастрофы, рожденная технологическим прогрессом; война как главный враг стремлений людей "сделать так, чтобы жизнь была цельным, разумным, хорошим делом"; пути спасения человечества. Решая этот круг проблем, Толстой рассматривал их в духе своего религиозно-этического учения, на которое смотрел как на учение о жизни людей. Его цели и задачи он видел в том, чтобы объяснить, "как надо жить людям между собой".

В статье "Как и зачем жить?" (1905 г.) Толстой пишет, что каждый человек должен знать "разумные, вечные ответы на вопросы о том, как жить и зачем жить, которые дает истинная, единая для всех людей религия" (36, с. 397). Закону насилия Толстой противопоставляет "вечный, общий всему человечеству религиозный закон взаимного служения", исповедуемый не только христианской религией, но и другими мировыми религиями (36, с. 241).

"Могущественнейшим орудием воздействия на людей" Толстой считал общественное мнение. Особенно велика его роль в борьбе против насилия, где бы и кем бы оно ни применялось. "Истинно свободными люди могут быть только в обществе, где все сознают возможность и необходимость замены насилия разумным убеждением", — утверждал Толстой, считая, что такая замена возможна если люди будут к ней настойчиво стремиться (36, с. 254, 345).

Призывы Толстого к современникам бороться с насилием ненасильственными методами вызывали множество разноречивых откликов, о чем свидетельствует, в частности, огромное количество писем к нему. Часть из них писатель включал в тексты своих книг и статей. Несмотря на то, что в них было немало критических замечаний, отклики эти полны глубочайшего уважения и доверия к Толстому. Современники видели в нем учителя жизни, подлинного апостола ненасилия, мужественного борца против всяческого зла.

Характеризуя содержание страстной проповеднической деятельности позднего Толстого, его современник и во многом единомышленник писатель Н. С. Лесков говорил, что автор трактата "В чем моя вера?" стремится "очеловечить евангельское учение"9. Не случайно Н. С. Лесков называл Толстого "Христианином-практиком"10. Толстой требовал от каждого человека в отдельности и от общества в целом реального осуществления нравственных норм, этических законов: "Только бы

111

люди перестали себя губить и ожидать, что кто-то придет и поможет им: Христос на облаках с трубным гласом, или исторический закон, или закон дифференциации и интеграции сил. Никто не поможет, коли сами не помогут (23, с. 384).

В заключение отметим еще одну примечательную черту идейного мира Толстого — непоколебимую веру в непременное осуществление его надежд на лучшее будущее человечества. "Мне кажется, — писал он в 1894 году американской журналистке В. Н. Мак-Гахан, — что нужно работать всегда так, чтобы быть готовым завтра осуществить свою мысль и не огорчаться тем, что она отложится, может быть, на столетие" (67, с. 226-227).

И действительно, понадобилось почти столетие для того, чтобы учение Толстого о непротивлении злу насилием стало восприниматься не как уступка злу, а как одна из исторически обусловленных форм борьбы за ненасильственные методы разрешения национальных, социальных, классовых и других противоречий общественной жизни. И со временем это его значение будет не снижаться, а все более возрастать. Оно еще очень понадобиться человечеству.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений в 90 томах (Юбилейное издание). М., 1952. Т. 52. С. 76 (в дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте статьи с указанием в скобках тома и страницы.

2. Заглавие "О насилии" дала статье редакция юбилейного издания сочинений Л. Н. Толстого, определив и время ее написания. — См. указ. изд. М., 1936. Т. 7. С. 121-124.

З. В Евангелии от Луки это изречение гласит: "Царствие Божие внутри вас есть" (17. 21). Сначала оно было взято Толстым для эпиграфа к книге, а затем стало ее заглавием.

4. Пять тысяч двести два листа рукописей "Войны и мира", как и всех других произведений писателя, хранятся в Государственном музее Л. Н. Толстого. — См.: Описание рукописей художественных произведений Л. Н. Толстого. М., 1955. С. 95.

5. Русская литература 1870-1890. — Свердловск, 1977. С. 142-143.

6. В письме к Вильсону Толстой заметил, что "Баллу недостаточно определенно решает вопрос о собственности" (Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 64. С. 272).

7. Толстой имел в виду Великую французскую революцию.

8. Алексеев В. И. Воспоминания // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. М., 1970. Т. 2. С. 253.

9. Лесков Н. С. Собр. соч. в 11-ти томах. М., 1958. Т. 11. С. 456.

10. Там же. С. 156.

112