Одна из причин русофобии иностранной печати. – Русские корреспонденты в американских газетах. – Сбивание с толку американского общественного мнения. – Образчики американскаго отношения к русским вопросам. –Русско-турецкая война на американской сцене.

Всякий, кому приходилось следить за всем тем, что пишется о России и русских вопросах в иностранной печати, несомненно, поражался желчностью русофобии и беззастенчивостью всевозможных клевет, которые щедрою рукою доставляются на столбцы разных газет. Мы привыкли объяснять это явление общей ненавистью западноевропейского мира к его восточной половине, на которой судьбе угодно было поселить русского человека. Но тут есть частные причины, которые придают особенно желчное направление этой ненависти. Проезжая чрез Англию, я имел случай встретиться в Лондоне с одним русским, который, живя там более десяти лет, имел возможность вникнуть в жизнь английского газетного мира. Разговор, естественно, более всего касался отношения общественного мнения англичан к России и к русским делам, и я с удивлением слушал, что англичане вообще любят русских, и только их традиционная политика в восточном вопросе заставляет их становиться в политически-враждебное к нами отношение, которое всячески и поддерживается кабинетом, тогда еще консервативным. Как бы в качестве фактического доказательства любви англичан к России, в нашем обществе сидел англичанин, который всею душою был предан России, интересовался всеми ее внутренними и внешними делами, изучал русский язык и даже принял православную веру. Как же примирить с этим отчаянную русофобию английской печати, которая, как вполне свободная печать, несомненно, должна быть полным и верным отражением общественного настроения? – удивленно спросил я своего земляка. Земляк улыбнулся и заметил: «Видно, что вы новичок заграницей. Когда вы поживете здесь подольше, то будете иметь более правильное понятие об этой пресловутой свободе. Прежде всего, – продолжал он, – в политических вопросах печать далеко не так независима от кабинета, как вы склонны думать. Внушения свыше здесь играют, можно сказать, более важную роль, чем у нас в России, так как здесь они несравненно определеннее и выражаются в круглых кушах фунтов стерлингов. В частности, в отношении к России и к русским вопросам, печать даже положительно не может быть самостоятельною и независимою. Англичане вообще не отличаются знанием иностранных языков, а русского в особенности. Поэтому...

– Поэтому, русские отделы в газетах должны находиться в руках русских, и это уже никак не может способствовать русофобии! – нетерпеливо прервал я своего земляка.

– Точно так, – отвечал он: – английским газетам без русских, или вернее без знающих русский язык, обойтись невозможно. Но в этом и вся суть вопроса. По какой-то случайности, которая, впрочем, понятна с известной стороны, представителями знания русского языка, одержимыми в то же время страстью писательства, здесь издавна являются не настоящие русские, a русские поляки и евреи. Вот они-то и руководят русскими отделами в газетах. Несколько времени тому назад я сам заинтересован был этим вопросом, нарочно дал себе труд разузнать, кто, в самом деле, в здешнем газетном мире служат представителями России, и исследование вполне подтвердило только что сказанное. В десяти лучших газетах русские отделы, как оказалось по исследованию, находятся в руках почти исключительно поляков и евреев, и среди их только один или двое англичан. А поляки эти все такого сорта, что два слова о России не могут сказать без пены у рта, злейшие наши враги и неизлечимые мечтатели о Речи Посполитой...

Эти разоблачения моего лондонского приятеля были для меня поучительною новостью и дали возможность яснее понимать некоторые стороны в отношениях английской печати к русским вопросам хотя бы, например, эту известную лихорадочную чуткость ее к польскому вопросу, этот неумолкаемый истерически, злобно-бессильный вой ее об угнетении северными варварами бедной, беззащитной Польши. С того времени прошло уже около двух лет, как я переплыл океан и поселился на почве Нового Света, среди наших заатлантических друзей. Печать здесь уже совершенно свободна, традиционной политики по восточному вопросу совсем не существует, а известная «дружба» к русским менее всего может поддерживать русофобию. С живым чувством самодовольства обыкновенно брался я на первых порах за американские газеты, чтобы узнать, что же в самом деле говорят о нас наши «друзья». Уж если где, то несомненно здесь мы должны иметь своих защитников от западноевропейской клеветы и злобы. Ничуть не бывало. Все те клеветы, выходки и нелепости, которыми изобилует западно-европейская печать по отношению к России, преспокойно пересаживаются и на американские страницы и даже с прибавлением новых. Пораженный такою ненормальностью, я стал доискиваться ее причины. Одна сторона объяснилась быстро. Если Западная Европа мало знакома с русским языком, несмотря на постоянные сношения с Россией, то американцы совсем его не знают, и он служит настоящей китайской стеной в деле непосредственного ознакомления их с русским народом. Между тем потребность в ознакомлении с Россией существует громадная, и вот в удовлетворение ее газеты преспокойно перепечатывают все, что появляется по русскими вопросам в немецких, английских, а отчасти французских газетах. С течением времени я имел возможность познакомиться отчасти и с интимною стороною американской печати и нашел, что она имеет и русских сотрудников. Но это знакомство способствовало только уяснению, почему она с такою неразборчивостью, или вернее с такою адскою разборчивостью переносит на свои страницы всю ложь и мерзость, какою изобилует западноевропейская печать по отношении к России. Дело в том, что в Нью-Йорке совсем нет действительно-русского интеллигентного элемента, который мог бы взять на себя задачу серьезного ознакомления американцев с Россией. Но зато здесь проживает целая шайка авантюристов, которых разные проделки, частью политического, а главным образом просто уголовного характера, насильно загнали на почву Нового Света, поставив во враждебное отношение к недоступной для них России. Не зная никакого ремесла и не имея никакого положительного научно-литературного знания, они в то же время преисполнены негодующего отрицания. Часть их увивается у грязных немецких социалистических листков (замечательно, что английской социалистической печати здесь нет), а часть пристроилась при больших газетах в качестве «русских корреспондентов» и заправителей русских отделов. Вот они-то и угощают американскую публику выборками из западноевропейских газет с присоединением своих собственных измышлений, разъяснений и дополнений. И вы встретите в американских газетах известие о всякой самой ничтожной сплетни и мерзости, которыми изобилует русская печать, но большею частью уже в такой раздутой форме, которая придает ничтожному факту значение «симптома неисцелимого разложения»; зато вы в тоже время ни за что не узнаете о самом крупном отрадном факте, если только о нем не известят по телеграфу настоящие американские корреспонденты в России. Нечего и говорить, какой вред приносится этим в деле установления правильных отношений между двумя несомненно дружественными народами, насколько это сбивает с толку общественное мнение американцев по отношению к России. Надо только еще удивляться, что при таком порядке вещей они иногда умеют выражать свои горячие симпатии к России и русскому народу, особенно по поводу выдающихся событий в его жизни, как, например, по поводу празднования годовщины 25-ти-летнего царствования покойного государя императора, когда почти вся американская печать единогласно благословляла нашего венценосного юбиляра и проклинала нигилизм. При таких случаях американские симпатии к нам бурным потоком вырываются наружу, и «русские корреспонденты» обыкновенно прячутся в норы, не осмеливаясь противоречить общественному мнению страны. Зато на следующий же, «будничный» день они опять выползают из нор и по-прежнему продолжают зарабатывать свой насущный хлеб.

К счастью, мы имеем хотя немногих, но хороших защитников между самими американцами, именно между теми из них, которым приходилось лично ознакомиться с Россией и русским народом во время пребывания в ней. Они усердно делятся своими симпатичными впечатлениями, вынесенными из личного наблюдения над русскою жизнью, и даже знакомят американцев с историческими героями русского народа. Так, в настоящее время в одном из лучших месячных журналов г. Скайлер, бывший американский генеральный консул в России, печатает великолепную биографию нашего великого преобразователя Петра Великого и с такою роскошью, которая немыслима у нас в России. Каждая страница иллюстрируется превосходными гравюрами, общая стоимость которых восходит до 30.000 долларов. Другой американец, известный адвокат Стаутон, только что возвратившийся из России, где он занимал важный пост посланника Соединенных Штатов, напечатал в самом распространенном журнале «Северо-Американское Обозрение» статью, характер которой до некоторой степени определяется уже ее заглавием: «Popular fallacies about Russia» – «Ходячая ложь о России». В этом же самом журнале за несколько месяцев пред тем один «русский» поместил статью под заглавием: «Империя недовольных». Отчаянно размахивая своим пером отрицания и недовольства, сочинитель до того зарапортовался и дошел до таких геркулесовых столбов всякого вымысла, что даже американская редакция нашла необходимым умыть свои руки и на первой же странице сделала подстрочное замечание, что она «не принимает на себя ответственности за достоверность сообщаемых автором фактов». Настоящая статья Стаутона служит некоторым образом ответом на статью «русского», и интересна не только с этой стороны, но и с той, что автор ее только что возвратился из России, где он занимал важный и высокий пост, дававший ему возможность проникать в такие сферы русской жизни, которые не всякому доступны, и писал свою статью под живым впечатлением только что вынесенных наблюдений. Поэтому я считаю не лишним представить коротенькие выдержки из этой статьи, и особенно из той ее части, которая имеет прямое отношение к затронутому предмету.

«Тенденцией газетных корреспонденций и журнальных статей последнего времени, – говорит автор, – было произвести впечатление, что Российская империя переполнена семенами беспорядка, угрожающего восстанием и даже революцией, если только правительство не сделает немедленных перемен для удовлетворенья того, что они называют требованьями народа. Литература эта главным образом английского происхождения и есть результат того предубеждения и той враждебности по отношению к России, которые с незначительными перерывами постоянно существовали в Англии за последние сто лет. Происхожденье их в действительности относится к царствованию императрицы Екатерины II, которая при всех ее недостатках (а они гораздо меньше приписываемых ей) была одною из величайших и мудрейших правительниц, какие когда-либо жили; и, что особенно замечательно, эти предубеждения и враждебность возникли вследствие ее отказа во время нашей борьбы за независимость помочь Великобритании в ее войне с Францией и Испанией, или за подкуп содействовать европейскому миру, чтобы Англия, освобожденная от своих континентальных врагов, могла всеми силами обрушиться на наших предков и подавить их восстание. С того времени Россия, ее народ и правительство постоянно были друзьями нашей страны, не переставая быть такими даже и в то время, когда ни одно другое правительство в Европе не жалело о разделении и об угрожавшем последующем разрушении великой республики. Мы не должны забывать, что император России, которого обвиняют в таком угнетении своего народа, что оправдываются даже убийства и неистовства, совершенные и угрожаемые нигилистами, есть тот самый гуманный и христианский монарх, который в 1861 году, рискуя своею жизнью и престолом, освободил миллионы рабов. Мы должны помнить также, что когда в 1861 году эхо наших южных пушек прогремело по Европе и тамошние правители охотно приняли его за сигнальный знак умирающей нации, он с искреннею симпатией, уполномочивающей его на нашу всегдашнюю благодарность, и с глубоким пониманьем значенья для нас целости союза, поручил своему канцлеру князю Горчакову объявить нам о «глубоком интересе, с которым император следил за развитьем кризиса, угрожающего благосостоянью и даже существованию союза»; что «в продолжение более чем восьмидесяти лет своего существования американский союз обязан своею независимостью, своим грандиозным ростом и своим прогрессом согласию его членов, освященному под руководством его знаменитого основателя учреждениями, которые могли сочетать единство с свободой. Этот союз был плодотворен; он представил миру зрелище благосостояния, беспримерного в летописях истории. Было бы плачевно, если бы после такого блистательного опыта Соединенные Штаты ринулись к нарушению торжественного договора, который по настоящее время составлял их силу... Этот союз в ваших глазах есть не просто существенный элемент для всеобщего политического равновесия. Он составляет, кроме того, нацию, к которой наш августейший государь и вся Россия питают самые дружественные чувства; ибо эти две страны, лежащие на окраинах двух миров, обе в восходящем периоде их развития, кажутся призванными к естественной общности интересов и симпатий, для которых они уже давали друг другу взаимные доказательства».

«Правитель, который мог пред лицом монархической Европы восхвалять республиканские учреждения в столь восторженных выраженьях и который так ясно видел их значение для развития ресурсов, богатства и счастья народа, не может быть индифферентным к благосостоянию своего собственного народа или склонным отказывать ему в таких политических преимуществах и свободных учреждениях, какими он только способен воспользоваться и наслаждаться. Поэтому будет только справедливым по отношению к нему и его правительству предположить, что как скоро русский народ (масса которого была еще так недавно крепостною) будет способен пользоваться тою политическою свободою, которая заключается в представительном правлении, она будет ему дана. И действительно, я имею высочайшее полномочие (authority) сказать, что такова именно цель императорского правительства, и что несколько времени тому назад оно серьезно занято было обсуждением плана, как, предварительно более общего основания представительства, можно ввести частичное представительство, посредством которого высшие интересы всех частей империи могли бы быть представляемы в С.-Петербурге. Было бы неудивительно, если бы даже высочайший и гуманнейший ум усомнился в мудрости предоставления недавно освобожденным рабам права избирать представителей для содействия в управлении великой империи. Да они и не желают этого. Убийцы, которые недавно заявили о своей непригодности для свободы или даже для жизни, кроме как между дикарями и не признающими законов бродягами, не принадлежат к освобожденному классу или даже вообще к какому-нибудь из производительных классов России. Они немногочисленны в количестве, не признают другой организации, кроме как для целей неистовства и убийства; у них нет плана для изменения или реформирования правления; нет теории, кроме теории разрушать и жить без труда, грабительством других. Нигилизм есть доктрина, от которой даже социалисты и коммунисты содрогаются. Он предполагает разрушение всего, что сдерживает даже худшее общество между собою. Его первая миссия состоит, по объявлению его основателя, в разрушении «лжи» и «первая ложь есть Бог. Когда мы разделяемся с ней, – говорит этот отвратительный миссионер (Бакунин), – и убедимся, что существование нас самих и всего окружающего мира обязано конгломерации атомов, согласно с законами тяготения, тогда и только тогда мы совершим первый шаг к свободе, и встретим менее затруднения в освобождении души от второй лжи, которая есть право, изобретенное силою, создающею и разрушающею законы». И затем он объявляет, что «когда наши души будут свободны от боязни Бога и от этого детского благоговения пред фикцией права, все остальные цепи, которые связывают нас и которые называются наукой, цивилизацией, собственностью, семьей, нравственностью и справедливостью, порвутся как нитки». Таково учение этих жалких людей, которые обратили на себя такое внимание своими убийствами и покушениями на убийства и которые между невежественными и сумасбродными людьми приобрели себе даже сочувствие, как угнетенные и работающие в пользу государственной реформы.

«Мне нет нужды говорить тем, кто знает сколько-нибудь о характере русского крестьянина, о его уважении к закону, почтении к церкви, благоговении пред Богом, что он отвращается от нигилистов, их учений и целей, и среди арестованных, и судимых он редко появляется. Равным образом и последние неистовства совершались и науськивались не рабочим или промышленным классами, а обыкновенно полуграмотными возбужденными недоучками-студентами, которые, хотя обучаются большею частью на правительственный счет, становятся нетерпимыми к религиозному обучению и всякому самому слабому контролю; и еще несколькими отчаянными сорвиголовами, которые улизнув от полиции, отравляют своими преступными учениями души легкомысленной молодежи и наконец доводят иных до совершения самых ужасных преступлений. Им иногда помогают женщины, которые кичатся принадлежностью к почетным и даже знатным семействам, а на самом деле таковы, для которых не отворяются двери приличных домов. Трудно понять, как такие лица могут считаться реформаторами. Они не представляют в России ни собственности, ни интеллигенции, ни промышленности народа, и те, кто изучал их карьеру, должны были заметить, что они никогда не предлагали определенных реформ, или даже вообще таких перемен, которые бы не разрушали самые основы общества и государства. Тем не менее часть английской печати, а иногда и нашей собственной, предполагала, и многие верят теперь этому в нашей стране, что усилия нигилистов убивать и разрушать имеют своею целью достигнуть освобождения от угнетающего правительства, и что большая часть населения России подвержена, благодаря тирании и вымогательствам деспотической, жестокой и безответственной власти, великому и почти невыносимому гнету и страданию. Лица, верящие этому, приписывают нигилистам и их убийствам национальную и даже патриотическую цель, и вследствие этого склонны оправдывать самые жестокие средства для достижения предполагаемой цели. Нигилисты именно и стараются о том , чтобы произвести такое впечатление и, при помощи английской печати, не без охоты распространяющей всякие известия, рассчитанные на унижение русского правительства и народа в глазах мирa, они до некоторой степени достигли желаемого (что, впрочем, имело бы менее последствий, если бы это впечатление не коснулось сознания наших собственных граждан) – к большой несправедливости по отношению к правительству, домашнее управление которого и влияние заграницей давно отличается мудрою и честною государственностью и вообще великодушною благожелательностью, особенно по отношению к угнетенным христианским народностям Европы».

«Я осмеливаюсь заключить уверением, что если мы тщательно изучим историю Российской империи за последние сто лет и сравним ее с историей любой другой европейской державы, то найдем, что ее правительство превзошло все другие жертвами, принесенными людьми и казной на помощь угнетенным христианским народам для освобождения их от тирании и рабства; и если мы примем во внимание политику великой императрицы во время нашей борьбы за независимость, и сочувствие, выраженное нам ее царственным потомком во время нашей последней борьбы за целость завещанного нам отцами наследства, то мы должны будем признать, что русская симпатия серьезна и искренна, а не простой продукт русских интересов».

Статья эта с живым интересом читалась американцами и сочувственно приветствовалась печатью. Темная клика спряталась в норы и не посмела открыть рта.

Замечательно, что ни один американец, которому только лично приходилось прожить несколько времени в России и непосредственно наблюдать характер и жизнь русского народа, не выходил из нее без того, чтобы не вынести наилучших впечатлений. В качестве нового примера, кроме вышеприведенных, можно указать еще на Грина, лейтенанта-инженера армии Соединенных Штатов, состоявшего в качестве attache при американском посольстве в Петербурге. Его недавно вышедшая книга: «Очерки военной жизни в России» (Sketches of army life in Russia) на каждой странице выдает не только дружбу к русскому народу в ее обыкновенном смысле, но и самую теплую, почти родственную симпатию, какой не встретить в западноевропейских сочинениях о России.

Что американцы считают нас, русских, своими друзьями – это несомненно. Чтобы убедиться в этом, стоит только пройтись по Бродвею в Нью-Йорке. Тут вы то и дело встретите вывески и рекламы, которые зазывают покупателей-янки именем дружественного им народа «русский». Кондитеры объявляют, что у них лучшие в мире печенья –русские,сапожники возвещают что у них обувь изрусскойкожи, банщики трубят, что ихрусскиебани избавляют от всяких недугов. В одном месте мне пришлось даже прочитать такую странную вывеску: один эскулап извещает, что у него можно получить «действительнорусскоесредство от кашля». Так как я не страдал в это время кашлем, то и не имел особенного интереса исследовать, что это за родное средство; но, как бы то ни было, приятно патриотическому чувству видеть такое русофильство в столице американцев.

Однако русофильство не всегда проявляется у американцев в лестной для нас форме. Если бы вы спросили любого янки, какая пьеса прошлого сезона ему более всего понравилась, то он несолидно ответил бы: «конечно –Фатиница"! Действительно, «Фатиница» одна из самых популярных и любимых в Нью-Йорке пьес; она целый год давалась здесь почти непрерывно, переходя лишь из одного театра в другой, имя которым здесь – легион. По своей форме, это – комическая опера, или по-нашему – оперетка, в которой музыкально-вокальные пассажи перемешаны с драматическими, – самая любимая американцами форма театральных пьес, так как они, при своей необыкновенно подвижной, юмористической и до мозга костей торгашеской натуре, никак не могут выносить настоящей оперы, с ее тягучестью, расплывчатым идеализмом и философией чувства. Американская Фативица есть своеобразная переделка известной оперетки Зуппе, и сюжет ее прилажен к последней русско-турецкой войне. Хорошая постановка, великолепная музыка и талантливое исполнение сделал Фатиницу любимицей Нью-Йорка, а то положение, которое занимают в ней русские, делает ее не безынтересною и для нас, русских. Хоть и не совсем приятно, однако не безынтересно знать, как потешаются над нами наши заатлантические друзья.

С целью ближайшего ознакомления с пьесой, я отправился в один из театров, где, как говорилось в театральных рекламах (которые здесь, нужно заметить, своим торгашеским красноречием ничуть не уступают всяким другим спекуляторским рекламам), Фатиница давалась с невиданным великолепием: «При блистательной обстановке, роскошнейших костюмах, лучшей в западном полушарии музыке и гениальнейшим исполнением», – как буквально гласила реклама. В Америке театральные понятия о местничестве несколько другие, чем у нас: ближайшие к оркестру ряды кресел не в почете и вы их всегда можете достать, как забракованные, если запоздаете взять кресло в одном из средних рядов. Так случилось и со мной. Сидя в первом ряду в ожидании Фатиницы, я рассматривал свой «театральный журнал», как называются здесь афиши, которые раздаются даром и которые действительно представляют не афиши, а журналы, содержащие, кроме обозначения действующих лиц в пьесе, несколько недурных критических заметок о различных театральных пьесах, бездну анекдотов и каламбуров, которыми вы в случае недостатка собственного материала можете забавлять свою даму, и массу всяких объявлений. Оркестр, нельзя сказать, чтобы самый лучший в западном полушарии, исполнил увертюру; вслед затем поднялся занавес и открылась сцена русско-турецкой войны.

Действие происходит на Дунае, против турецкой крепости. Зима. Русcкие солдатики спят на снегу, при трескучем морозе. Загорается заря и часовой с вышки басистым гимном будит солдат; но утомленные солдаты не слышат гимна и встают только тогда, когда пьяный, едва стоящий на ногах «сержант Стейпан» начинает их лупить кнутом направо и налево. Русские солдатики все одеты в американские шинели с капюшонами; по-русски одет только один сержант; на шее у него вместе с фляжкой мотается пара русских рукавиц, которыми он и похлопывает, очевидно прогоняя мороз. Начинается обыкновенная лагерная сцена с маркитантом, которым является братушка болгарин, служащий шпионом у турок. Масса «кадетов» играет в мячики, забрасывая ими часовых. В числе пробужденных является молодой кавалерийский лейтенанта Владимир Димитрович (без фамилии), влюбленный мечтатель, который поет недурную арию: «Нарушен сладкий сон». Его пылкое девственное сердце только было узнало блаженство любви в Петербурге, как бог войны позвал его на берега Дуная. Однажды, во время «карнавала», моложавый лейтенант, под видом Фатиницы, был представлен важному «боярину», имевшему хорошенькую племянницу Лидию Ивановну. Боярин, не шутя влопался в мнимую Фатиницу, а Фатиница в его племянницу. Теперь в лагерной жизни Лидия Ивановна – постоянный предмет вздохов и томных стонов лейтенанта. Лишь только лейтенант успел кончить свою томную песнь, как казаки приволокли в лагерь шпиона. «Шпион, шпион – к виселице готов он!» – завопил хор. Но в мнимом шпионе лейтенант узнает своего знакомого, корреспондента одной большой американской газеты, Форбеса. Ожив от страха, Форбес на вопрос русских воинов, что такое корреспондент, излагает уморительную речитативную характеристику «репортера».

– Вы, наверно, извините ошибку, господин, – извиняется пред ним капитан Василий.

– Пожалуйста, без извинений, капитан: я, напротив, очень рад. Подумайте только, какую великолепную корреспонденцию я могу написать в свою газету – два столбца по меньшей мере: «Пленение специального корреспондента отрядом казаков. Бравая и мужественная защита. Побежденный численным превосходством». Сколько, бишь, их было?

– Двое.

– Ну, я могу сказать двести – для благозвучия. «Привязанный арканом к спине дикой татарской кобылы. Прибытие в лагерь и осуждение в качестве шпиона на виселицу. Избавление по одному счастливому случаю. Сердечное приветствие со стороны офицеров и великолепный обед, данный в честь меня». Не правда ли?

Но разыгравшееся воображение корреспондента насчет обеда было остановлено заявлением офицеров, что у них только один суп «Schtschi», и одно вино «Vodki», от которых ему не поздоровится. Для развлечения репортер предлагает устроить маскарадный спектакль, с чем все соглашаются и уходят со сцены.

Раздается барабанная дробь. Входит генерал Knatchukoff, свирепый и дикий, как Атилла, в медвежьей шубе и с кнутом в руках, который повинуется ему, как хорошему воину меч. Движения генерала порывисто-дики и грозны, а непрерывно свистящий и хлопающий кнут его свидетельствует о его дисциплинарной строгости. Генерал, изрыгнув целое море ругательств и проклятий за недостаточно почетную встречу ему, поет кнуту хвалебную арию, в которой изливает чувства своей признательности к «неизменному другу», внушающему всем любовь и страх к «высокому и мощному полководцу». Перечислив национальности своих полков, в которых казаки и остяки, друзы и тунгузы, лапландцы и финляндцы и т. п., генерал торжественно заявляет, что «каждый полк знает в этом инструменте толк». Ария аккомпанируется музыкальным хлопаньем кнута. Дальнейшие сцены служат фактическим доказательством песни генерала, что «каждый полк знает в кнуте толк»: генерал лупит всех, кто только подвернется ему. Прежде других узнал в кнуте толк корреспондент.

Форбес. (Входит и в сторону).Великолепно! Описание этого Урзы майора будет прелестным украшением корреспонденции!

Генерал.Ба-а! Иностранец тут! Св. Николай! Гром Москвы! Кто ты, собака?(хватает его за шиворот).

Форбес.Как вы смеете, старый татарин! Я буду жаловаться своему правительству!

Г.К черту убирайся ты и вместе со своим правительством! Знаешь ли ты, кто я? Взять его и всыпать двадцать пять кнутов!(Собственноручно дает предвкушать сладость кнута).

Ф.Но извините... я... я... ,

Г.Ни слова! Кнут прежде всего, а потом извинение!

Ф. (Подает дрожащей рукой свои бумаги).Не угодно ли вашему превосходительству прочитать – из главной квартиры...

Г.Из главной квартиры?!(Вырываешь бумагу, так что она разрывается, и читает).Специальный корреспондент ... Черт бы вас побрал – всю вашу породу. Бумага ваша в порядке(отдает ей честь).Можете быть свободны от кнута. Но у меня писать – да знать, что писать. Иначе– запорю!!!

Входят маскированные и лейтенант, переодетый румынской девушкой. Генерал узнает в ней свою Фатиницу, прогоняет всех остальных кнутом, а с ней остается наедине, где и доказывает пылкость своего сердца, скрываемого под броней дисциплинарной суровости. Во время любезничания с мнимой Фатиницей, приезжает в лагерь племянница генерала, Лидия Ивановна. На сцену является полная русская зимняя упряжка, даже с неизвестной здесь русской дугой: только по недоразумению прикреплена она была не на месте –посредине оглоблей над спиной лошади. Два верховых казака составляли эскорт. Американцы приветствовали эту живую русскую картину неистовыми аплодисментами. Волей-неволей генерал должен был обрадоваться своей племяннице и вместе с Фатиницей и репортером проводил их в лагерный барак. Наступила ночь, эта мать всякой измены. Братушка маркитант привел баши-бузуков, которые и пленили красавиц вместе с репортером, к его немалому удовольствию, так как это дало ему новый романтический материал для корреспонденции. Между тем раздался сигнал тревоги, выступили русские полки и началась истинно адская пальба по баши-бузукам, покрывшая сцену пороховым дымом. Среди самого разгара битвы, пред фронтом явился генерал и, в отчаянии размахивая кнутом, кричал: «Стой, не стрелять! Убьете мою Фатиницу!»

Победа осталась за русскими, а пленные – за турками, которые и представили их паше в крепость, куда и переносит зрителей второй акт пьесы. Открывается великолепный гарем паши Иззета. Паша – европейски образованный человек, либеральный, прогрессивный и постоянно занят реформами в своем гареме. Форбес, как корреспондент, принят пашей по-дружески и введен во все сладости гаремных удовольствий; шампанское льется рекой: взаимным удивлениям и восхвалениям, объятиям и поцелуям, которыми корреспондент и паша скрепляют свою дружбу, нет конца. Корреспондент обещает написать великолепную статью о паше, за которую тот еще ставит шампанского и т. д. В честь нового друга паша устраивает спектакль черных теней, но между комическими тенями вдруг появляется свирепая фигура русского генерала и раздается хляст кнута, за которым следует вторжение в гарем русского отряда. Либеральный паша должен был отчаянно прыгать, чтобы увертываться от русского кнута.

Третье и последнее действие происходит в Одессе, в доме генерала. Почтенный генерал и здесь, по окончании войны, не оставляет своих привычек и постоянно является с кнутом. Лейтенант под именем брата Фатиницы является к генералу, находит благоволение в его глазах, так что он изменяет свое решение выдать племянницу за одного своего друга, кавказского служаку, у которого во время сражения ядром оторвало обе руки, и выдает ее за лейтенанта с придачей надлежащего повышения в чине. Собственная сердечная рана генерала стала было заживать при мысли, что лейтенант отблагодарит его за племянницу своей сестрой Фатиницей. Но коварный репортер сразу разрубает весь гордеев узел пьесы, принеся генералу письмо, извещающее, что Фатиница умерла. Железный генерал со слезами прочитал письмо, но потом утешился счастьем своей племянницы, которая тут же была обвенчана с офицером. Русский «роре», совершавший венчание, в безобразнейшем совсем не русском одеянии, принял после участие в общем веселье.

Представленный скелет этой пьесы можете дать некоторое понятие о ней. Многочисленная публика смеялась непрерывно. Вся пьеса построена на осмеянии русской дикости и варварства, в котором мы, русские, будто бы далеко оставляем позади себя турок, более нас восприимчивых к европейской цивилизации. Взгляд этот, надо признаться, существует не только на театральной комической сцене: блестки его можно постоянно заметить и в прессе, и в обыденной жизни. Да, быть может, и пьеса-то, осмеивающая нас, русских, пришлась так по вкусу американцам потому только, что она нашла соответствие в их взглядах на нас. В таком отношении к нам американцы, впрочем, неповинны. Они не знают нас непосредственно и не имеют органа для непосредственного ознакомления с нами. Они смотрят на нас чрез очки, которым услужливо подставляются враждебною нам немецкою и английскою печатью и к нашем стыду поддерживаются описанными выше русскими корреспондентами американских газет.