Летний сезон и религия. – Исход пасторов. – Религиозные лагери. – На берегу океана. – Воины спасения. – Воскресный день. – Цветной проповедник и негритянский гимн.

Американское лето – настоящая огненная печь. Жара начинается очень рано; уже к концу мая ртуть в термометре приближается к 40 градусам и скоро затем избирает этот пункт своей постоянной резиденцией, делая лишь по временам экскурсы выше. Самое существование становится бременем, и бюллетени ежедневно возвещают о целых десятках смертных случаев от солнечного удара. Что всего тяжелее, так это то, что жар ничуть не спадает к ночи; ночь приносит лишь удручающую духоту. Постель горяча даже для ощущения рук, и американцы ложатся спать, кладя около себя веер и ставя кувшин воды со льдом. Днем нет облегчения даже под тенью каштановых деревьев, которыми в избытке усажены тротуары. Самые листья их вместо прохлады дышат палящим зноем. Нечего уже и говорить поэтому о духоте, которая бывает внутри зданий с большим собранием народа. Она просто невыносима.

Такая духота с особенною силою заявляет о себе в церковных собраниях. Несмотря на то, что в церквах, благодаря определенному количеству мест, бывает просторно, пот выступает на всех лицах и ручьями льется по щекам. На помощь богомольцам приходят церковные попечители и заготовляют целые горы китайских пятикопеечных вееров, которые и раскладываются до начала богослужения по всем местам. Всякий богомолец, без различия пола и возраста, имеет в своих руках это орудие прохлады. Мужчины, женщины и дети – все усиленно работают веерами, и производимый ими шелест наполняетцерковькаким-то странно музыкальным шумом. С целью же произведения прохлады принимаются и другие, более действительные меры. Так, стены и пол в церкви обкладываются льдом и чрез него искусственно пропускается воздух, который, пройдя чрез это холодное чистилище, теряет значительную долю своей знойности и является приятным зефиром. Но и такие приспособления действительны только весной, когда ртуть еще не поднялась до высшего пункта. Уже в июне месяце такие меры оказываются недостаточными, и тогда американцы прибегают к другому способу борьбы с жаром: совсем закрывают церкви. Так наступает летний сезон в религии, церковные вакации. В газетах ежедневно появляются объявления, извещающие о закрытии то той, то другой церкви – до известного числа, и на передовых церковных колоннах вывешиваются бланки с тем же содержанием. Закрываются, конечно, не все церкви, но по меньшей мере две трети их предаются летнему покою. Прихожане разъезжаются по дачам и сами пасторы, вдыхая свежий воздух полей и лесов, запасаются новыми силами для деятельности следующего года. Большинство из пасторов очень образованные и вместе богатые люди, и потому они обыкновенно посвящают лето на далекие экскурсии и путешествия. Особенно большое количество их отправляется в Европу. Каждый летний океанский корабль увозит их целыми десятками, и газеты то и дело печатают списки их под заглавием: «исход пасторов». Там они проводят лето по столичным городам, по преимуществу в Париже, Лондоне, Вене, Риме и других, запасаясь новыми впечатлениями из нравственной и религиозной жизни человечества. Некоторые даже отправляются в Иерусалим и другие священные города. Масса присылаемых ими в газеты корреспонденций служит некоторыми образом заменой для прихожан их живого учительного слова. Сами прихожане, впрочем, из высших богатых классов, тысячами отправляются на лето в Европу и проводят летний сезон в Швейцарии или других приятных европейских уголках. Европа для американцев еще до сих пор родная страна и они находят в ней много таких прелестей, которых не представляет Америка.

Но в Европу отправляются, разумеется, не все; масса остается дома. Как же проводить летний сезон эта масса? Мне приходилось прежде отмечать факты энергии религиозного чувства у американцев. Представленный факт закрытия церквей на целое лето может показаться противоречием. На самом же деле он служит только подтверждением. С закрытием церквей не прекращается религиозная потребность; она требует своего удовлетворения, и в Америке она нашла замечательный исход, представляющей одну из своеобразнейших сторон в религиозной жизни американского народа. Не имея возможности совершать богослужение в действительных храмах, народ перенес богослужение на открытый воздух и тут создал летние подвижные храмы из полотна, в роде скиний. Новая часть Нью-Йорка, так называемый «Верхний город» представляет еще много незастроенных пустырей, покрытых зеленью. С наступлением лета большинство этих пустырей забелело палатками, на фронте которых обыкновенно красуется крупная надпись: «Каждый вечер – проповедь! Свободный вход!» Это так называемые религиозные лагеря, наподобие военных лагерей, но только здесь не воины разрушения, а воины спасения, борющиеся против темного царства14. Народ каждый вечер собирается в скинии, где поются священные гимны и говорится проповедь. Это простейшая форма религиозного лагеря. Но за городом он принимает более сложную форму, разрастаясь в действительный лагерь, со множеством палаток, служащих местопребыванием для целых тысяч народа в продолжение всего лета. Чтобы дать наглядное представление об американских религиозных лагерях, я опишу свою поездку в один из них – на берегу океана, в так называемой Океанской Роще, в соседнем штате Нью-Джерси.

В Океанскую Рощу ведут две дороги – морская и железная. Во время летних жаров, разумеется, всегда выбор склоняется на сторону первой, и я отправился на берег Гудсона, где между множеством пароходов всякого рода стоял и величественный четырехэтажный плавучий дворец-пароход «Плимутская скала». Это было в субботу, когда машина будничной жизни начинает тормозить своими колесами и народ массами устремляется в загородные летние убежища – вздохнуть свежим воздухом и успокоиться от шестидневной горячки труда и житейской суеты. «Плимутская скала» быстро наполнялась народом, по преимуществу из среднего класса ремесленников, механиков, клерков всякого рода. Раздался последний свисток и плавучий дворец двинулся в путь. По сторонам замелькали – слева коричневые громады Нью-Йорка, а справа живописные высоты с расположившеюся на них столицею соседнего штата Нью- Джерси. Эти два штата разделены лишь потоком реки Гудсона, и столицы их смотрят одна на другую с двух противоположных берегов, составляя как бы один город, но имея свои различные законы и свое особое самоуправление. Впереди все шире расплывался величественный поток реки, разрезаемой по всем направлениям густым роем судов, кораблей и пароходов, а вдали открывались уже ворота в океан. Морской ветерок благодатью пронесся по палубе и истомленный духотой городской атмосферы народ с жадностью и блаженством начал вдыхать в себя живительное дыхание дедушки-океана. А вот и самые ворота, вереями которых служат холмы с меднолобыми церберами, молча глядящими из-за брустверов. Это те самые ворота, которые составляют единственный для кораблей доступ к Нью-Йорку и которыми я впервые вступил в Новый Свет на корабле «Скифия» в конце прошлого года. Теперь мне невольно вспомнилось, в каком настроении вступал я сюда. В настоящее время я ничего не вижу здесь особенного: холмы совершенно такие же, какие мне тысячу раз приходилось видеть в России, и песок, как всякий песок. Но тогда все это казалось чем-то совсем другим, и самый берег Америки казался скорее берегом луны или какой-нибудь другой планеты, а не земли. С напряженным трепетным вниманием всматривался я в каждый бугорок, каждый кустик и каждую песчинку и – к удивлению – видел в них что-то такое необычайное, новое. Теперь уже ничего не было такого и мне оставалось внутренне смеяться над собой и невольно повторять глубокомысленное изречение древнего мудреца, что человек «мера всех вещей».

Между тем на палубе послышались звуки неизбежного на каждом американском пароходе оркестра музыкантов. По обыкновению я ждал какой-нибудь лихой веселой песни, – вдруг слышу совершенно иной мотив. Оркестр взял священный гимн, звуки его подхватила масса пассажиров и скоро вся передняя часть парохода слилась в одушевленное пение чрезвычайно популярного гимна: «Есть страна светлее дня» с заключительным стихом: «мало-помалу мы встретимся там» (in the sweet by-and-by). В гимне воспевается загробная жизнь, и мне нельзя было не удивляться, как этот истомленный рабочей люд, отправлявшийся на праздничный отдых, предпочитал подобные гимны другим, в которых он мог бы найти больше веселья. Но я вспомнил, что этот пароход направляется не в какое-либо обычное загородное увеселительное учреждение, а в «религиозный лагерь». Это был корабль воинов спасения. Присмотревшись к надписям на стенах, я нашел, что все они были исписаны текстами священного Писания: «любите друг друга», «хвалите Бога» и т. п. и на самых спасительных поясах значился текст: «На Бога мы уповаем». Но более всего меня поразила одна надпись, которая значилась во многих местах парохода. Надпись гласила: «Плимутская скала есть пароход воздержания». Я догадался, в чем дело, но для большего разъяснения отправился в буфет и спросил себе стакан калифорнийского красного вина. Буфетчик удивленно взглянул на меня и молча протянул руку по направлению к висевшему над буфетом бланку. Бланк опять гласил о воздержании. «Неужели вы не имеете даже красного виноградного вина?"– спросил я. «Нет, сэр, ни капли никакого! Да никто и не спрашивает», – добавил управитель «буфета воздержания» с легкой улыбкой насчет нарушителя правила. Странный народ, думалось мне. У нас в России нет таких буфетов воздержания. А оркестр все продолжал играть священные гимны и голоса пассажиров сильной волной поддерживали их.

Было уже около 8 часов вечера, когда пароход, плавно раскачиваясь на тихой зыби океана, приближался к Океанской Роще. Солнце скрывалось уже за холмами и разливало по прибрежью и по горизонту море огненно-золотистых лучей. По волнистому берегу, спускающемуся к океану золотистым песком, забелело множество палаток и по сторонам выдавались ряды деревянных домов простой летней постройки. Пароход остановился у пристани, длинным мостом вдающийся в море. Не зная, что предпринять, я стал расхаживать среди палаток, которые бесконечными рядами раскинулись по холмам. Все было мертво кругом – ни звука, ни шелеста кустов. Жутко почувствовалось на душе. Посмотрев минут десять на волшебную игру океана с лучами заходящего солнца, я не заметил, куда делась вся масса пассажиров. Вдруг из-за одной гряды холмов послышалось пение многочисленных голосов, и я направился туда. «Брат, любите-ли вы Иисуса?» – вдруг раздался чей-то голос, когда я проходил мимо одной палатки. Дрожь невольно пробежала по телу, и я смущенно пролепетал утвердительный ответ. «Любите также ближнего и помолитесь за меня – грешную старую собаку!», – каким-то тяжелыми тоном проговорил тот же голос и – я ускорил свои шаги. За холмом открылась большая поляна и она чернела народом. Это было вечернее богослужение. Народ расположился на траве и перед ним на особом возвышении стоял пастор перед столиком. Пастор назначил гимн; вблизи его раздался чей-то звучный голос и все собрание мгновенно подхватило его; тысячи голосов слились в одну восторженную музыкальную волну и она каким-то чудовищным эхом отдавалась в соседних холмах, кутавшихся в ночной полумрак. После нескольких гимнов выступил проповедник с речью. Он сначала прочитал молитву, чтобы Бог благословил его слово, сделал его плодотворным, как плодотворен весенний дождь для посевов, росой для жаждущих истины и обоюдоострым мечом для закоснелых сердец. Молитва была продолжительна и состояла в перечне всевозможных прошений, наподобие представленных. Чтение ее было раздельно и на каждое прошение народ хором отвечал – «аминь». Проповедник избрал своим текстом слова: любовь Божия подобна горам. При рассматривании гор у проповедника всегда являлась в голове мысль о подобии их любви Божией. Основания их так же пространны, как всеобъемлюща любовь Божия, и внутренность их так же глубока, как глубока любовь Божия. Они так же неизменны, как неизменна любовь Божия. Все в природе изменяется со временем, но горы стоят из века в век. Они, наконец, не требуют доказательства своего существования, как не требует доказательства любовь Божия. Слепец не видит их, но, взбираясь на них, он чувствует их присутствие; так всякий немощный чувствует на себе действие любви Божией. Импровизированный оратор продолжил в этом роде натягивать свои сравнения и, замечательно, они производили сильное впечатление на массу. По массе то и дело проносились отдельные восклицания – «аминь», «аллилуйя». Между тем на небе заблистали яркие звезды, красноречивее оратора поведуя о любви и славе Божией, и из темной утробы океана выплывал огненный шар луны. Когда бледно-серебристые лучи ее разлились по холмам и по скученной на поляне массе, то это было дивно восхитительное зрелище, которому еще больше прелести придал заключительный гимн, прославлявший величие Творца.

После богослужения народ разбрелся по своим палаткам, а временные посетители по отелям, целыми рядами расположившимся в окрестностях лагеря. Спекуляция в Америке не дремлет и умеет пользоваться всяким случаем. Настоящее место еще недавно было пустыней, но лишь только оно лет восемь тому назад избрано было местом религиозного лагеря, как появились уже легкие, но громадные отели кругом. В палатках постоянно летом живет до двух тысяч народа и в отелях тысяч до трех, а к воскресному дню собирается тысяч до двадцати. Богослужение подобно описанному совершается каждый день, и вся жизнь в «лагере» носит на себе строго-религиозный характер. Это можно сказать – американский монастырь, и если бы тут было разделение полов, то это был бы действительный монастырь. Во всяком случае, это несомненно воины духа, борющиеся против мира и его прелестей. Напряженность религиозного энтузиазма здесь иногда доходит до исступления и во время молитвы часто целая толпа охватывается каким-то неудержимым восторгом и начинает вопить отрывочными восклицаниями: «Слава! слава! аллилуйя! аллилуйя!» Собрания эти по преимуществу методистские, но в них участвуют лица всяких исповеданий. Все отели имеют при себе рестораны. Но на дверях всех ресторанов крупная вывеска неизменно гласит одно и тоже: «Ресторан воздержания». На целую милю кругом лагеря запрещено иметь всякий другой ресторан, кроме ресторана воздержания, т. е. без капли вина и всяких опьяняющих напитков. Когда я занял свою комнатку и в окно любовался звездным небом, по которому величественно катилась луна, разливая волшебный свет по палаткам, то в разных углах лагеря все еще раздавались звуки священных гимнов и постепенно замирали в ночной тишине.

Воскресный день открылся великолепным утром. Это день покоя и вся природа как бы исполняла великую заповедь. Воскресный день вообще высоко чтится в Америке, но в религиозном лагере строгость хранения его доходит до невероятного ригоризма. В будничные дни здесь постоянно можно достать газету; в воскресенье привоз их запрещен, так как продажа их составляет торговлю, а всякая торговля в воскресный день – противозаконное дело. На этом же основании запрещено являться в лагерь разным мелким торговцам – с фруктами, молоком, булками, цветами и т. п., извозчикам привозить седоков в лагерь, и вообще в воскресный день запрещается приезжать в лагерь на лошадях. До какой степени строго соблюдаются эти правила, можно видеть из следующего случая. Однажды генерал Грант, в бытность свою президентом Соединенных Штатов, захотел побывать в этом религиозном лагере. Было воскресенье. Зная воскресные законы страны и строгие дополнения их в лагере, он предварительно просил позволения у старшин лагеря приехать на своей лошади в лагерь. Но воины спасения не нарушили своих строгих правил и для президента. Они отмерили одну милю от лагеря и обозначили пункт, до которого президент мог ехать на лошади. Остальное он должен был пройти пешком и – президент повиновался.

Неподалеку от белого лагеря расположился черный. Палатки там так же белы, как и здесь, но только лица обитателей их черны. Это лагерь «цветного» народа или негров. Вечером в воскресенье мне пришлось быть при их богослужении. На зеленой полянке расположилась черная масса, и среди ее возвышалась фигура черного проповедника. Платья пестрели разными цветами и некоторые «цветные леди» были одеты совершенно в белом, но это только больше оттеняло их черные лица. В ночные сумерки эта масса представляла странное зрелище: как будто все собрание было без голов и только сверкание глазных белков давало знать догадливому зрителю – в чем дело. Глаза на лицах цветного народа тоже, что звезды на полуночном небе. Богослужение состояло из гимнов и проповеди. Будучи по преимуществу методистами, негры при богослужении пользуются общими методистскими гимнами; но у них есть и свои, и последние-то особенно энергично подхватываются негритянскими голосами и особенно сладостно отзываются в негритянских сердцах. Они принадлежат негритянским поэтам, которые одни только могли своим поэтическим гением постигнуть всю глубину негритянского сердца и выразить его чувство в дивно-негритянских стихах. Леса и горы кругом трепетали и дивовались, когда цветной народ пел один из своих любимейших гимнов:

"Джизос15, дай мне вымыться в реке,

Дай мне вымыться в реке,

В реке, в реке, в реке, в реке,

В реке, в реке, – реке.

Джизос, дай мне любить сестру, – в реке,

Дай мне вымыться в реке,

В реке, в реке, в реке, в реке,

В реке, в реке, – реке» и т. д.

После нескольких таких гимнов выступил цветной проповедник со словом. Цветной народ здесь говорит английским языком, хотя и с африканским оттенком, напоминающим в выговоре грубую отрывистость наших казанских татар. Проповедник был истинным пастырем своего народа и говорил с таким же акцентом, немало затрудняющим для иностранца понимание английского языка. Я, однако же, внимательно слушал и проникал в тайну негритянского слова. Проповедник между прочим говорил: «Бог создал землю, Он создал солнце, луну и звезды. Он создал только одно солнце, одну луну и одну землю. Почему Он не создал два солнца, две луны и две земли? Это тайна, которой мы не знаем. Она ставила в тупик Платона п Демосфена и всех великих ученых мужей. Этой тайны не знал даже Моисей, а он был величайший историк, когда-либо живший на земле. Он учился в Египте между цветным народом и был их другом, – да, другом, лучшим, какой только был у них когда-нибудь». Перейдя затем к новому завету, проповедник продолжал: «Что такое был Иисус? Он был Сын Божий. Некоторые древних времен хронологисты говорят, что Он был иудей. Мне нет дела до этого, что Он такое был, был ли Он иудей, или индеец, или араб, или цветной человек. Я одно знаю: Он был вечен и живет в вечности. Солнце не вечно; луна не вечна: эта земля, на которой мы обитаем, на которой стоим теперь, не вечна; ангелы не вечны: они умрут со временем, и мы все умрем; все великие люди умерли. Но Он вечен. Да, братья, один Бог только вечен. Понимаете ли вы это, друзья мои?» По массе цветного народа заметно пробегал трепет умиления и хоровой «аминь!» то и дело подтверждал и одобрял изречения оратора. По окончании проповеди горы и долы опять задрожали от восторженных песен цветного парода.