1

В каком–то месте своего сочинения Иоанн называет дьявола «гениальным зодчим нечестивой злокозненности». Самого же святого в каком–то смысле можно назвать гениальным зодчим аскетического делания. Структура его книги отличается тем, что сразу после первого строгого призыва к аскетическому деланию почти с необходимостью освещается само прегрешение и его искупление. После рассуждения о послушании святой сразу же, не заботясь о более выверенной расстановке смысловых акцентов, переходит к разговору «о верном и искреннем покаянии» (следующая глава). Внутри самой этой главы внимание заостряется на ярком описании темницы, которая снова предстает для него как высшее воплощение всякого покаяния.

Переход очень кратко осуществляется с помощью одной истории, содержащей в себе все промежуточные звенья. Речь идет об отъявленном злодее, который ищет прибежища у монастырской братии. Складывается впечатление, что этот человек, прямо названный «разбойником», действительно раскаивается в своих бесчестных поступках и готов отказаться от своей прошлой жизни. Настоятель, который одновременно предстает как пастырь и врачеватель, сначала дает ему семь дней полного покоя, а затем призывает к исповеди.

«Готов ли ты перед очами всей братии признаться в своих злодеяниях?» — спрашивает настоятель.

«Готов», — отвечает кающийся.

«Готов ли ты посреди рыночной площади в Александрии громко отречься от прошлого? »

«Готов».

Затем в воскресенье, после чтения Евангелия, настоятель повелевает торжественно провести его перед всей братией. Руки у него связаны за спиной, чресла препоясаны веревкой из шерсти киликийской козы, голова посыпана пеплом — в таком виде несколько монахов выводят его из монастыря, и облик его столь плачевен, что все приходят в ужас от него и его стенаний.

Приблизившись к ступеням храма, на которые кающийся недостоин ступить (он лежит на земле и орошает ее слезами), настоятель повелевает ему подробно рассказать братии о своих преступлениях: о грехах против природы, совершенных по отношению к человеку и животным, а также о множестве прочих преступлений. После этого очистившегося постригают в монахи и принимают в братию.

«Должен признать, — говорит Иоанн, — что меня изумила мудрость настоятеля, и поэтому я спросил его, почему он представил нам столь необычное зрелище. «По двум причинам, — ответил он. — Во–первых, для того чтобы после публичного исповедания своей вины покаявшийся смог временным позором освободиться от вечной немощи; во–вторых, чтобы другие, никогда не ведавшие и не открывавшие в себе таких пороков, подвиглись к тому, чтобы тоже раскрыть в себе свое собственное потаенное греховное бремя».

2

О, как много знает о неотъемлемых правах человека монашеское учение об искуплении! Право Бога на человека никогда не может угаснуть, а что касается человеческого права на благодать, то оно не умирает даже в самой страшной бездне. «Отчаявшийся совершает отцеубийство», — пишет Иоанн. Покаяние — это расставания с отчаянием, «повторное крещение».

Но как быть, если властная судьба сказывается во всех наших связях и отношениях? Как быть, если есть грехи, которые громче прочих вопиют из общего хора грехов? «Там, где дышит Божий Дух, — отвечает Иоанн, — оковы греха сокрушаются». И далее: «Благодаря простому уничижению разрешаются всяческие узы». Но как же быть тому, кто пытается освободиться, не разделяя этих двух убеждений? «Пусть он не обманывается: он пребудет в оковах».

Примирение лучше всего совершается через те добрые дела, которые прямо противоположны совершенному прегрешению, и в этом смысле кающийся выступает как художник своего исправления. Свежие, еще не зажившие, саднящие раны легко исцелить, старые же и запущенные требуют напряженного усилия — духовной мази, огня и перевязи.

Великий врачеватель человеческих душ, которому мы обязаны появлением Лествицы, решительно выступает против «немощи» великого Оригена, против его «нечистого учения» о бесконечном Божьем милосердии, льющего воду на мельницу всех, возлюбивших утеху.[17]«Пусть в моем учении об искуплении пылает огонь просительной молитвы, пожирающей все греховное», — восклицает Иоанн. Христос есть «Бог в воскресении истинного и совершенного покаяния», само же покаяние очищает «пять грехов».

3

Надо сказать, что этому законодателю аскетического делания больше по душе то вдохновение, которое обращено вовнутрь человека, чем то, которое принимает какие–либо внешние формы; он больше любит порыв, направленный на самовоспитание, чем на оформление учения. Подлинного воодушевления его речь достигает тогда, когда он начинает говорить о темнице, том месте, где иноки отбывают возложенное на них наказание.

Для монаха темница — как место уничижения и позора, не вызывающее никаких двусмысленных истолкований, является проверкой на духовную добротность. Только здесь и больше нигде он предается подлинным размышлениям. Только здесь он чувствует, что такое настоящее сокрушение. То, что со своеволием совершается только случайно (а именно его подчиненность чему–либо другому и насильственное его сдерживание), с душой происходит на протяжении всей жизни. Темница становится своего рода символом: она напоминает своеволию, утратившему свою свободу, о той тюрьме, в которой находится душа, заключенная в теле. Более того, темница заставляет сокрушенного духом человека решать самые последние и глубокие вопросы о заточении и свободе, она напоминает ему о вочеловечении, а также о вечных Божьих замыслах.

Отсюда и та хвала темнице, которую ей воздает Иоанн. Осуждение для него — счастье, искупление — честь. Какое значение имеет самое тяжкое внешнее наказание для человека, нарушившего свой договор с Богом, свой обет? Внешнее заточение касается только тела, внутреннее, духовное заточение — Бога. Поэтому Иоанн говорит о том покаянии, которое совершается в духе, и восхваляет возложенное на инока наказание как ниспосланный ему дар. Поэтому инока, плененного узами греха, он считает более блаженным, чем того, кто никогда не согрешал.

Образ темницы в его очах превращается в чистилище, а чистилище — в символ всего человеческого бытия. Человеческий дух — темница духа Божественного, тело — темница души, а осознание греховности — первый и единственный луч света во мраке. В темнице Иоанн созерцает Святого Духа в образе языков пламени, сходящих на собравшихся вместе учеников. Они косноязычны, но причина тому — их отчаяние и искупление в одно и то же время.

«Concurrite, accedite, adeste, audite», — восклицает он. «Сходитесь, приступайте и внимайте». Рассказывайте о сокрушенных, но все–таки достойных всякого чествования работниках Христовых. Будем им внимать и следовать, все мы, преступившие закон и умножившие сокрушение». Далее следуют картины, которые могли бы послужить прообразом к Дантовым кругам ада, картины того исправительного места, куда инок направляется добровольно и даже с радостью, ибо знает, что отпадение от Бога можно изгладить только глубочайшим уничижением, знает, что за всякое прегрешение надо дать соразмерный ему ответ, знает, что вина возрастает вместе с наказанием и осознанием глубины совершенного греха.

4

Иоанн говорит, что темница является «вместилищем скорби и плененной измены», током, на котором ангелы молотят божественную пшеницу, местом скорбного страдания и славословия, блаженства и сокрушения. Здесь превосходят самих себя в словах и делах, которых не видело ни одно око, не слышало ни одно ухо, где сам Бог может проявить свою неодолимую силу.

Это место находится неподалеку от монастыря, там нельзя увидеть дыма от очага, в еде не используется никакого масла, огонь зажигается только для того, чтобы приготовить немного печеного хлеба и овощей. Иноки пребывают в одиночестве и ждут, когда настоятель по божественному наущению не освободит их от переносимого ими мучения. Здесь есть тюремный распорядитель, некий Исаак, который требует, чтобы отданные в его подчинение иноки прочитывали множество покаянных молитв, и наблюдает за их прочтением так же неукоснительно, как современный тюремщик наблюдает за совершением тюремных работ. В его распоряжении много пальмового лыка, из которого «во избежание праздности» кающиеся плетут корзины.

«Такова жизнь, пребывание и научение всех тех, — со вздохом говорит святой, — кто воистину стремился узреть лик Бога Иакова». Они достойны удивления и прославления, но было бы безумием подражать им, ибо это превыше обычных человеческих сил. Они ощущают себя как сокрушенные сердцем преступники, ночи напролет не смыкая глаз и до зари стоя перед Божьими очами. В сокрушении собственного сердца они борются со сном и своим немощным естеством — до тех пор, пока их не охватывает неодолимая жажда собственного поношения и поругания. Одни не решаются совершить молитву. Их руки связаны за спиной, искаженное от скорби лицо обращено к земле, как будто они не дерзают в своем постыдном душевном смятении воззвать ко Господу. Не решаясь что–либо сказать и не зная, как надо говорить, они являют собой лишь «мрак и глубокое отчаяние».

Другие сидят на раскаленных камнях, обсыпанные пеплом. Они прячут лицо и бьют поклоны, отрекаясь от своей прошлой жизни, которая, впрочем, была полна добродетелей и прочих достоинств. Когда слезы иссякают, они раздирают себе грудь. Третьи, горестно оплакивая свою душу, напоминают плакальщиц во время погребения, потому что их грудь больше не может вмещать ту огромную боль, которую они переживают, или, как львы, издают глухой рык, силясь подавить рвущийся изнутри вопль.

Четвертые стоят, словно окаменев. Они застыли от ужаса, и их сознание «унеслось в вечное безмолвие тьмы». Пятые, сидя, качают головой из стороны в сторону, заклиная невыразимую судьбу и умоляя о снисхождении. Наконец, есть и такие, которые, будучи не в силах снести тяжкое бремя сокрушенной совести, просят о вечном наказании для себя и в тот же миг, еще не окончив просить, уже кричат, что недостойны просить и этого.

«Число наших прегрешений таково, что их уже нельзя искупить, — горестно рыдают они, — даже если бы вся земля соединилась с нашими сетованиями. Лишь об одном мы молим тебя: сжалься над нами!»

5

Святой приводит слова из 37 псалма: «Беззакония мои превысили голову мою, как тяжелое бремя отяготели на мне… чресла мои полны воспалениями, и нет целого места в плоти моей». Он цитирует и 101 псалом: «Сердце мое поражено и иссохло, как трава, так что я забываю есть хлеб мой… Я ем пепел, как хлеб, и питие мое растворяю слезами… Дни мои — как уклоняющаяся тень, и я иссох, как трава». Затем он восклицает: «Но даже этому они не внимают, вопия лишь одно: «Горе нам, презренным, и еще раз горе. Помилуй нас, Господи!» Другие же стенают еще сильнее: «Отврати от нас взор свой, если есть еще милосердие!»».

Они мучаются под лучами раскаленного солнца, высунув изо рта сухие языки. Они извиваются в судорогах от смертного ужаса, берут немного воды, но не пьют ее, хватают хлеб, но тут же отбрасывают его в сторону. Где их страсть к наслаждениям и высокомерная язвительность? Где вспыльчивость и надменность? Где доверие, которое было злословием, и всяческое очищение, якобы достигнутое молитвой? Они просят, чтобы их члены онемели, чтобы их охватило безумие. Единым хором взывают они к небесам: «Отверзи нам врата, которые затворили мы сами. Отверзи нам! Покажи лик свой, и мы исцелимся!»

Один, преисполненный робости и тихой надежды, молит: «Просвети, Боже, этих злосчастных, пребывающих во мраке смертной тени». Другой молитвенно вопрошает: «Быть может, Господь появится среди нас еще раз?» Слышатся слова, похожие на сказанное в Криге пророка Исайи: «Изыдите из темниц своих! Выходите на свет!» Но они уже больше не верят. «Может ли наш вопль достигнуть его слуха?» У всех перед глазами стоит призрак смерти. «Что станется с нами? Какой приговор падет на нас? Каким будет наш конец? Какой выход из этой опалы?»

Все они невыразимо страдают в своей жизни и, сокрушенные, с истерзанной плотью, в запечатлевшейся на них скверне, смиренно ожидают ангела утешения. Их шея и руки в кандалах, они харкают кровью, их глаза лихорадочно блуждают. Когда кому–то из них наступает черед умирать, он просит остальных, чтобы они не погребали его, чтобы просто бросили в реку, как нечистое животное, или оставили на съедение диким зверям. Случается и так, что настоятель сам отказывает в каком–либо погребении и велит выбросить позорное тело в открытое поле.

Умирающего обступают его товарищи по заточению, своими жадными вопросами возвращая его, уже почти переступившего черту, в эту жизнь: «Что ты ощущаешь, брат? Что чувствуешь? Достиг ли ты того, на что потратил так много сил? Нашла ли душа твоя прочное прибежище или ей еще нет покоя? Получил ли ты прощение или низвергаешься в бездну? Видишь ли ты небесный луч или еще продираешься сквозь мрак и тлен ночи. Ответь же, чтобы мы знали, что нас ждет!»И вототкуда–то издалека чуть слышно доносится: «Благословен и достохвален Господь, не отринувший молитвы моей, не удаливший от меня милосердия своего. Слава Господу, извлекшему нас из неодолимой пучины».