1

Но каким образом здесь создается пространство? Как приходят на помощь подавленному стремлению? Устраняя преграды, ставя более возвышенные цели, проникая в застывшие образы и высветляя их изнутри. Нет такого святого, который не представал бы как исполненный творческой силы истолкователь божественных и человеческих образов.

Первые три ступени «Лествицы» повествуют о «бегстве из Египта». Египет — это обиталище бесов. Египет — это плотские радости, кирпичи выгоды. Бегство из Египта — это уход от всего превратного и половинчатого, разрыв с традиционными обязательствами, отказ от «достижений», расставание со всяческими многословными хлопотами, к которым принуждает общество и государство, привычка и приличие, собственность и семья.

С исходом из Египта начинается более возвышенное духовное приключение, начинается судьба тех, кто стремится к созерцанию Бога. Чермное море разделяется перед ними надвое, давая им проход. Однако все, что было сказано о Египте, не исчерпывает его природу: Египет — это и духовное смятение, возникающее в результате кокетливого восприятия своего собственного разложения, и карнавал мумий и застывших форм. Поэтому Иоанн говорит о «погребальном шествии» тех, кто оставляет этот мир и этот век, и сравнивает душу с библейским Лазарем, от могилы которого Христос должен откатить камень, дабы покоящийся в ней мог снова вздохнуть и подняться. Поэтому он приводит слова из Евангелия от Луки, где сказано о мертвых, погребающих своих мертвецов. Только после побега из царства мертвых начинается жизнь. Только тогда, когда это бегство находит свое оправдание, уныние прекращается.

Иоанн почти не находит слов для прославления этого отъединения, отрешения. Нельзя служить двум господам: Богу и тому, кто ему противоборствует. Нельзя одним оком созерцать небо, а другим — землю. «Было ли там когда–либо что–либо достойное удивления? — спрашивает он. — Кто пробуждал там мертвых? Кто изгонял бесов? Никто».

Он восхваляет аскезу, которую, однако, мир не может постичь, и потому отречение оказывается недостаточно решительным, грань отъединения, особенно вначале, недостаточно четкой. Если заложено ясное и прочное основание, то возврат к старому почти невозможен. Прошлое любит возвращаться в мечтаниях, и потому мечтам лучше не предаваться. Мечтания льстят тщеславному самомнению, им как бы восполняется утраченное. Однако мечты — это тоже Египет. Мечты — это своего рода собственность, имущество, но мы знаем, что Евангелие призывает отказаться от того, что имеешь, причем отказаться не только от внешней собственности, но и от своего внутреннего достояния.

Интересный поворот наблюдается тогда, когда святой спрашивает, почему отрешившиеся от мирской жизни вспоминают о своем прошлом как о «кровосмешении». Ответ гласит: «Потому что в своем безмолвии они чувствуют, что прежде они питались хвалой как навозом и как навозом же были ею осыпаны».

Монах расстается с этим миром без надежды на возвращение, жадно стремясь вкусить одного лишь небесного пламени, которое должно угасить пламень бесовский. Быть иноком значит «ввергнуться в огонь». Монах — это властный укротитель своего собственного естества, чутко наблюдающий за проявлениями своих чувств, он стремится обрести «святую плоть, незамутненный язык и просветленный Богом дух». «Никто не досягнет небесного лона и вечности, если прежде не ступит на троякий путь бегства от мира, отрешения и отречения».

2

Стиль Иоанна отличается тем, что в рассуждениях о духовном он использует военную лексику гибнущего Рима. В Христовом монастыре, где Христос предстает как верховный военачальник, Божий избранник живет как новобранец. Здесь он приобретает знания, которые дают ему возможность «не обременяя себя своим собственным телом и никак не выделяясь» нападать на носителей духовных зажигательных факелов. Из области спортивных состязаний он заимствует образы, которые должны прославить его доблестных мужей. Кулачными бойцами Христа он называет тех, кто сокрушает железные доспехи порочных привычек. Вооружившись духовным мечом, готовым отсечь своеволие, надев шлем благодати, они стоят наизготовку, выставив одну ногу для нападения или защиты, а другую готовые преклонить для молитвы. Что касается настоятелей монастырей, то они, подобно античным цезарям, наделены всей полнотой власти. С ними связана одна и та же тема, которая постоянно варьируется: тема безоговорочного и даже упоительного послушания. Все, совершающееся по своеволию, не досягает Бога, и только отсечение собственной воли создает пространство, в котором может совершаться божественное.

Такому послушанию посвящена четвертая ступень «Лествицы», и надо сказать, что эта глава, занимающая около семидесяти страниц, оказывается самой значительной по объему и важности. Послушание не подвергается обсуждению по самой своей природе: оно просто есть и должно быть. Безоговорочного и простого послушания как условия всякого просветления Иоанн требует как от себя самого, так и от своих учеников. Его убежденность на этот счет — это убежденность, выраженная в Syncletica: «Монастырское послушание надобно предпочесть всем прочим духовным упражнениям (посту, бдению и телесным работам), ибо если последние могут научить высокомерию, то первой учит смирению». После отречения от мира послушание является первой заповедью — послушание настоятелю как духовному наставнику и попечителю, первостепенная задача которого заключается в том, чтобы «отучить от порока и приучить к добродетели».

Приведем три речения, которые наиболее ярко характеризуют это правило. Первое гласит: «Лучше согрешить перед Богом, чем перед настоятелем. Ибо грех перед Богом может простить настоятель, но кто простит грех перед ним самим?». «Противоречащий поставленному над ним не спасется», — сказано во втором. И наконец третье: «Истинно послушный, даже если бы он мог воскрешать мертвых и обладать небесным слёзным даром, всегда скажет, что все это суть заслуги его духовного учителя».[16]

Примеры послушания, которые далее святой берет из своего опыта, кажутся дикими и вызывают возмущение, однако такое послушание совершается по доброй воле, и данные примеры являют собой ставшую для нас чуждой возможность услышать горнее. Кто вырос в среде, где унижают человека, кто видел безнравственные и бессмысленные оргии, в того такие примеры не вселяют никакого сомнения. Такой человек знает, что никакая жертва не бывает слишком большой, если речь идет о том, чтобы сломить послушание перед дьяволом, явив его Богу. Такой человек пожелает новобранцам восхождения в новую жизнь только того, чего вполне доставало рекрутам заката: полного отречения от себя самого. Если из вторых выбивали душу, оставляя живым тело, то пусть первые утратят тело, преисполнив жизнью душу.

Для Иоанна послушание — это «добровольная смерть» и «жизнь без алкания», «своеобычное усыпление» и «погребение воли». Для него жизнь, построенная на основе своих собственных установок и внушений, — не что иное, как лабиринт всяческих заблуждений.

Инок по имени Исидор возмутился рвением молодого Иоанна, и тогда настоятель, пресвятой отец (pater sanctissimus) привлек его к ответу. Монах покорился ему, «как железо кузнецу». Ему было велено стоять у ворот и, кланяясь всякому проходящему, говорить: «Помолись обо мне, я одержим злым духом». Так ему надлежало разрушить свою иронию и самомнение, и он покорился сему, «как ангел своему Богу». Семь лет стоял он у ворот, падал ниц перед всяким прохожим, вставал и говорил: «Помолись обо мне, я одержим злым духом». После того как он проник в сокровенный смысл покаяния, ему надлежало вернуться в братию, но, продолжает Иоанн, «он через других иноков и через меня, убогого, просит настоятеля о том, чтобы ему было дозволено остаток жизни простоять у ворот». Через десять дней он умирает.

«Однажды я спросил этого необычайного отца Исидора, — пишет Иоанн, — о чем он думает, стоя у ворот, и этот преславный муж не замедлил с ответом, ибо полагал, что ответ послужит мне ко спасению и на пользу. «Поначалу, — сказал он, — пока я глядел на случившееся как на должное наказание за мое прегрешение, я воспринимал это повеление с глубоким сокрушением и сердечной болью. Потом, проведя так год, я стал жить без душевной тяготы, ибо надеялся, что мое терпение будет вознаграждено, но когда миновал второй год, я в глубине души своей стал почитать себя недостойным стоять на этом месте, находиться в монастыре, видеть братьев, удостаиваться общения с ними и вкушения Святых Даров — и вообще хоть как–то напоминать о себе. Теперь я, с сокрушенным взором и еще более сокрушенной душой, просто просил всех входивших и выходивших, чтобы они молились обо мне Господу.

4

А вот другая история. Сидя за столом в трапезной, настоятель спрашивает своего питомца Иоанна: «Хочешь ли, я покажу тебе в глубочайшей седине божественное мудрование?» Иоанн утвердительно кивает. Настоятель велит позвать старца Лаврентия. Старец подходит. Оставив его, голодного, стоять перед накрытым столом, настоятель поднимается и уходит. Почти два часа старец отрешенно стоит перед столом на виду у всей совершающей трапезу братии. «Я сам, — говорит Иоанн, — не дерзнул взглянуть в лицо этому Божьему слуге». Старцу уже восемьдесят лет, он убелен сединами.

Наконец, отобедав, братия поднимается. Лаврентий продолжает безмолвно стоять. Киновиарх возвращается и посылает его к Исидору, «одержимому злым духом», сказать ему начало тридцать девятого псалма: «Твердо уповал я на Господа, и Он приклонился ко мне, и услышал вопль мой». «Я же, как лукавейший, — продолжает Иоанн, — не упустил случая спросить у старца, о чем он думал, стоя у стола». Лаврентий ответил ему: « В моем настоятеле я чту образ Христа, и потому повеление подойти я воспринял как повеление самого Господа, а потом, любезный отец Иоанн, я представлял, что стою не в трапезной за столом, а у алтаря Божия. Посему пастырь, которому я доверяю и которого люблю, не вызвал у меня никаких злых помыслов и раздражения».

5

Нельзя, наконец, не рассказать и третью историю. Настоятель повелевает изгнать из монастыря человека, совершенно ни в чем не повинного. Иоанн возражает ему.

«Я хорошо знаю, — с улыбкой говорит настоятель, — что он ни в чем не виновен, но нехорошо отнимать у ребенка пищу, и точно также настоятель вредит себе самому и своему стаду, если время от времени не дозволяет кому–нибудь из пасомых для умножения его же заслуг претерпеть поношение и позор. Почему? Во–первых, потому что сам настоятель лишается награды, которую получил бы за благонамеренные выговоры и наказания. Во–вторых, потому что настоятель должен пользоваться случаем, чтобы добродетелью одного показать пример другим. И, наконец, в–третьих, — и это самое важное — потому что опыт учит: если инок уже успел претерпеть несправедливость, он снова утрачивает кротость и невозмутимость только в том случае, если не упражняет себя и если при всех прочих свершениях время от времени не претерпевает порицания и не имеет повода к раздражению».

Несмотря на все сказанное, Иоанн усиленно подчеркивает, что этого настоятеля ни в коем случае нельзя воспринимать как тирана, но надо чтить как поистине достойного удивления душеводителя и врачевателя, который таким необычным, но тем не менее очень мудрым врачеванием посвящает Господу Христу «чистую просфору».

Спору нет: очень часто такой настоятель напоминает Артаксеркса, перед которым рабы падают ниц, но хотелось бы пожелать нашим воспитателям, чтобы в свете столь высокого идеала все своекорыстное отходило у них на второй план. «Блажен, — гласит один из самых прекрасных отрывков данной главы, — блажен тот, кто каждый день ради Бога претерпевает поношение и безропотно побеждает самого себя. Он войдет в хоровод вместе с мучениками и будет свободно ходить среди ангелов, как ангел».