1

Есть святые, которые святы благодаря своему слову; есть святые, которые святы своими делами. Есть святые, которые постоянно безмолвствуют, но есть такие, которые непрестанно взывают. Есть святые, которые постоянно раскрывают себя, но есть и другие, которые непрестанно скрываются. Есть святые, которые убегают от всех и каждого, но есть и другие, которые всегда ищут человека. Есть святые, о которых знают только учители Церкви, но есть и другие, которых любят дети и животные, желающие, чтобы они их благословили.

Все они, несмотря на степень их влияния или диковинность поведения, живут в каком–то окружении. Повседневная жизнь не оставляет их. Какими бы скромными не были их потребности, они все равно нуждаются хоть в малой толике пищи и питья, сна и движения, общения с себе подобными, нуждаются в том, чтобы рядом находилась родственная душа. До них, несмотря на всю их закрытость, все–таки можно дотянуться, и как бы они не горели, временами они не могут не угасать. Они не могут избежать общей человеческой судьбы: они вынуждены вопрошать о чем–то, от чего–то скрываться, они не могут не подвергаться искушениям и порой их к чему–то принуждают. Все они когда–то и как–то раскрываются, их совершенство не может не страдать. Их можно как–то объяснить.[281][282]

В Симеоне мы видим первого столпника. Его никак нельзя объяснить. В хоре, окружающем Вседержителя, он стоит особняком. До него не дотянуться, к нему нельзя прикоснуться. Такова тайна его возбуждающего влияния, которого не могли избежать его современники. Его примеру не раз пытались подражать. В каком–то смысле он является и последним столпником.[283]Его неповторимость — не в том внезапном наитии, которое он стремился сохранить. Все дело в том, что он как бы вплетен в Божье Слово.

Он всегда остается пастухом, остается пастырем, даже если вместо скота он пасет людей. Он всегда остается стражем, даже если со временем начинает пророчестеовать. Он следует лишь тем добродетелям, которым еще ребенком научился, пася скот: он глубоко спокоен, бесстрастен, терпелив. Всякий, кто упорно следует за ним, попадает в нечто, похожее на непрестанную игру, и становится знаком неслыханного. Он беспредельно умножает свои силы, а смятенная природа других людей, пребывающих в какой–либо немощи, наконец–то переживает гармонию.

2

Рассказывают, что смелость, с которой Симеон поднимался на свой столп, вызывала раздражение у прочих насельников данной местности. Быть может, он решил стать краеугольным камнем в этой жизненной смуте? Как он осмеливается привлекать к себе внимание всех остальных, как дерзает выдерживать напор миллионов, которые к нему приходят? К тому же его дерзновенное желание стать живым памятником перекрывается еще большим спокойствием, с которым он это осуществляет, перекрывается тем величием, пред которым жалобно умолкают все нападки. Ведь непросто день и ночь выдерживать мощный напор почитания и в то же время не поддаваться не менее мощной волне поношений. Симеон не просто выдерживает натиск, но и не утрачивает свой власти над пасомыми. Его влияние нисколько не ослабевает.

Насельники, проживающие неподалеку, проводят собрание. Одни клеймят его как шарлатана, другие предлагают прекратить с ним всякое общение, а наиболее рассудительные советуют перед принятием окончательного решения проверить, какой дух заставляет Симеона вести себя столь необычно. Решают направить ему послание с повелением немедленно сойти со столпа. Если он не послушается, тогда его придется исключить из общения, но если не станет противиться такому повелению, то, стало быть, ему можно будет остаться на прежнем месте.[284]

Посланный к Симеону встречает там антиохийского патриарха, пришедшего проверить, насколько подлинны творимые Симеоном чудеса. Святой говорит, что готов тотчас покинуть свое место, и тогда остальные отшельники убеждаются, что его сюда привел Господь. Патриарх освящает столп и причащает Симеона.

3

Отныне Симеон не только оказывает духовное попечительство толпам приходящих и их повелителям, но и проявляет определенную заботу о самой Церкви, проповедующей смирение. Симеон отказался от внешней жизни, направленной на какие–либо внешние свершения, и в меру этого отказа он стал преизобиловать внутренними чудотворениям, ибо всякий, отыскавший ключ к своему собственному естеству, открывает путь к естеству других людей и к самой природе.

Все вокруг столпа шумит от потока колесниц, от бесконечных толп народа, стремящихся увидеть святого. Он исцеляет и направляет, разрешает споры и ссоры. Он берет на себя некоторые церковные заботы и тем самым избавляет ее от них, он сдерживает знать, не позволяя ей заноситься, он смиряет язычников. Он отправляет послов к царям, сдерживает епископов или, наоборот, поддерживает их. Однако всем исцеленным, всем, кому он помог, он всегда говорит одно и то же: «Когда тебя спросят, кто тебя исцелил, отвечай, что это сделал Бог. Не вздумай говорить, что это сделал Симеон, ибо тогда твоя немощь сразу же возвратится к тебе. И еще запомни: избегай лжи и никогда не клянись, ибо, клянясь перед Богом, ты совершаешь грех и подвергаешь себя великой опасности».

Из множества чудесногоитаинственного расскажем лишь немногое, что лучше всего говорит о происходящем. Как правило, все, кто писал о Симеоне, вспоминают о двух случаях: о разбойнике Гонафе, который, спасаясь от властей, прибежал к Симеону, и о матери Симеона, которая, потратив двадцать семь лет на поиски пропавшего сына, наконец нашла его и хотела поцеловать. Оба события как бы тонут в бездонном покое, который хранил в себе святой.

4

Итак, Гонафа был сущим дьяволом. Он внезапно появлялся на пути торговых людей, грабил их и так же внезапно исчезал. Его родиной было пользующееся дурной славой ущелье, которое находившийся в опале Иоанн Златоуст описал в своих посланиях.

Власти Антиохии устремились на поимку Гонафы, которого собирались бросить на съедение диким зверям. По цирковой арене уже бродят рыкающие голодные львы. К Симеону приходят солдаты. Разогнав народ, собравшийся около столпа, они кричат: «Эй ты, наверху! Не смей его защищать! Это преступник! Отдай его нам!»

Святой безмолвствует. Затем говорит: «Я не звал его. Тот, кто привел его сюда, сильнее вас и нас. Если хотите взять его, оторвите его от столпа, за который он ухватился».

Народ ропщет, солдаты не решаются подойти к разбойнику. Наконец, они решают вернуться в Антиохию, чтобы рассказать о происходящем и получить новый приказ.

Семь дней подряд Гонафа, полный смертельного страха, стоит на коленях, вцепившись в столп, на котором находится Симеон. Наконец, придя в себя, он говорит святому: «Я пойду только тогда, когда ты повелишь».

«Будешь ли ты таким, каким был прежде?» — спрашивает святой.

«Мое время исполнилось», — отвечает Гонафа и умирает.

Стража возвращается в город. Вся Антиохия в волнении. Все требуют, чтобы Гонафа был немедленно доставлен.

Солнце заходит, святой простирает руки и говорит: «Тот, кто привел его сюда, взял его отсюда. Он так силен, что может без труда погрузить в пучину ада все ваше царство со всеми его жителями. Он примирился с этим разбойником и взял его к себе, в свой покой. Успокойтесь и не мешайте мне. Он взял его к себе, потому что так ему надо».

5

Что касается второго рассказа, а именно рассказа о встрече святого со своей матерью, то он написан на такой красивой и проникновенной церковной латыни, которую просто невозможно адекватно перевести. Уже Антоний, ученик Симеона и его первый хронист, называет эту встречу «чудесным таинством» (mirabile mysterium). Другие историографы, тоже повествовавшие об этом событии и сопереживавшие описываемому ими, чувствовали внутреннюю необходимость как–то украсить рассказ: символически заострить внимание на том или ином сопутствующем обстоятельстве, углубить противоположность между двумя персонажами повествования или, наконец, наделяя совершенно новой перспективой диалог матери с сыном и молитву святого, еще сильнее связать эту возвышенную сцену с последней тайной мироздания.

Известно, что отец Симеона Есихий умер от тоски по пропавшему сыну. Узнав, где он находится, его мать Мафана, после столь многих лет тоски и отчаяния снедаемая чувственным родительским желанием обнять своего сына, поспешила к нему, не зная, что он теперь почти не пребывает в плоти.

Она пришла, но ее не пустили к столпу, потому что женщинам не дозволялось подходить близко. Тогда она, стеная, преклонила колени и тут услышала сверху голос своего сына. Она не могла его видеть, но сомнений не было: это его голос.

«Не думай, мать, что я здесь, но если Господу будет угодно, мы увидимся… Увидимся во Христе, который есть близость и ясность… В вечном покое, в иное время…»

Однако мать, исполненная родительской любви, не понимает этих слов. Она стучит в каменную стену, но все напрасно. Она просит во имя Иисуса, чтобы он пустил ее к себе, напоминает, что его отец умер от тоски по нему. Она тоже хочет умереть, но прежде хочет увидеть того, кого носила под сердцем. Ведь он так близко. Но до нее снова доносится голос, полный страдания: «Успокойся, потерпи немного, и я увижу тебя».

Наконец, истомленная, она засыпает. Три дня и три ночи слышна ее стонущая мольба. Она умирает. Он просит, чтобы умершую положили перед столпом, простирает руки и молится: «Господи Боже всяческих добродетелей, Ты возвышаешься над херувимами и потрясаешь бездны. Ты знал Адама еще до рождения его. Ты смиряешь львов, окружаешь пламенем Моисея, изливаешь звезды на Авраама, покоишь Иакова на ангельских крылах. Прими ее душу в твои мирные селения. Даруй ей покой.

Тело умершей женщины начинает шевелиться. Она встает. Ее лицо освящено радостью и надеждой, как будто она уже видит своего любимого сына, обнимает его своим взором, внимает его голосу. Затем она падает. Ее погребают прямо перед столпом.

6

Покой, которым преисполнен святой, подобен водовороту, который втягивает в себя все, что приводится в движение его духовным томлением. Его молитва являет собой полноту самой бездны. Она может как умертвлять, так и возрождать, когда водоворот, втягивающий в себя всю воду и поглощающий ее, оборачивается мощным приливом.

Когда это происходит, бесплодная царица получает наследника, которого сумела вымолить у Бога; из благословленного святым подножья горы начинает бить фонтан, и вся земля, которая уже давно жаждала и алкала, изнывая от жары, получает долгожданную воду. Тайна великой и малой природы перерастает в тайну Святого Духа, которого тело давно уже не может уловить и постичь. Призывающий его становится причастным ему.

Толпа паломников, направляющихся к столпу, встречает на своем пути дикую косулю. «Во имя святого Симеона — остановись!» — громко кричат они. Косуля останавливается. Развеселая компания убивает ее и устраивает пир. Шкуру бросают неподалеку, но, повеселившись, вдруг замечают, что онемели. Дрожа от страха, они бегут к Симеону, без утайки рассказывают о том, что совершили, и начинают читать неутешную покаянную молитву.

Святой благословляет их, и к ним возвращается речь. Озадаченные они торопливо хвалят Бога, а потом, примолкнув, торопятся домой.

7

Легенда об очарованной лани, о заколдованной косуле, которую мы рассказали, в какой–то мере касается и образа той великой женщины, которая приблизительно в то же время, что и Симеон, достигла своей славы. Речь идет о Женевьеве Парижской, память которой Церковь празднует третьего января, то есть за два дня до празднования памяти Симеона.[285]Это не случайно.

Говорят, что Симеон мистическим образом общался с нею. Читая житие этой великой предшественницы Жанны Д'Арк, мы узнаем, что о ее святости Симеон упоминал в своих проповедях и через купцов передавал ей поклон. Комментаторы сообщают, что Женевьева тоже мистическим образом знала о существовании Симеона, хотя никогда не встречалась с ним физически; о его существовании и духовном подвиге она узнала из явленного ей божественного откровения.

Надо сказать, что это херувимское чудо (а именно так и можно назвать такое явление) не является единственным. В этой связи агиографы упоминают и другие имена. Фома Кемпийский, например, сообщает о голландской святой Литвине, которая, находясь в состоянии экстаза, общалась со многими духовными людьми, в частности с Герхардом. Кроме того, Иосиф Геррес, благочестивый садовничий «мистической Розы» в Германии, пытается объяснить феномен такого пересечения душ, когда говорит о той же Литвине: «Ее тело было таким нежным, что когда кто–нибудь нечистый каким–то образом касался его, в месте соприкосновения оставалось черное пятно, не сходившее несколько дней. Духовные же нити, связывавшие ее с горним миром, были такими тонкими, что как только малейшая погрешность отягощала ее совесть или общение с людьми вносило малую долю дисгармонии, всякое успокоение тотчас исчезало».[286]

Однако между Симеоном и Женевьевой существует и другая связь. Когда своими молитвами она защищает Париж от нашествия гуннов и норманнов и заставляет Аттилу отступить, когда она пробуждает от смертно сна, потому что знает все тайны человеческого сердца, Симеон, тоже молясь, разоружает персов и скифов, грозивших вторгнуться в Римскую империю.[287]

Сегодня мы уже не верим в силу молитвы, но Женевьева и Жанна Д’Арк и по сей день доказывают нам, что тот, кто владеет сердцами, владеет и оружием.

8

Святой Симеон мог всецело погружаться в молитву, и об этом свидетельствует следующий рассказ. Однажды вокруг его столпа собралась огромная толпа, желавшая получить благословение. Выбрали человека, который с возвышенного места громким голосом воззвал к святому: «О Божий слуга, все собравшиеся с нетерпением ждут твоего благословения. Благослови их и отпусти, ибо они уже давно ждут».

Ответа не последовало. Тогда Симеона позвали еще раз, и, как сказано в повествовании, вокруг столпа началось громкое стенание, ибо все решили, что святой умер: собравшиеся начали бить себя в грудь и все громче причитать от такой горестной мысли.

Спустя какое–то время дух Симеона возвратился в свое ветхое жилище, возвратился в тело, и святой сказал собравшимся: «Братья, я видел, как огромный корабль тонул в море, попав в бурю. На нем было две сотни человек, и все громко взывали ко мне о помощи. Я воочию видел их перед собой и, простирая руки в сторону моря, просил Бога о милосердии и как мог послужил им».

Собравшиеся начали славословить Бога, а Симеон, благословив всех, отпустил их.