1

Иоанн Лествичник подобен тем звездам, которые крайне редко появляются на духовном небосводе, озаряют его своим светом и затем исчезают. Подобно комете, появление которой предвещает начало войны, он — как звезда, сопутствующая великим потрясениям.

Первое латинское издание «Лествицы» появилось в 1295 г. и было осуществлено францисканским монахом Ангелусом, основавшим братство Монте Кларо. Говорят, что подобно святому Ефрему он овладел греческим языком по наитию. Кроме «Лествицы» он перевел одну гомилию святого Макария и небольшой труд святого Иоанна Златоуста.

Однако уже второй переводчик, Амвросий (1480 г.), при всем своем почтении к святости настоятеля монастыря Монте Кларо счел необходимым сказать, что этот настоятель не очень хорошо знал греческий язык и что его перевод получился «деревенским» и даже вымученным. Он заявил, что этот настоятель вопреки своему «ангельскому» имени слишком человеческими очами прочитал греческий текст. Можно быть святым и тем не менее оставаться посредственным ученым и неуклюжим переводчиком. Но кто знает, сколько усилий пришлось потратить упомянутому настоятелю, чтобы явить миру труд в ту пору уже, наверное, совсем позабытого духовного учителя и вновь вдохнуть в него жизнь, предоставив его для чтения хотя бы своей монастырской братии! Воздадим же ему за это любовью и поклоном, хотя бы ради его имени.

Что касается издания иезуита Матфея Радера, которое находится сейчас в моем распоряжении, то в нем даются специальные отсылки на кодексы и папирусы целого ряда европейских библиотек и не только воспроизводится изящный греческий текст, но и присовокупляется соответствующий латинский перевод.

В роскошном фолианте, листы которого потрескивают, как парус фрегата, оба текста представлены параллельно, и остается только пожелать, чтобы когда–нибудь на свет появился их хороший немецкий перевод. В одних только схолиях к Василию Великому, Петру Хрисологу, Ефрему, Григорию Нисскому, Sancta Syncletica и многим другим содержится целый кладезь аскетической мудрости. О самой «лествице» Радер не без основания говорит, что он «остался ребенком, который и не пытался по ней подняться».

2

А теперь перейдем к самой книге. Не только богословы, но и философы некогда знали о том, что без аскезы жизнь утрачивает свое истинное значение. Иметь дух — значит сохранять определенное отстояние от повседневной жизни, и аскеза учит законам такого отстояния.

Платон, великое солнце Востока, напоминает о том, что всякое дело надобно начинать с обращения к Богу, особенно если речь идет о вещах божественных. В своей «Жизни Пифагора» Ямвлих говорит о том, что мудрые мужи имели обыкновение взывать к Богу перед всяким философским изысканием, и это особенно уместно, когда касаешься философии, названной по имени божественного Пифагора. Для неоплатоников, например для Прокла, философия и аскеза тождественны друг другу. Однако прообразом аскетической философии являются терапевты или монахи, которые, по словам Исидора Пелусиотского, «пребывают в покое Господнего любомудрия».

Что это означает? Только то, что все они знали, какую опасность скрывает материя, и внушения, исходящие от тела, воспринимали как призрачные пути, ведущие в ничто. Призывая верховные имена, совершая приготовления, о которых мы давным–давно позабыли и в которых больше не чувствуем необходимости, они предавались самому ответственному из всех служений — служению знака. Πράξις σύν θεω являлась искусством письма, богоделанием, которое, независимо от способностей автора, непрестанно свидетельствовало о чистоте его начинания и необходимости его осуществления.

3

Вот в такую эпоху и появились «Духовные скрижали» — собрание законов, без которых, согласно тогдашнему пониманию, вообще было невозможно разглядеть искренние и возвышенные мысли.

У Иоанна Лествичника это соображение проявляется с такой силой, что по нему еще можно судить о самом древнем врачующем методе: экзорцизме.[15]Для Иоанна аскеза — это не просто предпосылка появления чистых мыслей, но и залог духовного здоровья. Здоровье же характерно для истинной, райской природы человека, к обретению которой все стремятся. Духовное здоровье — это отвержение всяческих препятствий на этом пути и освобождение от всяких тягот, гнетущих душу. Вершина духовного здоровья — бессмертие. Человек тленен не по своей природе, а в силу воздействия порочных привычек, он лжет не по своему естеству, а в силу постигшего его извращения его природы. Жизнь с Богом возносит в рай, жизнь без него влечет к смерти.

Согласно Иоаннову небесному врачеванию, Ева страдает в результате утраты рая, а не потому, что ее сын — Каин. Проводя свой анализ, Иоанн устраняет страстные стремления, а не идеи. Он хочет, чтобы открываемые им законы стали своего рода рецептами, помогающими вновь вернуться в духовное юношество, чтобы они стали источником вечной молодости. Его рай — это сад, в котором текут четыре реки: свобода, кротость, покой и невинность.

Все потаенные страдания возникают в результате отклонения от истинного пути. Если силы духа, сердца и души, дарованные человеку в той мере, в какой это было угодно Богу, не получают должного развития, весь строй человека начинает разрушаться под воздействием разъедающей его болезни. Поэтому блажен инок, коему внезапный жар отверзает высшие пространства: он свободен от болезни духа и вкушает высшую благодать. Ведь за всяким заболеванием духа или души, откуда бы оно не проистекало — от отчаяния, недоверия или мечтания — кроется «порок», действенно не желающий признавать греха.

Поэтому с таким непризнанием Иоанн борется, как с чумой, и с восприятием жизни как некоей тяготы сражается как с ересью. Для него все наши понятия о реальности и естественности — извращение. Тело, преисполненное себялюбивых помыслов, — это нарыв души, а наше «я» — бесовский обман.