1

«Вот и мы, — начинает Иоанн описание предпоследней, двадцать девятой ступени, — пребывающие в глубочайшем рве неведения и во тьме страстей, и в смертной сени нашего тела по дерзости своей начинаем рассуждать о небе». Глава, в которой он об этом говорит, озаглавлена так: «О земном небе или о богоподражательном бесстрастии и совершенстве». Покой или бесстрастие души Иоанн называет словом απάθεια, апатия, и характеризует ее как «сердечное небо ума, которое все коварство бесов считает за детские игрушки». «Некоторые, — продолжает он, — говорят, что бесстрастие есть воскресение души прежде воскресения тела, а другие, что оно есть совершенное познание Бога, какое мы можем иметь после ангелов… Это совершенное совершенных несовершаемое совершенство, как сказал мне некто, вкусивший его, так освящает ум и исхищает его от вещественного, что часто, впрочем, по достижении сего небесного пристанища, от жизни в теле восхищением на небо возносит к видению».

Бесстрастием обладает тот, что «вкусил божественного». Бесстрастием обладал великий египетский подвижник Антоний, переставший страшиться Бога, бесстрастие имел тот, кто даже молился, чтобы страсти опять возвратились к нему. Бесстрастием обладает та душа, «которая приобрела такой же навык в добродетелях, какой страстные имеют в страстях». Высшему бесстрастию уже ничто не угрожает и не может угрожать. Подобно тому как при максимальной степени сладострастия человек возбуждается даже при виде животных и неодушевленных предметов, в полноте духовного бесстрастия он тоже испытывает нечто подобное. В первом случае совершается разрушение, во втором — животворение, в первом царствует дьявол, во втором — Бог.

Помню, в одной древней книге по аскезе мне попался на глаза эстамп, наглядно изображавший бесстрастие. Это был голый монах с эрегированным членом, на конце которого Святой Дух в виде голубя вонзал когти.[20]Залитое слезами лицо монаха, упавшего на колени и в упоении простиравшего руки назад, было обращено к небесам.

Таково бесстрастие, таким оно было и для патриарха всяческой аскезы св. Иосифа. Легенда гласит, что, подобно всем прочим юношам, ухаживавшим за Марией, он появился в храме с посохом. Когда Параклет в виде голубя сел на его посох, священники решили, что Деву можно без опасения выдать за него.[21]

Речь идет о таком целомудрии, которое предполагает последнюю степень бедности, предполагает сверхъестественное самоотречение. Тело и душа полностью отчуждаются друг от друга, а Дух осуществляет это разделение. Отныне не существует никакого смятения, потому что связь разрывается.

2

Идеал бесстрастия, как его представляли аскеты, и тем более слово «апатия» давали повод к самым разным недоразумениям, и потому в данном случае уместно подробнее рассмотреть это переживание.[22]

Иоанн трижды подробно говорит о «спокойствии души», прежде чем перейти к описанию тридцатой ступени и сказать, что истинного ученика богословом делает чистота. Описывая восьмую ступень, в которой он говорит о кротости, Иоанн упоминает о «радостном бесстрастии», которому предсказывает победу над гневом, который является для него сводом всяческой смуты.

О «священном безмолвии души и тела» говорится в описании двадцать седьмой ступени. Мы могли бы сказать, что в данном случае речь идет о мудрости анахоретов. О безмолвии тела Иоанн говорит как о «благочинии и благоустройстве нравов и чувств телесных», а о безмолвии души — как о «благочинии помыслов и неокрадываемой мысли». Соединение того и другого ведет к самому священному уединению, которое есть не что иное, как разрыв всяких связей и расторжение всяческих уз, «отвержение мыслей и отречение от всяческих, даже оправданных человеческих забот». Такое уединение есть безмолвное ведение о ничто, есть переживание того божественного воздействия, которое можно назвать действенностью самой глубины. Преуспевший в уединении деятелен даже тогда, когда он не трудится или спит, и такой сон характеризует не только внешнее, но и внутреннее состояние бесстрастия. Такой сон есть охраняющее и исцеляющее чувственное бесстрастие, в котором сам Творец совершает свои духовные действия или дает забыть о них. Пребывающий в таком состоянии души может сказать: Ego dormio, sed cor meum vigilat.[23]

В описании следующей, двадцать восьмой ступени, Иоанн говорит о «пребывании тела и души в молитве» и, таким образом, показывает, в чем заключается «труд» монахов: в молитвенном восстановлении разрозненных сил, в священном новоупорядочении и вознесении к Богу внутреннего бытия. Согласно строгому аскетическому учению, такое духовное преображение возможно только после постепенного внутреннего умирания, после глубинного постижения телесных борений, после достижения совершенной преданности Богу. Только после этого в душе совершается чудо, и высшая преображающая сила, сам Бог, овладевает человеком. Начинает сиять небесный свет, рассеивающий всякое земное стенание.

3

Непонятно, почему описанное состояние порой воспринимается как сфера некой пассивности, бездеятельности. На самом деле оно предполагает самую возвышенную и утонченную деятельность, раскрытие божественного. Удивительно, что духовное очищение, предшествующее достижению такого запредельного состояния, называют умервщлением, тогда как на самом деле речь идет о духовном воскресении, закладывающем основы подлинно самой сокровенной жизни. Умервщление помыслов есть рождение заново, и поэтому смерть должна порождать ликование, но мы запутываемся в наших понятиях и страдаем от страха смерти. Строгость монастырского правила, за которую упрекали насельников Синайского монастыря, так и свидетельствовала об их неудержимой воле к жизни, о жажде вечности.

Нет, аскет — это не труп, и его чувства не «угасли». Тот, кто и во сне не забывает о божественном законе, кто сделал так, чтобы все образы и формы были проникнуты этой мыслью, не может быть мертвым. Он не мертв, но исполнен жизни более других, он самый живой среди людей. Нельзя говорит и о том, что он только укрощает свои чувства, только, так сказать, «дрессирует» их, подавляет и усыпляет. Они, напротив, становятся свободными, острыми, чистыми, отрешенными от всего суетного и сосредоточенными на достижении поставленной цели, а именно на Едином, которое нетленно, которое превосходит всякую тьму и питает все живое. Они сосредоточены на единственно необходимом, на кротком и неукротимом — на Боге.

Тот, кто постигает небо во всей ясности освящения, не может быть мракобесом и воплощением уныния. Он — плоть от нашей плоти, человек, который живет среди нас. Его глаза выдают недостатки, которые свойственны нам, он совершает борение, которое совершаем мы.

4

Свою книгу Иоанн завершает описанием «союза трех добродетелей, то есть веры, надежды и любви». Он восходит на последнюю ступень лестницы и погружается в безмолвие. Эта последняя ступень, венчающая все предыдущие, как бы упраздняет их.

«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, — пишет апостол Павел, — любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (1 Кор. 13, 4—7). Разве такая любовь — не высшая радость, лишенная страсти? Разве она — не буря без опасности, не золото без шлака? Разве она — не океан без дна и грязи? Разве она — не бесстрастие и безмолвие души, не самая таинственная ясность и явь всей жизни? И разве она не предполагает восторга и упоения, необходимых для того, чтобы смог раскрыться ее закон, ее сети, уловляющие всякого обиженного и униженного?

На небесной лестнице человек постигает ангелов. Пребывая в безмолвии и бесстрастии души, он постигает любовь. Любовь же — это океан смирения и кротости, «отложение всякого противного помышления». Любовь с бесстрастием сливаются в единое естество, единое делание, единое совершение. Deus est caritas, Бог есть милосердная, сострадательная любовь. «Любовь есть Бог, а кто хочет определить словом, что есть Бог, тот, слепотствуя умом, покушается измерить песок в бездне морской». Начинающий говорить о Боге, непременно начинает и действовать во славу Божию, потому что его влечет духовная ненасытность.

Перед такой любовью спадает всякая ноша, она пронизывает жарким небесным томлением расстроенные силы и способности, побеждает и связывает. Она — замысел и очищение, просьба и утешение, вера, надежда и рай одновременно, ангельская колесница, влекущая в вечность. «Истинно любящий всегда воображает лицо любимого и с услаждением объемлет образ его в душе своей. Вожделение это не дает ему покоя даже и во сне, но и тогда сердце его беседует с возлюбленным».