1

Довольно рано жизнь Симеона Столпника стали воспринимать как знамение божественного всемогущества.[289]От самых последних глубин до самых возвышенных высот постиг он духовное пространство молитвы. Его нога истлевала, но голова касалась звезд. Ее окружали четыре херувима.

Могущество, данное этому мужу, было столь велико, что его ученик Антоний стремился не столько рассказать, сколько умолчать о нем. Освободившись от земного тела, в котором он пребывал, дух Симеона вскоре достиг того, кто смиряет всякую тревогу и волнение, и Симеон утверждается в пламенеющем покое, подобный тому суровому ангелу, который охраняет тайну жизни и умервщляет всякого, кто подойдет к нему слишком близко. Его рука возносится над лучезарным венцом, рассекающим облака, и снова тяжело опускается на скрижали закона.[290]

Мы разучились улавливать сокровенную сторону жизни. Мы уже не в состоянии переживать нечто необычное во всей его полноте и всем его смирении и верить, что в те героические времена все было именно так, как о том повествуется в житиях. Порой, сталкиваясь с необычным, мы, в отличие от Антония, стремимся во всеуслышание рассказывать о нем, но не скрывать. Антоний, который собирал падающих со столпа червей, ничего не говорит о всемогуществе. Колесницу, которая приблизилась к святому, он называет просто «херувимской», а учение Симеона — «ангельским учением». Но несмотря на такую скупость и сдержанность его хорошо понимали.

Мы знаем, что херувимы — это ангелы божественной мудрости и божественного всеприсутствия, тогда как серафимы суть ангелы пламенеющей любви. Когда Симеон в одной из своих молитв, о которой нам сообщает Антоний, обращался к водителю херувимов, в катехизаторских школах и монастырях того времени понимали, что между ним и Первым Лицом Троицы, то есть Богом–Отцом, существует особая связь, которой можно посвятить все свое созерцание.

2

Однако как знамение всемогущества Симеона могли воспринимать и в другом, особом смысле. Завеса храма разодралась надвое, пророчество исполнилось. Когда Христос говорит о том, что он пришел исполнить закон и предсказания пророков, когда призывает стать совершенными, как совершенен небесный Отец, смысл сказанного больше не может относиться к синагоге. Однако гора, на которой пребывает столпник, может символизировать не столько Голгофу, сколько Синай, а херувимовы знамения вокруг столпа могут относиться не столько к Сыну и Святому Духу, сколько к Отцу.

Не получается ли так, что пастух, остающийся одинаково загадочным как во мраке ночи, так и в свете дня, тот пастух, который несет божественное свидетельство, — не получается ли так, что он одновременно являет и небесную весть? Не получается ли так, что его голос, несущийся над народами, одновременно звучит как страшное предостережение? Не означает ли тот пророческий язык, в котором можно расслышать знамения от времен Авраама до Иова, от Иакова до Даниила, не означает ли сам столп, на котором, как во времена Соломона, еще тяготеет бремя всех Израилевых колен, — не означает ли все это тления и отрешения избранного народа Божия, продавшего Мессию?

3

Новый верный, вновь изведавший нищету, Симеон, мучимый глубинным отчаянием, искал те судьбоносные знаки, которые после смерти Иисуса отделили евреев от христиан как проклятие от благословения и в тоже время неразрывно связали их между собой. Преисполненный духа пророка Иезекииля, он погружается в чтение Писания, мнимые противоречия которого напоминают ему игру красок на завесе, покрывающей скинию, которая всегда остается неизменной. Созерцая пылающие образы, он стремится узнать, почему евреи в одно и то же время предстают как народ, превознесенный выше всякого прочего, и как раса, ввергнутая в проклятие тления.

Памятуя о том, что Иисус навсегда остается евреем, но в то же время предстает как вочеловечившееся Божье указание, Симеон проводит различие между евреями как народом, из которого вышли богодухновенные пророки и провидцы, и теми же евреями, которые, закоснев и впав в окончательное ослепление, чернят слово своего же Бога, распиная бедность. Не соглашаясь с антисемитами, он в противовес им ссылается на слова Христа, сказавшего: «Salus ex Judaeis».[291]В этой же связи он вспоминает и другие слова Христа, сказанные им на кресте, вспоминает его молитву, молитву Бога, которая не могла остаться не услышанной: «Отче! Прости им, ибо не знают, что делают» (Лк. 23, 34).[292]С другой стороны, Церкви он напоминает ее старую литургическую молитву, которую читают в ночь на Страстную пятницу и в которой содержится призыв к Иерусалиму: призыв вернуться к своему Господу, к своему Богу, который удручен происходящим и оплакивает заблудший народ.

Рассуждая таким образом, Симеон стоит у истоков того конфликта, который в полную меру заявит о себе в раннем и позднем Средневековье и в котором скорбь о страдающем и распятом Иисусе превосходила меру всякой прочей скорби и потому приводила к резне и погромам. Церковь правильно говорит: «Если найдут кого, что он украл кого–нибудь из братьев своих, из сынов Израилевых, и поработил его, и продал его, то такого вора должно предать смерти» (Втор. 24, 7). Но в ответ все потомство Иакова могло бы ответить так: «Если вы сравниваете нас с Каином, потому что мы непостоянны и всегда куда–то влечемся на этой земле, вспомните о том, что Господь запечатлел на этом убийце знамение, дабы всякий, кто встретит его, не убивал его (Быт. 4, 15) — вспомните об этом, и тогда вы увидите, как смешны все ваши смертельные угрозы».[293]

Но вдруг, задается вопросом экзегет, вдруг это мистическое знамение, запечатленное на лбу Каина, есть не что иное, как крестное знамение? Что если сам Израиль есть тот самый крест, на котором висит Сын Божий? Что если страдания повешенного Бога, преисполненного бедности и нужды, смогут прекратиться только в тот день вечности, когда род Израилев поворотится в сторону Голгофы, дабы снять своего Мессию с креста? Когда иудейство проникнется жалостью о своем Искупителе, тогда, быть может, и наступит третье Царство — Царство Святого Духа?

4

Ранее я уже указывал на то, как Симеон свидетельствовал о божественной природе страдающего Сына Человеческого, через него узнавая о величии Бога–Отца и его всемогуществе. Однако кроме этого он стремится к тому, чтобы показать всю ложность пути, по которому движется все «иудейство», отвергая вочеловечения Бога и ожидая знаков всемогущества только как чего–то абстрактного, воспринимаемого лишь разумом.

В этой связи надо упомянуть о двух важных эпизодах из жизни Симеона. Однажды евреям путем разных происков удалось купить у императора Феодосия право на восстановление в Антиохии синагоги. Что происходит? Симеон, страж благочестия, столь ярко показывает земному владыке его ошибку, так явственно раскрывает перед ним порочность его решения, что тот не только отменяет сделанные распоряжения и изгоняет претора, но и собственноручно пишет Симеону послание, в котором умоляет, чтобы святой способствовал укреплению мира в Церкви и процветанию его царства.

Второй случай касается Даниила, который тоже был столпником. Его память Церковь празднует одиннадцатого декабря. Однажды Даниил решил совершить паломничество в Иерусалим ко святым местам. Во время этого путешествия перед ним во плоти предстал Симеон, которого он посетил раньше, чтобы получить благословение на поездку. Представ перед ним, Симеон сказал ему, чтобы он не ехал в Иерусалим, а отправлялся в Византию. Почему? Потому что в Иерусалиме ему нечего делать.

Так оно и оказалось на самом деле, потому что Елена, мать императора Константина, уже давно выкопала зарытый в землю крест, на котором был распят Спаситель. Гвозди она отправила в Константинополь, само распятие было разделено на несколько частей (чтобы спасти его от возможного пожара и оградить от рук неверующих), и эти части были разосланы в Византию, Рим и Париж. Таким образом, утратив это сокровище, Иерусалим утратил и свою глубину.

5

«Я есмь путь, и истина, и жизнь, — сказано в Евангелии от Иоанна. — Никто не приходит к Отцу, как только чрез Меня… Когда же придет Утешитель, Которого Я пошлю вам от Отца, Дух истины, Который от Отца исходит, Он будет свидетельствовать о Мне». Надо ли удивляться тому, что Симеона, ставшего знамением всемогущества, наделяют атрибутами почти что самого Христа? Исполняя ветхозаветные прообразы и пророчества, он как бы указует на самого Спасителя, благодаря которому он это и совершает. Следуя Евангелию, он отправляется в град Давида, то есть погружается в псалмы. Он исполняет написанное в них и теперь утверждается на вершине Давидой башни, башни из слоновой кости, башни боли и слез, имя которой «Мария», «всемогущая заступница», как сказал о ней Бернард Клервосский.

Разве встреча Симеона со своей матерью Мафаной не напоминает нам о Stabat Mater, разве она не напоминает нам о Скорбящей Матери? Когда Симеон умирает, во всех местах, которые он посетил во время своей жизни, совершаются чудеса. Птицы плачут, леса скорбят, солнце изливает печальный и скорбный свет. Когда, еще будучи живым, Симеон показал свои раны и шрамы одному дьякону из Равенны, который, подобно неверующему Фоме, не поверил аскетическим подвигам столпника, этот дьякон воскликнул: «Скажи мне, человек ли ты, или тебе ведома какая–то другая природа?»

6

Нет, Симеон не знал ни о какой другой природе, но, постигнув всю бездну страдания и муки, он знал о третьем Царстве, знал об Утешителе, о Святом Духе, вестниками которого являются ангелы.[294]

Об этом говорят все авторы житий Симеона. «Верни его нам, он избран ангелами!» — кричит толпа, в сновидении, которое увидел настоятель монастыря Тимофей. «Я видел его посреди ангелов, неусыпно взирающих на него», — в смятении сказал настоятель монахам, когда проснулся. «Где теперь я смогу послушать твои ангельские наставления?» — жаловался ученик Симеона Антоний, обнаружив на столпе застывшее тело своего учителя, который и мертвым продолжал стоять.[295]

Когда тело столпника с величайшими почестями, в присутствии шести тысяч римских пехотинцев, застывших в почетном карауле, снимают со столпа, перед людьми появляется ангел. Он разговаривает с семью старцами, окружившими мертвеца. Кто эти семеро? Когда, завернув мертвое тело в погребальные пелены, приступают к захоронению, ангел с золотым посохом в руке стоит перед его могилой до окончания погребения.[296]

Славя «непреложность бессмертного духа в смертном теле Симеона», Метафраст в завершение говорит: «Он жил жизнью ангела». Однако еще яснее, хотя и с большей сокровенностью выражения, тайну Симеона постигает и раскрывает другой его биограф, а именно Антоний, завершивший свой рассказ о столпнике традиционной формулой: «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, коему всякая слава, честь и поклонение, с вечным Отцом и Пресвятым, Преблаженным и Животворящим Духом да будет со всеми нами ныне и присно и во веки веков. Аминь».

7

Но разве Параклет, разве Утешитель, названный «пресвятым» и «животворящим», не ведает, будучи Утешителем, о всей глубине страдания и скорби? Кто дерзнет вместо «пресвятого и животворящего Духа» говорить о какой–то отвлеченной «животворящей доброте»? Разве нельзя предположить, что в жизни Симеона Столпника отразились, по крайней мере, три вида ангелов из тех девяти, о которых Дионисий говорит в своей «Небесной иерархии»? И что означает лестница, ведущая на вершину его столпа?[297]

Быть может, пример Симеона, явившегося воплощением всей полноты скорби, всей полноты раскаяния и отречения, воскрешает в человеке память о Царстве Святого Духа? Быть может, это третье Царство, исходящее от Сына, затрагивает и Каина, на челе которого Бог в свое время сделал знамение? Быть может, Параклет столь необорим, что самый закоренелый убийца Сына, отмеченный Отцом, в конце концов испытает потрясение и отыщет путь на Голгофу? Может быть, этот человек на столпе являет свою Голгофу и, оставаясь почти неприкасаемым и преисполненным боли и страдания, всех влечет к себе?

8

Я хотел бы завершить свое повествование рассказом о самом неясном и, быть может, самом ярком событии из жизни этого святого. В его житии рассказывается о том, как он исцелил змею.[298]«Однажды у змеи образовался огромный нарыв, и ее горестное шипение раздавалось далеко вокруг», — говорится в житии. Змей, живший с ней вместе, пополз к столпу Симеона в надежде на какую–то помощь.

Когда толпа людей, окружавшая столп, увидела этого огромного змея, все в ужасе стали разбегаться, но Симеон успокоил людей, сказав: «Не страшитесь, братья. Этот змей приполз за помощью». Ему же сказал: «Возьми горсть земли, отнеси ее своей спутнице, посыпь этой землей на нее, а потом подуй на землю, и немощь тотчас оставит ее».

Змей сделал так, как ему было велено. Со страхом и любопытством люди пошли вслед за змеем и скоро увидели змею со страшным нарывом. Змей посыпал на нее освященной землей, потом дохнул на нее, и нарыв исчез.

9

Сегодня такое чудо вызвало бы изумление. Сегодня не найдется такой змеи, которая отважилась бы на опасную просьбу, раздобыла бы спасительную мазь и принесла ее другой змее, ее ожидающей.

Но давайте задумаемся: чем была змея для людей, живших во времена Симеона? Для египтян она была символом мирового духа и самого творца мира. В греческих оракулах змея символизировала ту мудрость, которой было ведомо все настоящее и будущее. Для римлян змея была символом свода медицинских знаний, а ранние христиане усматривали в ней знак сладострастия и орудие бесов, воплощение того искушения, которое заставило пасть Еву, и, наконец, язык самого сатаны, клевета которого привела к утрате рая.

Почему Симеон не поражает змея в голову, как об этом говорится в Писании? Почему он благосклонно принимает ее и тотчас исцеляет? Что значит это исцеление змеи? Не является ли это знаком троекратного всемогущества? Не является ли это благой и радостной вестью для иудейства и христианства? Быть может, силой покаяния Симеон достиг последних глубин тайны первородного греха? Может быть, близится время прощения и высшего примирения, когда святые Божии, объединенные Духом, начнут царствовать над миром и живой человеческой плотью? Быть может, тогда сострадание, влекущее одну змею к другой, а также устремленность к святому, в конечном счете приведут к тому, что и дьявол отыщет доброе? Может быть, тогда само всемогущество исполнится кротости и умерит свой гнев? Как бы там ни было, но церковь, в которой погребли великого пастыря, называется церковью Единого Покаяния (Concordia Poenitentiae).