1

Шестую и седьмую ступени я пропускаю. Здесь говорится о «смертном памятовании и размышлении над смертью», а также о «печали, которая рождает радость», о «радостотворном плаче». Обе ступени — результат главного переживания монаха: сокрушения своенравия. Обе предполагают состояние внутренней покорности и смирения, покаяния.

Мысль о смерти Иоанн называет «повседневным хлебом». Да и что может быть естественней, если все приговорены к смерти? Как возвышенно звучит здесь молитва Господня! Какое постижение природы смерти! И какое жадное стремление к тому, чтобы все, наконец, разрешилось! Если самая мрачная из всех женщин, Sancta Syncletica, по этому поводу отмечает, что «смерть есть отъединение от Бога», то приводимые здесь размышления над смертью рождают неземное горестное сетование, неземное сострадание и пророчествование.

В этой главе Иоанн сильнее прежнего спорит с Оригеном, учившим об искуплении дьявола и о бесконечном Божьем прощении. Быть может, Ориген страшился смерти? «Страх смерти — от непослушания», Иоанн не щадит Оригена, называя его «псом из преисподней». Быть может, это слишком неистовое поношение? Нет, это просто неистовая любовь к человеку, потому что только тот, кто верит в грозного Бога, может обрести Божье милосердие, только тот, кто живой плотью почуял дуновение смерти, больше не согрешает.

После крещения, считает Иоанн, самым могущественным по силе воздействия оказывается слезный дар. Для него слезы — это вхождение в мистическую сущность человека. Он призывает не переставать печаловаться до тех пор, пока печаль не обернется радостью. «Упражняйся в этом до тех пор, пока, вознесенный Христом, не ощутишь в себе скопление слез… пока твоя душа, воспламененная нетленным целомудрием, не озарится духовным светом ярче всякого прочего сияющего огня». Тогда слезы становятся источником всяких добрых помышлений, а разум и умозрение превращаются в увертки, которые мешают истинному сокрушению.

2

Что касается следующих четырех ступеней, а именно с восьмой по одиннадцатую, то они тоже не столько связаны с последующими, сколько с предыдущими, однако теперь мы можем представить единую картину той стратегии, которой придерживается автор. Первые три главы целиком посвящены пребыванию в монастыре. Там готовится удар в самое средоточие вражеской позиции, готовится нападение на человеческое высокомерие. С помощью тяжелых орудий, каковыми являются послушание и покаяние, автор делает брешь в дьявольской твердыне — человеческом себялюбии, а затем ведет бой на улицах и переулках, где отступающий враг еще оказывает яростное сопротивление.

Будучи тонким наблюдателем, Иоанн не может не заметить ту ненависть, которая еще пламенеет в глазах его товарищей по монастырскому житию, не может не подметить ту желчную раздражительность, которую называют жаждой мести, то злопамятство, которое не может забыть о поражении. Всюду, где есть военные казармы или монастыри, можно столкнуться с тем скрытым негодованием, которое проявляется в дурном настроении, чувстве уязвленного самолюбия или злорадстве. Однако это не прирожденная склонность человека: в монастырях такой настрой возникает в результате половинчатого смирения и покорности, а в казармах — в результате злоупотребления силой. Он уничтожает всякое доверие и ставит под сомнение все хорошие качества и способности. Он может подавить всякое истинное почитание.

«Будем же следить за собой с превеликим тщанием», — говорится в книге. Монастырь похож на «гавань, переполненную кораблями, которые легко сталкиваются друг с другом, особенно когда их разъедают тайные черви язвительной раздражительности». Скрытое негодование приводит к взрывам ярости и слепого разрушения, которые лишний раз свидетельствуют о еще не укрощенном диком нраве. Нельзя соединить свет и мрак, Христа и дьявола.

3

Последовательность действий, к которым прибегает святой, осмотрительность, которой он не чурается, лучше всего сравнить со стратегий какого–нибудь полководца. После того как была разрушена цитадель дьявола, а именно своенравие, начинает сказываться та превратность, которая становится заметной только теперь: инстинктивное стремление к извращению, отклонения от природы, которые прежде совершенно не были заметны.

Тут, правда, надо сразу отметить, что у Иоанна понятия природы и заблуждения отличаются от наших понятий. Его природа — это исконный рай, а не какая–то выдуманная нами сказочная первозданность, предполагающая праздную жизнь, и в то же время, когда мы говорим о заблуждении, мы имеем в виду только разум и не более того. Иногда вместо превратности и извращенности он говорит просто о лжи или искажении, однако для него ложью являются самые естественные для нас вещи, а именно те страсти, которые проистекают из нашего стремления хорошо поесть, предаться любовным утехам, — страсти, которые, если использовать язык этого святого, берут начало в лености нашего духа.

Для него такие страсти являются отпадением от истинной сущности человека, предубеждениями физического характера, а также плохими привычками. Он стремится к тому, чтобы «одной любовью изгнать другую», а именно погасить дьявольский огонь с помощью небесного пламени. Поэтому целомудрие он называет «победой природы над природой». Подобно тому как откормленная на убой птица хотя и имеет крылья, но уже не может летать, человек тоже не может воспарить всей своей первозданной сущностью, потому что ее уничижила и отяготила грязная материя этой земли. В этой ситуации возвращение к природе означает возвращение к исконному сверхъестественному состоянию, однако для этого надо безжалостно отсечь от себя все греховное.

Я вкратце пересказал содержание двенадцатой–шестнадцатой ступеней. Ложью является любое состояние, в котором человек начинает противоречить своему божественному происхождению. Поэтому лжет всякий, кто проявляет леность духа (тринадцатая ступень), кто следует своим чувствам и привязанностям, вместо того чтобы деятельно проникать в свою собственную сущность. Лжет всякий, кто потворствует своему желудку (четырнадцатая ступень) и покоряется блудным помыслам (пятнадцатая ступень). Сама материя, стремление усладить себя явствами, потворство собственному чревоугодию есть обман. Достаточно было одного яблока, чтобы Адам начал лгать.[18]

4

Сегодня никто не знает, что такое порок, но каждый мнит себя свободным от него, и потому все мы находимся у него в порабощении. Согласно Марку Аскету, «порок» есть все то, «что при повседневных делах и занятиях подавляет дух». В целом такого же мнения придерживается и Иоанн. В понятии материи порок и роковая, тягостная ноша совпадают в своем значении. Четыре богохульных бремени, о которых говорится в освещении двенадцатой — шестнадцатой ступеней (ложь, леность, чревоугодие и блуд), приводят к духовно бесплодной жизни. Там, где они начинают брать верх, человек напрасно ищет дух, потому что его можно отыскать только там, где идет настоящая борьба со своим собственным телом.

Что такое истина и ложь, можно увидеть на примере Симеона Столпника. Истина есть непрестанное пребывание в слезах и благословениях, а ложь — все остальное, которое, правда, имеет свою порочную иерархию. Иоанна прежде всего занимает происхождение лжи, он считает, что именно этот грех Дух наказывает самым жестоким образом.

«Матерь лжи, — говорит Иоанн, — а нередко и ее содержание и сущность есть лицемерие», то есть лицемерная игра идеалами, нежелание увидеть себя в подлинном свете, любовь к околичностям и уловкам. К тому, кто стремится стать выше, стать другим, между молитвами приходят «смешные призраки, совращающие его ко лжи».

Уже само это стремление есть ложь, мятежная леность, которая не хочет знать о себе и признавать свое наличие. Она приводит к оскудению души и влечет к окончательной духовной смерти. Можно даже сказать, что всякая тайная или скрытая слабость, которая не желает признавать себя перед самой собой или кем–то другим, уже способна исказить сердце.

5

Кроме того, полезно содержать под духовным присмотром то достояние современного человека, на которое он меньше всего обращает внимание: желудок. В этом вопросе для Иоанна нет такой тонкости или настоятельности, которые он почел мы неуместными. Нашу гортань он называет «владычицей всех порочных прихотей», а сам желудок — «зодчим всяческих зол и злейшим врагом». Он именует его приспешником сладострастия, за которым как его верные служители следуют «сластолюбие, мечтание, косность и множество дурных помыслов». Он обволакивает тело и наполняет душу непристойными измышлениями. Удивительно, что дух, свободный от всех прочих привязанностей тела, переживает тревогу, которую в него вселяет желудок, и претерпевает насылаемое им помрачение.

Поэтому в аскетической практике следования Христу первейшее внимание уделяется желудку («все через него»), которого называют «самим Люцифером». Только тот, кто имеет дарования Святого Духа, может здесь высказывать какие–то соображения и давать советы. Тот же, кому неведом этот божественный Утешитель, может даже в аскетическом предостережении от еды находить «возбуждающую аппетит приправу». Существуют целые культуры, в которых такое «предостережение» является лишь стимулом для лучшего пищеварения. Здесь намечается полемика с сентиментальным Евагрием, который хотя и умер много лет назад, но порой дает о себе знать и сегодня.

Евагрий надеялся, что желудок можно укротить довольно строгим воздержанием от еды, вкушением одного только хлеба и питием одной только воды. Он говорил, что если душа желает явств, ей надо дать воды и хлеба. Он считал, что такой подход очень важен, но Иоанн возражает ему: «Если наша душа вожделеет разнообразной пищи, что свойственно животному естеству, тогда для того чтобы одолеть коварство нашего нёба, необходимо неповторимое вкушение».

Разница подходов явно бросается в глаза. Правило, предложенное его противником, Иоанн воспринимает как простое кокетство. Он знает, что непристойные помыслы можно одолеть не диетой, а только духовным борением, знает, что одного беса нельзя изгнать другим, его можно только загнать дальше вовнутрь. Только печалование может победить наше животное начало, только безмолвию готово покориться наше естество. Поэтому проискам наших вкусовых вожделений он противопоставляет труд сердца. В качестве украшения к обеденному столу он предлагает памятования о смерти.

6

Что касается блудных помыслов, то они представляют собой определенное расположение помраченного духа, порабощенного своенравием и своеволием. Там, где сердце преисполнено жизни, темные чувства теряют свою силу, и когда умирает себялюбивая воля, умирает и сластолюбие.

Трудно говорить о целомудрии, не давая повода для невежественного смеха, однако в наше время плоть, которая когда–то была преисполнена лучезарного света, оказалась помраченной, и «Лествица» еще раз дает нам возможность постичь ту сокровенную тайну, которая учит об искупительном рождении из духа непорочной Девы.

«Смерть поселилась в нас, — говорит «Лествица», — и причина нашей погибели, которую мы всегда носим с собой, прежде всего кроется в жаре юности». Речь идет о развращенном, сладострастном теле, о плоти. Григорий Богослов называет тело «порождением темных удовольствий, злобно противостоящих духу свободы и света». Речь идет не о форме вообще, а о смертной форме, противостоящей форме райской, о той тленной, смертной форме, от которой святой стремится освободиться. Речь идет о той тленной сфере нашего существования, о той источающей гниение области, которая или больше не замечается в силу привычки, или всячески приукрашивается. Свое концентрированное выражение она находит в помраченной человеческой сексуальности, которую приводит в движение наше своеволие, но которая упраздняется благодаря самоотречению.

Такое тело Иоанн может воспринимать только как разносящее пагубную чуму. Страсть является для него той «немощью, которая гнездится в теле и которую душа постепенно начинает воспринимать как нечто привычное и, наконец, как добровольный и хорошо знакомый порок». Однако если плоть разлагает душу, то слезная молитва очищает и просветляет ее. Если сластолюбие уводит от образа Божьего в ничто, то целомудрие делает ближе к Богу, и поскольку в других обстоятельствах такую же способность дает и молчание, то у такого врачевателя душ, каким является Иоанн, целомудрие и молчание обретают самую существенную внутреннюю связь. «Побеждающий свою плоть, — пишет он, — побеждает естество и возносится над ним». Побеждающий плоть «восстает из мертвых и предвкушает бессмертие».