1

Прежде чем начать разговор о том райском наставлении, которое предлагает Иоанн, уместно спросить, кем был человек, это наставление начертавший?

В книге, посвященной кардиналу Ришелье, Матфей Радер сообщает о жизнеописании св. Климакуса (Vita S. Climacis), автором которого был монах Раифского монастыря по имени Даниил. Другие подробности из жизни Иоанна сообщает современник упомянутого монаха, тоже монах, но только Синайского монастыря. В своих «Жизнеописаниях»[7]Массини пополняет эти сообщения за счет сведений, почерпнутых из книги, появившейся в 1679 г. в Риме и носившей заголовок «Vite de' Patri dell' Eremo».[8][9]

О, этот слог, которым владели монахи первых веков! Некоторые предложения, принадлежащие перу упомянутого Даниила, захватывают так сильно, что почти забываешь о святом, которому они посвящены, что, впрочем, часто бывает в таких житиях. Язык и стиль, со всею своею силою блещущие, вероятно, не столько в известных речениях, сколько в драгоценных аграфах, заставляют вспомнить о лучших образцах новейшей поэзии, но поистине превосходят их простотой и покоем, который в них дышит.

Когда Параклет направляет жизнь святого, сам Бог начинает говорить его устами, причем никакой язык не может вполне воплотить в человеческом слове Слово Божие. Никогда никакое житие не было написано таким чистым языком, никогда сказанное не обладало столь высоким значением. Думается, было бы неплохо рекомендовать такие жития для прочтения нашим современникам, стремящимся своим пытливым взором приоткрыть завесу времени и вечности, дабы они изумились глубине познаний авторов тех житий.

Описывая жизнь этого святого, Даниил отдает ему должное как художнику. Он называет его «цветением своего времени, преисполненным блаженства», щедрым мужем, «самодержцем небесного Иерусалима». В его глазах он предстает как один из тех избранных, которые после смерти пребывают в небесном граде, согласно словам «велегласного Павла», сказавшего: «Наше же жительство — на небесах» (Флп. 3, 20). Его венец «омыт колодезем слез и украшен благородными каменьями». Он предстает как «прообраз добродетелей и врачеватель потаенных немощей». Его сравнивают с Моисеем, который отличается от него только тем, что не достиг своего земного Иерусалима, тогда как он целиком и полностью вступил в Иерусалим небесный.

«Не могу сказать с достоверной точностью, — начинает Даниил, — в каком достопамятном граде родился и воспитывался сей великий муж до исшествия своего на подвиг брани». Предполагают, что он был родом из Палестины и появился на свет в 525 г. во время правления императора Юстиниана. Уже в детские годы он получил прозвание Схоластика. Кажется, что его неспособность сказать «нет» была дарована ему от рождения самим Богом и не проистекала из его воли.

Когда ему исполнилось шестнадцать лет, он вступил в тот александрийский монастырь, строгую духовную практику которого описывает в четвертой и пятой главах своей «Лествицы».[10]Смышленый и готовый учиться, он попадает под начало отца Мартирия, имя которого приобретает для него поистине символическое значение. В течение девятнадцати лет, вплоть до смерти своего наставника, он смиряет свои познания и размышляет над тем, как гениальность и красоту принести в жертву «первосвященнику Богу», как «сломить рог гордыни» и «яростью послушания умертвить» тщеславие.

«Молчи, безмолвствуй» — таким было лаконичное наставление его учителя, и, внимая ему, он отрясает с себя «пиявиц всепризнания», одолевает тело на одном Синае, а душу — на другом и понуждает себя к уединенному безмолвию. Уже тогда Анастасий Великий, которого Мартирий посетил вместе со своим питомцем Иоанном, сказал такие пророческие слова: «О, авва Мартирий, кто бы подумал, что ты постриг игумена Синайского?». Когда же они посетили Иоанна Савваита, тот омыл питомцу Мартирия ноги, покрыл поцелуями его руки, но ног Мартирия не омыл. «Авве же Мартирию ног не умывал и потом, когда ученик его Стефан спросил, почему он так поступил, отвечал ему: «Поверь мне, чадо, я не знаю, кто этот отрок, но я принял игумена Синайского и умыл ноги игумену».

3

В возрасте двадцати лет (быть может, здесь есть какая–то связь с двадцатой ступенью его собственного аскетического учения, так как последующие девятнадцать лет он провел под началом Мартирия) Иоанн принимает монашеский сан. Вооружившись молитвами своего наставника, облачившись в «собственные доспехи, призванные к тому, чтобы разрушить вражеские бастионы», он уходит в скит. «Во время его пострижения в монахи игумен по имени Стратегий воскликнул: «Наступит день, когда сей Иоанн станет величайшим светочем мира».

В имени упомянутого игумена можно тоже усмотреть некий символ: если простой монах сражается с тяготами века, то анахорет ведет борьбу с напастями самой вечности, сражается с бесами.[11]Описывая двадцать седьмую ступень своей «лествицы», Иоанн так говорит о различии между отшельником и обычным монахом: «одному споспешествует его брат, другому — ангел». Если простые монахи предстают как доблестные мужи скорби, то анахореты суть доблестные мужи, пребывающие на грани отчаяния. Отшельник находится на более высокой ступени духовного борения: он сражается с многочисленными видами бесовского коварства, с потаенными духами зла, которые «подобно неведомым бурям влекут к кораблекрушению».

Даже самые возвышенные догматы таят опасность для анахорета, но его утешает глубокая вера в то, что «если один с помощью бесов может смутить целое стадо, то почему другой не может с помощью ангела вновь все привести к упокоению?»

4

Озаренный факелами божественной любви, Иоанн вступает на поприще отшельнической жизни. Сорок лет проводит он в своей келье в Фоле, в пяти милях от церкви, построенной императором Юстинианом, вполне удаленный от соседствующих с ним отшельников, чтобы не впасть в тщеславие, то самое тщеславие, о котором этот святой однажды скажет, что его куда труднее смирить, чем невоздержанность.

Погруженный в чтение священных строк Писания, он чувствует, как его снедает небесный пламень. Созерцание креста пробуждает в нем небесный жар, он делит свою келью с морским чудовищем, «сей тяжкой и дикой плотью». «Отыщется ли у кого–нибудь должная сила словесная и сокровищница словес, способные описать все те лишения, которые он претерпел? — восклицает автор его жития. — И как рассказать о том, что он, удаленный от всякой жизни, пережил в молчании своего потаенного одиночества?»

Тем не менее в это безмолвие проникает послание Григория Великого. Самый смиренный из всех пап приветствует своего пребывающего в одиночестве сына, как он приветствовал Бенедикта, основавшего Монтекассино: проникновенным голосом архипастыря, который воспринимает возложенную на него тиару как бремя, даже как бедствие для своей собственной души. Он пишет о том, что всякий, кому выпало счастье жить в уединении, должен молиться за тех, на коих пала незавидная доля влачить дни своей жизни в повседневной суете возложенных на них обязанностей.

Мы не знаем, что ответил Иоанн Григорию. Мы знаем, что он молился. Как каменный столп утверждается в самом себе, так Иоанн покоится в своей молитве. Его молитва доходит до Бога и, стало быть, до папы. Что касается небес, то «его молитва, преисполненная стенаний, воздыханий и приносимых обетов, сокрушает звезды». Даниил говорит о том, что «так обычно стенают пронзенные мечом, сожигаемые каленым железом и те, кому пронзают очи». Укрощаемый бесконечной милостью, он возлежит в средоточии чистоты и не хочет, да и не может насытиться. Узы своих страстных желаний он разрешает слезами, а ангел ограждает его от низвержения в пучину уныния, — ангел, который преображает его окружение и каждый день укрепляет его душу новыми чудесами.

5

О том, как протекали сорок лет уединения, почти ничего не известно. Даниил рассказывает только две небольшие истории: одна заставляет думать о том, что Иоанн обладал даром редкостного предвидения, но предпочитал не говорить об этом, а другая — о том, что его молитва исцеляла болезненную одержимость или, как сказали бы мы сегодня, «скрытые комплексы». Этот дар Иоанн решил вернуть небесам, когда увидел, что его подвергают посрамлению. Расскажем обе истории.

Однажды, при содействии старших отцов, ревнительному анахорету по имени Моисей удалось упросить Иоанна, чтобы тот взял его к себе как рекрута небесного воинства. И вот однажды Иоанн поручил своему ученику пойти в указанное им место и раскопать землю под огород. Моисей отправился в путь и, прибыв на место, усердно принялся за работу. Наступил полдень, солнце стало в зенит (а надо сказать, что дело было в июле), и, утомленный жарой, Моисей, отыскав убежище под скалой, заснул.

Однако, как продолжает свое повествование Даниил, Господь, коему не угодно, чтобы те, кто коленопреклоненно воздает ему хвалу, подвергались беде, увидел, какая опасность нависла над Моисеем, и по–своему предостерег о ней, В это время Иоанн в своем сокровенном уединении возносил молитвы и сам немного задремал. Внезапно перед ним предстал некий образ, пробудивший его от сна такими преисполненными упрека словами: «Как можешь ты спать, Иоанн, когда Моисею грозит погибель? » Спешно поднявшись, Иоанн стал творить спасительную молитву во имя своего подопечного.

Наступил вечер, и когда Моисей вернулся, Иоанн спросил его, все ли было хорошо или, быть может, случилось что–либо печальное или неожиданное. «Скала, под которой я устроился немного поспать, внезапно обрушилась и наверняка задавила бы меня, если бы во сне я не увидел, как ты окликаешь меня, не вскочил бы на ноги и не отбежал в сторону».

Повествование продолжает, что Иоанн в смирении своем промолчал и не стал рассказывать ученику, что он сам увидел во сне.[12]

6

А вот вторая история. Некий Исаакий, мучимый сильнейшим блудным помыслом и близкий к отчаянию, спешно направился к своему духовному наставнику и со многими слезными рыданиями поведал ему о своем борении.

Святой был тронут его доверием и сказал: «Давай же вместе искать прибежище в молитве».

Склонившись в глубоком поклоне и преисполнившись подлинного благочестия, они вместе молились, и вскоре исполнилось сказанное псалмопевцем: «Объявил я пути мои, и Ты услышал меня». Нечистый дух был сожжен молниями высокого содружества ученика и наставника, терзаемый блудными помыслами с великим удивлением почувствовал, что немощь оставила его, и вознес хвалу, честь и благодарение Богу, который внял молитве служителя своего Иоанна.[13]

Однако нашлись люди, которые, «будучи снедаемы завистью», стали говорить, что Иоанн — пустослов и хвастун. Поскольку здесь Иоанн ничего не мог поделать, а клеветники тоже всё могли совершать лишь именем Христовым, он на целый год погрузился в такое глубокое безмолвие, что вскоре клеветавшие сами пришли к нему и стали молить о том, чтобы он не запечатывал источник своего учения, ибо его молчание поставило под угрозу всякое благое усилие и исцеление.

Тогда святой, не умевший упорствовать в таких делах, внял их просьбе и стал жить по–старому.

7

Его принуждают стать настоятелем Синайского монастыря, предстоятелем горы Синай, и он не посрамляет надежд тех, кто только что был его судьями, так как именно теперь, несмотря на свое тяжелое служение, он вступает в ту тьму, в которую до него еще никто не вступал, восходит по небесным ступеням ввысь и приемлет из десницы древнего Бога новые скрижали, на которых каждая буква подобна трепещущему сердцу, каждое речение подобно божественному венцу.

О его святости свидетельствуют все, кто следует духу его учения, и первым это делает настоятель соседнего Раифского монастыря. О его святости свидетельствует облаченный в гром и молнии ангел–хранитель самой горы Синай, херувим израильского народа — Моисей. Но как это возможно?

Дело в том, что в тот день, когда его избрали игуменом и в монастыре собрались шестьсот человек гостей, в возникшей сутолоке заметили одного мужа, облаченного в еврейские одежды, который вел себя как хозяин, принимающий приглашенных. Его видели то в трапезной, то в подвалах, то в кельях, где он отдавал соответствующие распоряжения.

Когда гости разошлись и все, кто их обслуживал, наконец, сами сели за стол, зашла речь о том распорядителе, который так усердно всюду поспевал, раздавая свои распоряжения. Однако как его ни искали, желая, чтобы он сам хоть немного отдохнул, его нигде не было.

«Да это был не кто иной, как сам господин наш Моисей, — сказал настоятель Иоанн. И как он решился всем нам прислуживать в своем доме?»

8

После завершения своей книги святой прожил недолго, и перед смертью его снова охватило непреодолимое желание еще раз вкусить любимой им отшельнической жизни. Он, не слишком высоко почитавший человеческую похвалу, но усматривавший более высокую заслугу в том, чтобы не дать бесам повода для того, чтобы они хоть в чем–то его похвалили, уже будучи настоятелем Синайского монастыря устремляется прочь от монастырских «рассеяний» и честолюбивых притязаний ко святому покою, к отшельнической жизни. Одно из его самых прекрасных речений гласит: «Павел никогда не расслышал бы сокровенного божественного слова, если бы не был восхищен в рай, как в уединенный скит». Монастырь превратился для него в мир, и он снова бежит из него. Свою «Лествицу» он уже написал. Пусть другие смотрят, на каких ступенях они находятся.

Незадолго до ухода он ставит на свое место брата Григория, такого же анахорета, наделенного духом пророчества. Вскоре Григорий навещает его в пустыни, когда тот уже лежит на смертном одре. «Иоанн, неужели ты хочешь оставить меня без твоей помощи и содействия? — спрашивает Григорий. — Я молил Господа о том, чтобы Он отозвал меня до тебя. Ибо как я смогу без тебя править этой святой братией? Но теперь я вижу, что ты прежде меня покидаешь эту жизнь».

Иоанн утешает его, говоря, что не пройдет и года как тот последует за ним. Так и происходит. Провидение и послушание чудесным образом как бы протягивают друг другу руки: Иоанн умирает в 605 г. в возрасте восьмидесяти лет, а десять месяцев спустя за ним следует его брат.[14]