1

Говоря о соединении человека с Богом, Дионисий тоже размышляет в контексте некоторых гностических воззрений, и в этом аспекте как в никаком другом его учение представляет собой переход от древности к средневековью, с той, правда, оговоркой, что теперь гносис надо рассматривать в более широком контексте и в литургической смысловой тональности. До этого речь, в основном, шла о гностическом богословии и морали, теперь же необходимо добавить, что удивительный культ, отправлявшийся этими сектами, берет свое начало в древних астрологических религиях, влияние которых не исчезло до сих пор. Отцы Церкви весь еретический гносис выводили из «магических» обрядов, и такой магический гносис ни в коей мере не представлял собой деятельности каких–то второстепенных, маргинальных пророков. Взращенный в огромных храмовых городах, он, напротив, представлял собой особую мудрость богослужения и возвещал о высшем и последнем: искуплении, просвещении, обожении и потустороннем бытии. Чем глубже новейшие исследования касаются этой области, тем яснее становится тот факт, что магия вообще являлась сущностью древней религиозности.

Итак, взаимосвязь между ранним христианством и древнейшим гностицизмом оказывается гораздо более глубокой, чем это представлялось совсем недавно. Не успел Буссэ как следует порадоваться тому, что ему удалось доказать, что магическое искусство восхождения на небеса было известно уже раввинам I в. н. э., а вслед за ними и апостолу Павлу,[118]как через несколько лет Рейтценштейн уже утверждал, что описание вознесения на небо является сюжетом назидательной литературы эпохи эллинизма, в которой эти сюжеты выдумывались и перерабатывались.[119]На древнем Востоке маг являлся истинным жрецом, и именно так его воспринимают Филон и Апулей. Аполлоний Тианский называет его «ανήρ θειος», то есть божественный человек. Однако чудотворение такого мага–философа почти ничем не отличается от чудотворений, воспетых гностиками. Своей неслыханной силой он обязан бессмертным богам, с которыми вступает в доверительные отношения. Когда он совершает свои магические действия, он становится самим богом, и потому от его воздействия никак нельзя защититься. Согласно Гермесу Трисмегисту, философия и магия одинаковым образом питают дух; маг является философом, а философия пользуется магическими символами — совсем как в гностических сектах.

Нерешенным остается вопрос о том, откуда берет начало такой вид жречества: из Вавилона или Египта. Обе точки зрения имеют авторитетных представителей. Бишоф, например, утверждает, что «астральный гностицизм восходит к вавилонской религии, равно как и даваемая им оценка магических культовых действий». Далее он пишет: «Именно отсюда культ Митры, который как религия воинов завоевал половину римского мира, заимствовал идею искупления и мысль об искупительном процессе. В Вавилоне берет начало египетский культ Осириса, сирийский культ Адониса и вообще все мистериальные культы. Даже гностический спаситель мира, Христос Сотер, уже предвосхищается в Мардуке–Митре. Гностическое наасенское славословие тому, кто вымаливает у «Отца» разрешения спасти земной мир, почти дословно повторяет вавилонский магический текст, в котором Мардук просит своего отца Еа, чтобы тот послал его спасти молящих о помощи».[120]

В противоположность сказанному Амелино называет классической страной магии Египет. В глубоком исследовании, посвященном египетскому гностицизму, он показывает, что все положения, характерные для гностических сект (учение о первобоге и сизигиях, о плероме и эонах и, прежде всего, сама литургическая магия) восходят к древнейшим временам существования египетской религии.[121]Если Бишоф в доказательство своей точки зрения упоминает «придворный штат» ангелов, который описывает Иезекииль, то Амелино, отстаивая свой взгляд, ссылается на третий стих четырнадцатой главы Книги пророка Исайи и вполне обоснованно добавляет, что если мы хотим воспринимать Пятикнижие Моисея в историческом ключе, нам надо признать, что магия в Египте играла царственную роль уже во время девятнадцатой династии фараонов.

Независимо от того, где мы будем искать происхождение магического жречества (в Вавилоне или Египте, в еврейской Каббале или в Авесте), ясно одно: ко времени первого пришествия Христа Восток был полон астральных учений. Это имеется в виду и в следующих словах Игнатия Антиохийского (умер в 107 г.), на которые обращает внимание Анц.[122]В своем Послании эфесянам этот апостольский муж пишет: «Как он [Христос] явился эонам? На небе воссияла звезда, которая превосходила все остальные звезды. Его сияние было неизреченно, а изменение произвело ее новое явление. Все прочие звезды, вместе с Солнцем и Луной, окружили эту звезду хороводом. Она же сама изливала свои лучи поверх всех прочих… Всякое магическое воздействие было упразднено, и всяческие узы бедствия пали. Неведомое было освещено ее светом, древнее владычество упразднилось. Бог явил себя в человеке ради нового постижения его невидимой жизни».

2

Итак, что понимали под магией и какие слагаемые культа в первую очередь воспринимались как магические? Надо сказать, что древние вообще понимали связь с богом только в контексте каких–либо магических действий. Все их богослужение есть не что иное, как магия, хотя, по–видимому, уже в самые древние времена существовала религия для толпы и для избранных посвященных. Низшие формы культа, основанные на образном восприятии, были общим достоянием, тогда как высшие, духовные, были доступны только жрецам.

Собственно мистериальное празднество заключается в развитии определенных действий, которые неизъяснимым образом возвышали его участников. В мистериальных обрядах и церемониях сокрыт неисчерпаемый смысл, и никто не может избежать их божественного воздействия. Светильники и факелы развешиваются в симметрическом порядке, раздаются звуки, представляющие собой смешение голосов детей и животных, звучит постепенно затихающая музыка: все это потрясает душу и напоминает ей о ее исконной родине. Душу охватывает страстное влечение к истокам, она погружается в давным–давно позабытые ею райские глубины горнего, исконного мира. Причудливо задрапированные фигуры помечены астральными знаками и символами, они совершают круговое движение, создавая здесь, на земле, смутное подобие движения небесных сфер. Хорагет зовется «творцом», факелоносец — «сыном», стоящий у алтаря жрец — «луной». Есть даже «солнцеписец», который заведует культовыми книгами. Само храмовое пространство представляет собой отображение небес.[123]

Зороастр, вероятно, был первым, кто осуществил геометрическое оформление пространства, образуемого пещерой. Оформленные им пространственные структуры изображали небесное царство и стихии и таким образом в малом как бы повторяли структуру и упорядоченность всего мира. Мы знаем о том, что в мистериях, посвященных Митре, предполагалось существование семиступенчатой лестницы, причем пространство каждой ступени оформлялось семью различными по цвету металлами: это пространство символизировало семь сфер, через которые проходит душа, поднимаясь к небу, и через которые боги спускаются на землю. Секты тоже практиковали астральную магию, включавшую в себя архитектурные элементы. Святой Епифаний так описывает мистериальное празднество: в александрийском святилище, посвященном богине Коре, всю ночь бодрствует собрание гностиков, неотрывно взирающих на изображение молодой девы и сопровождающих свое бдение игрой на флейте и соответствующими песнопениями; наконец, при крике петуха из крипты выносят резную фигуру, украшенную пятью золотыми крестами, и под пение гимнов семь раз обходят с нею вокруг упомянутого изображения девы. В этом магическом мистериальном действе изображается рождение эона Христа и его окружения, объемлющего собою верховую мудрость, Агия–Софию. Во время такого и подобного богослужения, по–видимому, воспевались те магические гимны, которые, когда речь заходит о гностиках, прежде всего приписывают Вардесану и Валентину.[124]

Таким образом, магия представляет собой веру в астральный символ. Воздействие духа считается неотразимым, когда он, преисполненный максимальной концентрации, тем не менее предстает в зримом виде как свет и образ. Тогда он обретает силу изменить и возвысить человека. Кроме того, магия представляет собой практическое использование этой силы жрецами. Ее можно назвать деятельной мудростью, добивающейся определенных целей. Она учит освобождению от земных уз и восхождению к богу. Она воссоздает мир блаженного первоначала, представляя его в чистом, истинном свете, отражает сияние тех сфер, которые существуют до рождения человека и не перестают существовать после его смерти. Магия, наконец, представляет собой само сверхъестественное в его целостном сообщении. Она освобождает человека от всяческих оков, и потому на древнем Востоке она также воспринимается как освобождение. Она есть тот культ, который действительно достоин божества. Без магии, которая соединяет человека с богом, человек просто не может спастись. Если он на самом деле хочет избавиться от заблуждения, угасания и гибели, ему надо стремиться к тому, чтобы по мере возможности стать частицей божества.

3

Однако гносис, содержащийся в этой магии, представляет собой нечто отличное от внешнего богослужения, основанного на зрительном восприятии того или иного образа. Он является знанием о значении и необходимости совершения соответствующих культовых действий. Тот, кто стал полностью посвященным, кто достиг магического совершенства, помимо непосредственного созерцания совершающегося магического действа обладает также разгадкой его значения. После того как он прошел посвящение (или принял крещение, если речь идет о некоторых гностических сектах), он начинает преисполняться той магической силой, которая, согласно Менандру, бывшему признанным главой магического гносиса, делает его бессмертным, ибо теперь ему открывается духовидческий и умозрительный смысл магического культа. Однако гностик не довольствуется одним лишь погружением в сферу опыта, которое кажется ему недостаточным; он задается следующими вопросами, каковыми, например, задавался гностик Феодот: «Кем мы были? Кем стали? Куда мы устремляемся? Как освобождаемся? Что такое рождение и что возрождение?»

В противоположность гносису Церковь подчеркивала, что христианство призвано к тому, чтобы освободить страждущего человека от его тягот, а не к тому, чтобы решать метафизические проблемы; оно призвано к тому, чтобы явить нравственную истину, а не раскрывать космические теории. Однако надо сказать, что движущей силой, влекущей гностика к его космическим умозрениям, являлось, в конечном счете, одно лишь его беспокойное сердце, которое ради постижения вечности влеклось ко всем и всяческим эонам. Никто так остро не ощущал тиранию материи, как они, никто так сильно не радовался избавлению, и чем тяжелее были земные оковы, чем острее воспринимались духовное окоченение, застой и смерть, тем выше становились те небесные сферы, с которых нисходило спасение.

Торжество гностического учения находило свое выражение в его отношении к законам природы. Для человека более поздней эпохи эти законы являются воплощением всяческой необходимости, принуждением, которое не вызывает никакого сомнения, роковой непреложностью, которую поддерживает наука. Что касается гностика, то для него эти законы являются лишь формой материального («хюлического») мышления, и как таковые они (и это крайне важно) предстают как деятельное появление сатанинских сил. Они не восходят к высшему богу и вообще в них нет ничего от божественного. Они даже не восходят к верховной сфере второго порядка, то есть к чисто душевному миру. Они действенны только в самой низшей, грубой области, в царстве количества и массы. Их может нарушить духовный гений, пневматик, которому ведома тайна трех эпох и самого неба и который знает природу сверхъестественного иерархического устроения высших сфер. Тот же, кто, в отличие от гностика, подпадает под власть естественных законов и верит в их существование, становится неспособным к восприятию духовного бытия; он служит тем сатанинским ангелам и самым примитивным силам, которые вводят в явное заблуждение относительно сотворения мира; он полностью отчуждается от исконной райской сущности человека и становится неверным по отношению к ней.

Согласно гностическому учению, еще до своего земного происхождения человек царствовал в сердце верховного бога, и тогда не было никакого разъединения и инаковости. Сущностью человека была богодухновенность. Человек и верховное существо, грезившее о создании мира, были едины. Однако потом совершилось троякое катастрофическое ниспровержение, породившее страстное стремление к горним сферам, к исконной, изначальной гармонии. Дело в том, что, как полагали гностики, от непостижимой и неизреченной основы отъединились превознесенные над всем остальным сущности, которые постарались образовать царство божественной полноты. Наряду с ангелами от исконной плеромы отъединилась и мудрость, низринувшаяся из срединного мира. Что касается отъединившихся ангелов, то они, помимо прочего, похитили сокровищницу света, принадлежавшую Отцу славы, и обособились от человека, ввергнув его в вечный мрак материи.[125]

Таким образом, все небесное и земное творение представляет собой грехопадение из области Единого, совершившееся в трех временах или трех пространствах: духа, души и материи. Властителем высшего царства является несказанный, неизреченный, нерожденный Отец. Властителем срединного царства является Святой Дух или высшая мудрость. Наконец, владыкой материального мира является Демиург, которому подвластны семь ангелов–светил (планет). Земной человек по своей природе трояк. Подобно преисподней, которая его окружает, он имеет материальное, земное тело, которое сотворено из демонической материи и является смертным. Его душа может трояким образом жить в этом теле: одна, вместе с демонами или вместе с пророчествами о божественной полноте. Тем не менее, постоянно подвергаясь различным и прямо противоположным воздействиям, она колеблется и непрестанно пребывает в неведении. Преодолеть рок может только духовный, запечатленный, опьяненный богом человек, пневматик, гностик высшей пробы. Над ним рок больше не имеет никакой власти, он освободился от всякого влияния его сил.[126]

В соответствии с трояким отпадением от высшей области и делением космоса на три сферы гностик Валентин говорит о трех спасителях или искупителях: один предназначен для высшего небесного царства, другой — для срединного мира и, наконец, третий — для человека. Первый был рожден из несокрушимого «духа» и «истины», которые осмысляются как некие личности. Снова воцарив мир в плероме, в божественной полноте, он обращается к царству сил души и его повелительнице, которую освобождает от страха и заботы, трепета и печали. Эта мистерия совершается в срединном царстве, и в результате освобожденная мудрость наделяется первобожественным гносисом. Второй спаситель, или второй Христос является искупителем ангелов или таинством высшей сокровищницы света, просвещающей мудрость. Затем от превознесенной и просвещенной мудрости упомянутый гносис передается человеку, и, таким образом, третий Христос предстает как гностическое крещение или как сам приявший такое крещение гностик.[127]С этим согласуется и мысль о том, что Христос (согласно Феодоту) пришел только для того, чтобы принести мир в небесное царство, то есть в первое и второе, но не в третье, земное.[128]

4

В этих гностических учениях особенно плодотворным и величественным является представление о заколдованности и проклятости этого мира, стремление никоим образом не признавать наличное бытие. Земля, на которой живет гностик, представляется ему мрачной ареной, оставленной богами, вместилищем страшных личин и образов. От земного и природного веет запахом гибели, и это дуновение окутывает все эоны. Оно долетает даже до самого отъединенного, безымянного и преисполненного блаженства бытия.[129]Языки темного пламени, извиваясь, достигают самых высших небесных сфер, а сияние искупительного и спасительного действия недоступно никакому чувственному и даже душевному восприятию.

В лоне Божества, зримое только духовными очами, совершается исхождение первочеловека. Из этого лона исходит Христос, новый Адам, как называет его Павел, и исходит он для того, чтобы лишить архонтов, находящихся в низших небесных сферах, их нечестивого сияния и тем самым укрепить свою собственную полноту.[130]

О раздоре, который совершился в глубине первосущности, молчали уже вавилоняне. Ясно было одно: до сотворения этого мира не существовало никакого рока и, стало быть, никакого различения. Согласно Мани первое, о чем вообще можно говорить, это о чистой отъединенности всякого света от всяческой тьмы. Появление сатаны, равно как появление Христа остаются вечной загадкой. Их творение никак не затрагивало сущность бога света. Даже сам свет не был сотворен властелином светлого царства. Самый акт творения, то есть разделение, уже воспринимается как следствие какого–то нарушения, обольщения, исходящего из глубины темного первоначала. Поэтому спасение мира заключается не в чем ином, как в том, чтобы путем тщательного обособления друг от друга обоих первоначал покончить со всем смутным и запутанным.

Тем яснее для христианства становится самое важное гностическое учение, а именно учение об ангелах. Мы поступили бы неосмотрительно, если бы стали рассматривать дохристианскую ангелологию просто как некий перечень элементарных сущностей, как учение о семи планетах, как персонификацию эпидемий, времен года и тому подобного. Нет сомнения в том, что звезды считались сверхъестественными существами, и если сегодняшнему астроному это кажется детской наивностью, то богослов и философ не торопятся разделить такую точку зрения. Пространственное отстояние звезд друг от друга и их качественные различия наделяли мага теми иерархическими структурами, которые он мог использовать (и использовал) для установления иерархии духовных сущностей. Рассмотренная в таком ракурсе астральная магия предстает как определяемое высшей мудростью проецирование духовных ступеней в мировое пространство. В то же время мысль о том, что при трехчастном делении всякого процесса восхождения рок наиболее сильно проявляет себя в низшей сфере сущего, в большей степени соотносится с «естественной религией».

Согласно основному положению гностицизма, семь архонтов (мировых владык, планет или ангелов) порабощают этот мир и не дают человеку стать свободным, но гносис дает возможность вырваться из–под власти этой тирании и возвратиться к Богу, то есть вернуться в ту небесную сферу, которая находится выше архонтов. Рейтценштейн даже называет это учение «движущей силой, катализирующим элементом в этой удивительной теософии».[131]Архонты рассматриваются не просто как исключительно злые сущности, но прежде всего как некие неполноценные силы, над которыми человек стремится возвыситься, потому что его благородная природа стремится служить одному лишь высшему началу. В какой–то мере отголосок такого осмысления ангелов рока сохраняется у апостола Павла, однако его «мироправители века сего» в то же время выступают как искусительные, коварные и жестокие силы, которые, например, способствовали зарождению богопротивного замысла, приведшего к распятию Христа. Они предстают как владыки тьмы и царства мертвых. Однажды, когда Бог снова вернется к своему безраздельному господству, их правлению наступит конец. Тогда прекратится и ставший невыносимым гнет материи и чувственного восприятия.

Перечень семи демонских архонтов (άρχοντες δαίμονες), или сатанинских ангелов дает Цельс, отталкиваясь от учения офитов. Каждый из этих архонтов имел свой образ: льва, буйвола, дракона, орла, медведя, пса и осла. Их имена называет Ориген, располагавший соответствующей диаграммой офитов.[132]Вот они: Михаил, Суриил, Рафаил, Гавриил, Фауфаваоф, Ерафаоф, Фарфараоф, или Оноил.[133]Эти архонты, среди которых мы встречаем имя самого известного еврейского архангела, по учению офитов образуют так называемую «ограду зла». Они охраняют находящиеся в вечности ворота, ведущие в высшее царство света. Душа, страстно взыскующая свободы, тщетно стучится в семь дверей, охраняемых этими «горестными смотрителями», но пройти через них может только та душа, которая знает заветное слово, отворяющее двери в ту или иную высшую сферу. Душа должна своим взором просматривать одну природную сферу за другой, вникая в символическое значение такого познания; она должна пройти одно посвящение за другим, прежде чем отправиться дальше и подняться еще выше.

Культовое выражение всего сказанного могло вызывать насмешку, в нем можно было усматривать некую жуткую фантасмагорию, однако не так–то просто было установить, какие именно ступени того, что можно было назвать аскезой, соотносились с прохождением той или иной сферы, В другом гностическом перечне возносящаяся душа проходит мимо Йалдаваофа, Иао, Саваофа, Адонаи и т. д., однако эти магические имена не следует смешивать со средневековыми обозначениями черта. Новые находки и исследования папирусов дают все больше оснований говорить о том, что эти имена были связаны с вполне определенными иерархическими ценностями. Если, однако, наши современные гностики устремятся к таким степеням совершенства, какие были желанны их далеким предшественникам, тогда гностические мистерии, вне всякого сомнения, предстанут в принципиально ином свете.

5

Как эти маги представляли спасение и искупление? Согласно распространенным представлениям Спаситель стремится освободить от плена материи только бессмертную душу, в которой горит искорка света. Ему надо спасти погребенную в человеческой плоти искру, добиться того, чтобы нетленный дух снова вознесся в высшие сферы. Похищенный сатанинскими ангелами свет не совсем растворился во мраке, не полностью исчез в страшной тьме. Необходимо разъединить те компоненты, которые образовали противоречивое сочетание света и тьмы, мешанину, порожденную демонами, то есть необходимо упорядочить хаос. Согласно Мани, спасение и в широком понимании этого слова представляет собой акт очищения. Бог света установил в космосе некое подобие огромного водочерпального колеса с двенадцатью большими сосудами. Вращаясь из года в год, это колесо зачерпывает погрязшие в материи охапки света и возносит их из низшего мира в высшие сферы. Этот низший мир, представляющий собой некое незаконное образование, возникшее в результате союза мудрости и жестокой косности, необходимо привести в порядок: частицы находящего в нем света надо как бы отсеять и отобрать. Когда же свет будет полностью извлечен из всего земного творения, пробьет час гибели этого творения. Тогда всю материю охватит тысячелетний пожар, в результате которого последние частицы света, заключенные в ней, освободятся из нее и возвратятся в свои исконные пределы.[134]

В других гностических системах говорится о том, что Христос проходит через семь чуждых ему низших сфер и, не утрачивая своей божественной природы, уподобляется властелинам этих сфер. Постепенно лишая архонтов их светоносной силы, он упраздняет гнет, исходящий от звезд. Освобожденный свет устремляется к нему, в мире духов начинается бурное движение. Голос Спасителя пронзает эоны ночи. Демоны восстают против него и посылают его на крест, но распятие представляет собой лишь один этап на пути Христа вниз, в более низшие сферы, до тех пор, пока мрачная смерть не побеждается, врата ада не рушатся и роковое влияние препятствующих спасению сил не оказывается сокрушенным настолько, что становится возможным возвращение Сына Божия и, следовательно, восхождение ликующих душ во все высшие сферы в этом и потустороннем мире.

При этом проводится тщательное различие между Богом Христом и человеком Иисусом. Единородный Сын Божий, родившийся в какое–то определенное историческое время, отвергается. В понимании гностиков «Христос» — это, скорее, некий предикат освящения, чем имя. Они осмысляют его как воплощение гностических мистерий. Размышления о его сущности представляют собой сакраментальные умозрения. Осененный Духом во время пребывания ребенком в храме, а также во время крещения в реке Иордан, Иисус начинает творить чудеса и исцелять больных. Он проповедует о неведомом Отце и исповедует себя как Сына Первочеловека, как нового человека, нового Адама.[135]Рассмотренная в позитивном ключе сила искупления и спасения заключается в том, что душа вспоминает о своем надмирном происхождении. Карпократ, например, утверждает, что Иисус возвышается над всеми прочими людьми только потому, что имеет совершенную, чистую душу, которая, вступая в магическую связь со Христом, вспоминает о том, что видела в ту пору, когда парила вокруг «не знающего рождения Бога». Дух, пребывающий во Христе, любовью влечется к своим собственным первоначалам и далее от любви — к исконному состоянию невинности. Тот, кто следует за Христом, обретает такую же силу и даже в большей степени, чем Иисус, может одолевать все земное.[136]

Кроме того, спасение и искупление осмысляются как формообразование, осуществляемое Богом, как некое тиснение, которое Бог налагает на все неоформленное. Так, например, считает Валентин, магический провидец и поэт. Бесформенное преисполнено страдания, обречено на разложение и гибель. Образование формы совершается в духовидческом познании благодаря гносису. В книге «Пистис София» («Вера–Премудрость»), появившейся в школе Валентина, сложная судьба, переживаемая Премудростью, описывается как роман. Эон Христа проникается состраданием к низринувшейся с высоких сфер дочери неба, терзаемой четырьмя неистовыми страстями. Ему удается спуститься к ней. Он придает ей определенную форму и, избавив ее от страданий, возвращается в плерому, а она, теперь уже освященная, сопровождает его.

В другом месте Спаситель народов воспевает:

«Вооружившись печатями, я низойду с небес, я хочу пройти через все эоны, раскрыть все тайны и сообщить божественные формы. Я хочу передать сокровенную суть святого пути, которая называется гносисом».[137]

Здесь гносис предстает как само учение о спасении. В нем постигают неисследимого Отца, а также те силы, которые препятствуют спасению. В нем постигают природу греха и нужды. Вознесение души совершается в той мере, в какой она постигает смысл таинств (мистерий) Христа, а совершенство наступает тогда, когда весь духовный род благодаря такому проникновению в сущность происходящего обретает соответствующую форму, освящается, просвещается и освобождается. Затем мир обретает покой перед лицом Божьим, потому что он постигает всю полноту богоявлений и богоизлучений и живет в полноте божественных свойств.

6

Для гностицизма характерно (и в этом берет начало ожесточенное противостояние гносиса православию) признание того, что средоточием спасения является не страдания и смерть Христа, не его распятие, а «возвещение святого пути», то есть учение. Просвещение совершается не через боль, а благодаря сообщению определенного знания. В отличие от церковной веры, согласно которой страдание обладает опрощающей, обоживающей силой, гностики воспринимают страдание и крест как нечто фатальное. Всяческими софистическими приемами они стараются не допустить мысли о вочеловечении Христа. Для них тело — нечистое место. Они считают, что страдать — значит находиться во власти демонических сил. Они не в силах представить, что Божество может страдать. Поэтому они проводят различие между божественным Христом и человеческим Иисусом. Поскольку, с их точки зрения, вочеловечение приводит к осквернению божественной природы, они лишь на время допускают союз Христа и Иисуса.

Согласно гностику Керинфу, Христос, снизошедший на Иисуса во время крещения последнего в Иордане, покидает его перед его страданиями. В свою очередь, гностик Маркион полностью вычеркивает из своей системы положение о «рождении Христа». Наконец, валентиниане утверждают, что Христос Сотер воспринял только видимость человеческой природы, только душевное тело из срединного мира, но ни в коем случае не физическое тело. Кроме того, с их точки зрения это душевное тело было, так сказать, сконструировано весьма тонко, было эластичным, как резина. Он мог по желанию делать себя видимым или невидимым, мог есть и пить, но у него не было никаких выделений. Появление Христа в человеческой плоти — лишь видимость, его распятие — только иллюзия, картинка для невежественной толпы. Христос создал видимость распятого тела, потому что мог изменять его по своему желанию. Для гностиков невозможно (об этом говорят все их софистические уловки), чтобы Христос вступил в материю. Быть распятым мог только Иисус. Наделив распятого Иисуса той силой, которая помогла ему воскреснуть и войти в душевную и духовную жизнь, Христос покинул его и вознесся на вечные и непреложные небеса.[138]

Для гностиков Христос прежде всего учитель, раскрывающий тайны мистерий, а не мужественный воитель, сражающийся с роком. Ведь рок надо преодолевать. С их точки зрения, Христос упраздняет существующее невежество, а не ожесточенность человеческого сердца. Спасение приходит от проникновения в сокровенное знание, а не от чувства. Христос потому является Спасителем, что он указал путь спасения. Он магическим образом привлек к себе все разбросанные в материи всполохи света, он не брал на себя все и всяческое страдание: здесь свет и страдание выступают как противоположности. Для гностиков страдание свидетельствует о торжестве демонических сил, оно — от сатаны. Поэтому, при всей своей глубине, гностицизм представляет собой интеллектуальную систему, которая ближе античной философии, чем церковному христианству. Классификация «мистерий» со всей однозначностью показывает, что знание, которым наделяет гностический искупитель, хотя и является магическим, но тем не менее остается только знанием, а сам искупитель предстает как своего рода ученый, в которого веруют гностики.[139]

Весть, возвещаемая гностиками, состоит из двух аспектов. Во–первых, она вбирает в себя все магические формулы и тайные именования, которые не дают плоти господствовать над духом и которые, в конечном счете, приводят к тому, что демоны терпят поражение. Она вбирает в себя все, так сказать, боеспособные заклинания, которые не дают противнику приблизиться или одолевают его; она включает в себя формулы древнейшей мудрости, которым присуща сила, возвышающая гностика над миром природы.[140]Такой экстатический гносис, предполагающий воспевание гимнов, является составной молитвенной частью богослужения. Во–вторых, в возвещаемом учении о спасении содержатся те «мистерии света, которые возносят в царство света»: валентиниане, например, говорят о трех видах крещения и превышающей его «мистерии эонов», сила которой очищает от всего преходящего (причем повелители низших эонов могут запятнать тех, кто не причастен гносису, исповедуемому валентинианами).

Все гностические мистерии, подобно огню, пожирают человеческие грехи. Они способствуют освобождению духовного света ех ореге operato, то есть магическим образом, без нравственного участия того, к кому они обращены. Магическое очищение — это не действие нравственно свободной воли (которую, как полагают гностики, демоны сумели поработить), а порождаемый верою химический или, лучше сказать, алхимический процесс. Благодаря призыванию духа, благодаря сочетанию с божественным началом, благодаря религиозному внушению субстанция души претерпевает изменения. Без такого мистического посвящения невозможно никакое восхождение, никакая причастность царству света. Только тот, кто принимает гностические таинства и кто достоин такого принятия, проходит мрачную сферу рока и приближается к брачному союзу с высшей мудростью: он становится избранником возвышенной Церкви.[141]Что говорит гностический Христос о своем послании? «Посему я принес в мир ключ, отворяющий тайны мистерий, дабы спасти грешников, которые верят в меня и повинуются мне, дабы тот, кого я разрешил в этом мире от уз и печатей эонов и архонтов, был разрешен от них и в горнем мире, дабы, кого я связал в этом мире печатями, одеяниями и уставами света, и в царстве света пребыл связанным в уставах своего светонаследия».

7

В системе гностицизма не последнюю роль играет сам гностик как таковой. Он предстает как Искупленный, как Воскресший, как окончательно освобожденный от губительного влияния низших сфер. Уже в этой жизни он наследует «потустороннее» и предвкушает грядущее преображение. Как лицо, участвующее в мистериальном культе, он представляет собой определенное явление уже в дохристианских религиях, хотя о его природе хорошее представление дают и сочинения Павла. В эпоху эллинизма трехчастному делению небесной сферы, то есть сверхъестественного мира, соответствовало разделение культа на три ступени (очищение, просвещение и достижение совершенства), а также деление людей на три категории: гиликов (людей «материальных», «телесных»), психиков («душевных») и пневматиков («духовных»). Такое деление было универсальным, и оно проводится вплоть до определения природы какого–либо конкретного человека. О таком делении говорит и апостол Павел, который не просто хорошо знал мистериальные сочинения эпохи эллинизма, но и, по–видимому, не раз к ним обращался.[142]

Согласно общему гностическому воззрению, «телесный» человек полностью погружен в материальное и по своей природе обречен на уничтожение. «Душевный» человек имеет выбор: он может как вознестись, так и низринуться, однако в совершенном постижении Бога ему все–таки отказано (в силу его способностей). Только «духовный» человек (пневматик), обладая безупречно духовной природой, предстает как богоносец и пророк. Лишь тот, кто своей жизнью постиг и ощутил все гностическое учение об искуплении, может иметь культовое имя, в то время как все прочие, взыскующие спасения «психики» или «пистики», друзья Бога и просто верующие, занимают более низкую позицию. Они похожи на обычных мирян, склонных к простому обрядоверию: их воззрения и вера колеблются между признанием мира низшего и мира сверхъестественного. Им не под силу высокие умозрения, они предпочитают нечто конкретное, наглядное, историческое. Они не улавливают более глубокого смысла, скрытого за тем или иным образом. Символ они принимают за действительность.[143]

Весьма интересно, что (как можно судить, обращаясь к сочинениям Климента Александрийского) гносис вполне серьезно стремился к тому, чтобы представить себя как более высокую Церковь в раннем христианстве. В своих «Строматах» он пишет: «Валентиниане оставляют нам, христианам, веру потому, что мы, дескать, просты. Себя же самих они по естеству почитают спасенными. Они наделяют себя знанием, которое возводят к действующему в них преизбытку высшего семени и говорят, что это знание γνωνσις отличается от простой веры сильнее чем пневматик от психика» (то есть человек «духовный» от человека «душевного»). Такое иерархическое разделение гностики проводили и в своих собственных рядах. Похваляясь тем, что они способствовали включению в канон посланий апостола Павла, они притязали на звание некоего богооткровенного ордена в стенах Церкви. «Что до вас, — говорил Валентин, обращаясь к определенной категории своих учеников, — то вы бессмертны от начала. Вы суть сыны вечной жизни, и если вы соглашаетесь, чтобы смерть простерла над вами свое владычество, то только для того, чтобы разрушить и упразднить ее, чтобы дать ей умереть около вас и через вас. Поистине, когда вы упраздняете мир, вы сами остаетесь неупразднимыми. Вы владычествуете над всеми тварями и преодолеваете всякое тление».[144]

Итак, пневматик — это квинтэссенция гносиса, его цвет и высшее раскрытие. Духовное семя, которое как бы дремало в нем с момента его рождения, даже от самой вечности, наконец взошло. Он преодолел всяческие препятствия, то есть сорвал все пелены низшего и срединного миров. Душа преобразилась, совершилось ее рождение в свете. Благодаря неколебимой преданности Богу, которая в ней сокрыта, властям и силам становится ясно, что она является истинной носительницей высших именований. Если прежде физическое тело было одеянием души, то теперь душа предстает как светозарное тело той силы, которая дарует ей окончательную свободу. Пробужденная Духом, она становится окончательно разумной и обретает первосвященнический сан, будучи запечатленной самим Логосом.[145]

Если, согласно гностическому учению, через крещение гностик приравнивался к апостолам, то благодаря совершению мистерий, раскрывавших природу эонов, он не только обоживался, но и становился «самим Богом» или, по меньшей мере, частицей Божества, ибо согласно этому учению никак иначе Сын Божий не мог появиться. Только в огне посвящения выковывается небесный воитель. Это посвящение дарует ему неуничтожимую печать, дарует непреложными свойствами. Существует, правда, одно условие: он должен оставить всяческие земные заботы и даже заботы, связанные с душой, сжечь в огне вечных горних сфер свои частные замысли и помысли, свое тщеславие и все то, что прежде звалось его личностью.[146]Отныне он мыслит божественными мыслями. Природа Бога раскрывается ему сама как таковая. Божественный Дух направляет его сознание, наполняет его и говорит его устами. Его речения становятся пророчествами: по его воле или ненамеренно они тем не менее соотносятся с божественным промыслом. Его дух черпает из непрерывного и непосредственного созерцания Божества. Он интуитивно постигает сокровенные именования жизни, перед которыми рушится циничное владычество космических архонтов и распадается машина их порабощения. Он достиг той высоты, на которой апостол Павел говорит о «лепечущем» в нем Христе.

8

Здесь становится ясно, почему просвещенный гностик не мог верить в неповторимость и историческую однократность Христа. С точки зрения гностика каждый помазанный предстает как Χριστός и даже может в каком–то смысле превзойти исторического Христа. Таким образом, именование «Христос» воспринимается как некий обобщающий термин, как характеристика определенного состояния, как результат, который достигается с помощью высшего гностического посвящения, связанного с не менее высокими природными дарованиями. Того, кто целиком и полностью погружается в сверхчувственное (такого мнения придерживались и в более поздние времена), можно причислить к апостолам. Как бы там ни было, но для гностика развитие не заканчивается достижением уровня исторического Христа, как он его понимает. С его точки зрения, Иисус — это пророк среди прочих великих пророков, и тот, кто, пребывая на земле, более проникновенно, чем сын Иосифа, вспоминает о своем небесном происхождении, может даже превзойти последнего в мудрости.[147]

Таким образом, больше не вызывает удивления тот факт, что знаменитые ересиархи сами выступали как спасители. Симон Волхв, например, требовал, чтобы окружающие верили в его божественную природу. Менандр тоже мнил себя спасителем: он крестил своих учеников во имя свое, а также обещал, что его учение принесет им победу над злыми ангелами и дарует им бессмертие. Среди его самых прославленных учеников более или менее скромным был Саторнил, основатель сирийского гностицизма, хотя и он вслед за своими предшественниками считал, что только его магическое учение может даровать бессмертие. Василид, патриарх египетского гносиса, называет себя учеником святого Петра. Он настаивает на том, что воспринял учение от евангелиста Матфея, который оставил ему некие апокрифические книги, содержащие речения самого Иисуса, и потому сам он в какой–то мере непогрешим.[148]Основатели гностических сект Маркион, Валентин и Карпократ, по–видимому, тоже выражали такие же притязания. По крайней мере, Ириней так говорит о них и «прочих лжеименных гностиках»: «Никто из них не был Сыном Божиим, но один только Иисус Христос, Господь наш, которому они противопоставили свое, иное, учение, дерзнув возвестить о неведом Отце, которого они сами якобы познали».

Такие «божьи сыны» вызвали негодование даже Плотина, который, будучи греком, не позволил сбить себя с толку. Он с издевкой говорил о том, что гносис предстает как некое новое начало, превосходящее все прежнее знание. Его счастливому обладателю он сулит бесконечные блага. Только гностик обладает силой (δύναμις), которая дает ему возможность постигнуть высший, умозрительный мир, только он вмещает в себя бессмертную божественную душу, так как она вселилась в него из божественной природы (θεία φύσις). Поэтому он уже по своей природе обладает высшей способностью стать богом, в то время как прочие никогда не достигнут этой цели. Только гностикам становятся подвластными злые, тиранические силы, потому что только они знают необходимые магические формулы и заклинания. Будучи Божьими детьми, гностики находятся под особой опекой высших сил, которые не простирают своего властительства на остальной мир. В силу присущих им способностей и дарований гностики не могут пропасть и они даже могут не заботиться о соблюдении принятых на земле нравственных законов. Они даже должны открыто смеяться над ними, потому что такие законы придуманы злыми архонтами.[149]

То, что здесь так сильно раздражает Плотина, в сочинениях отцов Церкви становится поводом для их непрестанного сетования: речь идет о высокомерии и самомнении этих доктринеров, об их вызывающей заносчивости. Они чувствовали себя избранниками и провозглашали себя спасителями, не признавая никакого контроля над своими действиями со стороны своего окружения и даже объявляя окружающий мир и действующие в нем законы дьявольским наваждением. Вряд ли Плотин мог примириться с их идеей непознаваемого Бога, которая противоречила всякой логике, с учением об освящении, которое ставило экстаз выше науки, с их представлением о богодухновенности и духе, которое заставляло всякий авторитет капитулировать перед мистикой. Но разве не это направление делало несостоятельными все самые изощренные логические умозаключения язычников? В вечную заслугу гностикам можно поставить их веру в неповторимость призвания, в то, что человеческая душа призвана к чему–то высшему, превосходящему все постигаемые небеса. Как бы причудливо не выражалась эта вера и какими бы самонадеянными не были гностики, преисполнившись ею, ясно одно: именно маги, волхвы, гностики приветствовали христианство в момент его зарождения и именно они превознесли его выше всего.