Собственно, этот вопрос относится не к одному Сретению, а и ко всякому другому празднику, то есть вопрос о гласах, поемых на том или ином богослужении их. Но для этого нужно быть не только специалистом в музыке вообще, но и в древнееврейской и греческой в частности; нужно знать древние «лады» (дорийский, фригийский, лидийский, миксолидийский и параллельные им — на кварту каждому ниже). Мы таких знаний не имеем. И потому исходим из современного состояния церковного пения; притом — русскою. А греческое пение и зависимые от него напевы славянских церквей — весьма сильно разнятся и от нашего и от западною пения, где существуют только два лада, или тона: мажорный и минорный — радостный и печальный. Но дело даже не в тонах, а в особых напевах.

Оставив эти специальности в стороне, мы, однако, не можем не заметать, что эти напевы — различны, иные — с подъемом кверху (тропарь 1–го гласа «Спаси, Господи…»); другие — подобны однообразный волнам («Взбранной…»); третьи — сначала идут вверх, а потом спускаются вниз и кончаются — печально («Ангельский собор…»); иные — поются в печальной тоне вообще (глас 6–й; «Со святыми…»; «Да веселятся небесная…»; и так далее).

И внимательное отношение к таким напевам утверждает нас в несомненной мысли, что пение гласов было никак не случайный, а так или иначе отвечало содержанию поемого. И знающему специалисту хорошо было бы заняться вопросом: почему, например, тропари на Рождество Христово и Богородицы поются одним гласом, именно 4–м; вероятно, составитель, видя связь между Рождением Богородицы и Рождеством Христовым, поставил напев одного и того же гласа; а почему напев 3–го гласа («С высоты…», «Взбранной…», «Достойно…») поется однообразно, волнами; почему на Крещение тропарь «Во Иордане…» поется на 1–й глас, а стихиры на освящение воды на 8–й глас («Глас Господень…») и так дал ее.

Это было бы не только интересно, но и поучительно.

Однако обратимся специально к празднику Сретения. Стихиры на «Господи, воззвах» поются на 1–й глас подъемно–радостным, а кончаются неожиданно — печальный напевом. Тропарь поется тем же подъемно–радостным 1–м гласом: «Радуйся, Благодатная Богородице Дево»… Но вдруг на каноне вы слышите уже другой напев, подобный «Дева днесь Пресущественнаго раждает…», или, иначе, на тропарь гласа 3–го: «Да веселятся небесная…» Напев полурадостный в первой половине, а во второй с печальный понижением; в середине же ирмос поднимается с повышением: «В законе сени и писаний…» — полурадостный; а второй — вниз, с понижением; третий — полурадостный; четвертый — «Свят Богу…» — особенное повышение, и так далее.

Но в общем, канон спокойный, и даже немного печальный; лишь по временам — повышенный. Всякий, более или менее знакомый с пением гласов, видит огромную разницу между тропарем и стихирами с одной стороны и каноном с другой: те радостные, а этот — полупечальный. Там о радости Рождения Богомладенца; а в каноне — память о «пререкаемом знамении» и страдании Христа за нас, и «оружии» Самой Пречистой Деве — снижаем первую радость; и в результате — полурадостный, полупечальный напев… Места высокой постоянной радости нет… Ведь так и было при Сретении Господа: и радостно Матери; и жертва Отцу за падший род человеческий, до креста включительно… И освобождение от земной жизни престарелого Симеона. И всего ветхозаветного человечества… Устали все… И мне лично этот напев снова напоминал о распутывании и «освобождении» дитяти, — освобождении спокойном, не возбужденном, не быстрой, не тревожной, как обычно и поступают с детьми… «Со святыми упокой…» — вспоминается мне. А пение хвалитных стихир в конце этой гимнологической части утрени заканчивается торжествующим 4–м гласом; но конец их, как переход к просительному славословию, поется печально, на минорный 5–й глас…

Это было совершенно неожиданно…

Я после спросил поющих: почему это? зачем? Один ответил: «Вдали виднеется крест Голгофский!» Верно! Но не только для Христа, а и для каждого из нас… Се, лежит Сей на падете и на восстание… (Лк. 2, 34). Борьба за Христа не только будет около имени Его, но и за общение с Ним — для всякого из нас. Церковь уже поет: «Агнче Божий! Вземляй грехи мира, приими молитву нашу!», «Научи нас оправданиям Твоим… Аз рех: Господи, помилуй мя и исцели душу мою: яко согреших Тебе… Во свете Твоем узрим свет! Пробави милость Твою ведущим Тя!»

Утреня кончается — сугубой и просительной ектениями.

Конечно, кто искренно и горячо молится, тому не важны напевы: у него «душа поет», как образно говорят люди… Благодать праздника — слаще всякого пения… Дай Бог нам ее… И она дается в праздники всем даже и без наших заслуг.

И пение нужно, хотя и в меру. После Тайной вечери ученики воспевши пошли на гору Елеонскую со Христом (Мф. 26, 30). Начались Его страдания…

Но это я писал о гласовом пенни. Между тем в наших соборах и городских церквах, а отчасти и в провинциальных, давно уже укрепилась нездоровая привычка — вводить так называемое «партесное» (от слова «партия» дискантов, басов и проч.) пение. Об этом можно бы многое сказать. Но отметим главное.

Авторами этих произведений были большею частью светские регенты, а не церковные священнослужители. И понятно, что они внесли свой светский дух в наше пение, так как они были нередко музыкально образованными людьми, но — недостаточно религиозными; и потому не чувствовали нужной религиозности в богослужебных стихирах, тропарях, канонах. И даже иногда не знали, как должно, церковно-славянского языка. А уже о понимании смысла праздников нельзя было и требовать не только от регентов, но и от духовенства.

Поэтому ими руководил светский музыкальный дух. И нередко они впадали в такой напев, который был совершенно не подобающ для церкви. Они исходили из человеческого вкуса музыки, думая уподоблять религиозные чувства — мирским, следовательно полу страстный, переживаниям. Иногда это уподобление доходило до невозможного падения… Примеров можно было бы привести много!

Но еще более печально было то, что они вдавались в такой сентиментализм, который никак не совмещался с праздниками. А они этот сентиментализм видели преимущественно в печальном, минорном тоне; тогда как наши праздники, почти все (и вообще гласы), — радостны, полурадостны, мажорны; и редко — печальны (например, 6–й глас и проч.; да и то еще вопрос: не испорчена ли здесь древняя музыка?).

Например, в самый главный праздник праздников — на Пасху — поется в минорном тоне тропарь: «Христос воскресе…» (ре–минор); между тем в старом напеве Галичины, Карпатской Руси доселе сохраняется мажорный тон, мне известный.

А самое печальное то, что этим партесным сочинительством совсем вытеснено было так называемое «простое», гласовное пение: стихиры, подобны… И на это ни архиереи, ни духовенство не обращают никакого внимания! И смысл почти всего богослужебного материала теперь для нас пропадает… Горе, горе наше! И храм превращается в музыкальные концерты…

Пытались некоторые творцы пения возвращать его к так называемым «обиходным» напевам; но «партесное» — возобладало… И кажется, нет никаких средств поправить это ужасное дело!

Конечно, есть некоторое оправдание, будто искусное партесное пение привлекает богомольцев в храмы, а чрез это — и к вере. Но не должно преувеличивать этой пользы: таких любителей бывает в храмах небольшая горсточка; а главная масса богомольцев, к счастью, не интересуется «партесным» пением; и молится независимо от пения, и даже не вникая в него.

Господи! спаси наше православие!

Были монастыри; хранилось там и обиходное пение, и подобны; а теперь и их нет… Да и в монастырских напевах (например, киевском) внесено с Запада много светского элемента… Будет ли когда–нибудь исправление?