Богослужение — дар Божий

Богослужебные песнопения есть некий ответный дар человека в благодарность воплотившемуся Спасителю, лучший, чем вещественное приношение, и дар православный. За спасение Твое, Господи, «…Тебе приносим и мы паче именнаго даннословия, православнаго богатства богословие…» (25 декабря, «Слава» на хвалитех).

И дар тем более уместный, что наше слово есть выражение того разума, светом которого просветил нас Господь в день воплощения: ведь до этого мы, люди, сделались по существу духовному «бессловесными»·, скотоподобными по страстям своим; и потому совсем не случайно (ведь если уж о нас Он промышляет, то тем более в Его жизни все — полно глубочайшею смысла и значения). Он родился именно в скотских яслях, знаменуя этим — до чего дошло человечество! Куда нужно было снисходить Всевышнему! А теперь, просвещенные Им, мы возвратились в свое разумное состояние «словесных» существ, и естественно — принести Ему первый дар — слово… Но и прежде люди говорили? — Да! Но говорили неразумное, греховное, скверное. Теперь — нужно слово чистое, достойное Христа Господа. Посему: «Скверну слову от устен изыти вернии возбраним: поучившеся же, словеса Божественная Христу ныне принесем, разрешшему (развязавшему, освободившему) ны безсловесия, в безсловесных лежащему яслех» (23 декабря, [3–й] тропарь 8–й песни канона на повечерии).

И пение наше есть тоже дар Спасителю.

Таина, как основа богослужений

Но когда человеческая мысль, даже уже у просвещенного Христовым пришествием и благодатию Святого Духа, подходит к предмету богословия и хвалы, то она сразу чувствует всю глубину тайны совершившегося.

Здесь все непостижимо и неизреченно.

И прежде всего, выше разума самое Рождество от Девы и с сохранением Ее девства. Не только нам, но и Ей Самой это непостижимо и неизреченно: «…не вем же тайны глубину несказанну…» (21 декабря, [3–я] стихира на стиховне на вечерне). «Высоту воистинну неизреченного таинства… Непорочная зрящи…» (24 декабря, [1–й] тропарь 8–й песни канона на утрене), «провещаваше… разумети таинства не могу… и девства нерешивша (не нарушившего), ложесна соблюдшаго, яко прежде Рождества…» (24 декабря, [2–я] стихира на «Господи, воззвах»). Это выше законов естества.

Не может уразуметь Самая Высшая всех тварей еще большею таинства: как Бог, Творец, Вседержитель, невидимый, — теперь принимает все противоположное: «…Создатель Бог наш… создася» (21 декабря, 1–я стихира на хвалитех).

«В Вифлееме раждается всех Творец…» (23 декабря, [5–я стихира на] стиховне, «И ныне» [на] утрене).

И Непорочная, «зрящи» Его, «руками держащи, и облобызающи (целуя) часто, и радости исполняющися провещаваше Ему: Боже вышний, Царю невидимый!

Како зрю Тя!..» (24 декабря, [2–я] стихира на «Господи, воззвах»). «…Како Тя пеленами повию, яко младенца? Како сосцами питаю Тя, всяческая питающаго?.. Како Тя Сына Моего нареку, Раба Твоя… сущи? Пою, благословлю Тя…» (там же, [1–я] стихира).

Недоумевает и Она такому Божиему унижению и снисхождению, такой нищете: «…разумети не могу непостижимаго Твоего ныне снисхождения…» (21 декабря, [1–я] стихира на стиховне, на вечерне), «безмерныя нищеты Твоея…» (24 декабря, [2–я] стихира на «Господи, воззвах»).

И эта «нищета» еще больше оттеняется тем, что когда «…наста время Рождества…», то Творцу всего мира не нашлось места: «…и место ни единоже бе обиталищу…» (24 декабря, тропарь [предпразднства]). И скотский «вертеп малейший… внутрь вмещает Тя Рождшагося…» — говорит Богородица, — да и тот не свой: «…и сей чуждий…» ([там же, [2–я] стихира на «Господи, воззвах»).

А если не понимает всего этого Сама Матерь Воплотившегося от Нее, то что же сказать о других?

На 1–м часе поется разговор праведного Иосифа с Марией: «…Марие! что дело сие?.. недоумею и удивляюся, и умом ужасаюся!..» Чем Ты мне воздала? «…За честь — срамоту; за веселие — скорбь; вместо еже хвалитися, укоризну ми принесла еси». Что мне делать? Ведь люди начнут говорить и уже начали: «…ибо от иерей из церкве Господни яко непорочну Тя приях, и что видимое?..» «Ктому (больше) не терплю уже поношений человеческих…» Скройся от меня тайно… Уйди… И немедленно же… «Отай убо (итак) от мене буди вскоре!» (тропарь на 1–м часе, в навечерие).

Что же Дева?.. Молчит сначала… И только после того, как он и «пророки испытах, и весть прием от ангела» уверился ([там же,] тропарь на 3–м часе), — и Она в конце концов успокаивает его: «…что Мя зря непразднѵ дряхлуеши (печалишься уныло) и смущаешися, не ведый (не понимая) всяко (никак, нисколько) еже во Мне страшнаго тайнства? Прочее (больше, теперь) отложи страх всяк, преславное познавая: БОГ бо низходит на землю милости ради, во чреве Моем ньше, аще (хотя) и плоть прият» ([там же,] тропарь на 9–м часе).

Так и Она не сумела, не смогла и не желала объяснить страшной тайны иначе, как только сказавши всемогущее слово: «БОГ»…

Тем более непостижимо это нам, людям обычным: видим факт, но только изумляемся. «Приидйте, — зовет Церковь, — христоноснии людие, да видим чудо, всякий разум ужасающее и обдержащее…» ([там же,] тропарь на 6–м часе, «Слава»). Здесь все дивно и непонятно нам: непонятен и вообще смысл таинства спасения через воплощение, а не только самое воплощение: «О глубина богатства, и премудрости, и разума Божия! Яко неиспытаны судьбы Его, и неизследовани путие Его» ([там же,] тропарь на 6–м часе).

«Глубину премудрости и разума Зиждителева кто испытает (из) человеков? Божиих судеб бездну кто премудр (какой мудрец) постигнет? Ихже ради (ради коих) небеса преклонив (нагнув к земле), с человеки Плотоносец поживе…» (23 декабря, [2–й] тропарь 8–й песни канона [на] повечерии).

Все это — и «Слово, плоть явися… и вселяется в ны…» — совершается «неизречашым Прсмыслом» (24 декабря, 3–й тропарь 4–й песни канона на повечерии), чему дивятся даже сами небожители ангелы… Так,

ВСЕ В КОНЦЕ КОНЦОВ ТАЙНА.

Что же нам делать? Пытаться ли постигнуть? Но сие невозможно по существу и дерзко для ограниченной) человека… Лучше не испытывать бы разумом, а только славить, верою приняв, ибо «НЕ ТЕРПИТ (не выносит, не допускает) ТАЙНА ИСПЫТАНИЯ».

И это основной закон отношения к тайнам веры нашей: ЧТО есть, — принимай; а КАК бывает, сего не испытывай безнадежно — беспомощным умом своим. И здесь не испытывай того, — как «Богородицу Дево, рождшая Спаса, упразднила… первую клятву Евину»; как «Мати была… благоволения (то есть Сына Божия, бывшего Виновником благоволения) Отча, носящи в недрех Божие Слово воплощенное. Не терпит тайна испытания» (25 декабря, [2–я] стихира на хвалитех).

Что же остается делать?

Прежде всего нужно, должно, разумно религиозно–благочестиво, — короче: единственно возможно — ПРИНЯТЬ ВЕРОЮ: «верою единою сию (то есть тайну) вси славим, зовуще с Тобою (ибо и Она только верою приняла) и глаголюще: неизреченне Господи, слава Тебе!» (там же).

А благовествовать и даже составлять длинные витиеватые песни трудно; и потому лучше бы благоговейно молчать.

«Любити» бы «нам» было «удобее молчание», «яко безбедное страхом (безопасное)»; да и для чувства «любви» обычно трудно, «неудобно» «ткати (сочинять)» «песни», «спротяженно сложенные»: любовь не многоречива. Но трудно и молчать, когда душа радуется… Поэтому, сколько есть желания, «произволения» у нас, столько подай нам, Богородице, и «силы» на это (25 декабря, ирмос 9–й песни [2–го канона]).

Посему и далее, приступая к уяснению смысла праздника и самого события Воплощения, ни я, никакой мудрец, не должен забывать этого основного отношения к предмету: в глубине он, как и все Божественное, непостижим: воплощение — все тайна.

Поэтому Сам Господь на недоуменный вопрос Своей же Матери не разъясняет и Ей ни способ воплощения, ни даже смысла того, как оно спасает людей, — а только устанавливает, указывает цель, ради которой все совершается. Когда Она, держа Его на руках, говорила «разумети не могу», — Он отвечает: «Не дивися (не удивляйся, не изумляйся) ныне, о Мати, видящи яко Младенца, Егоже из чрева прежде денницы (света, мира) роди (родил) Отец: возставити бо и сопрославити человеческое падшее естество приидох (Я пришел) явственно… (очевидно, видимо)» (24 декабря, ирмос 9–й песни [канона] на повечерии); а «враги (врагов)» Своя «пошлю во ад, яко Един державен (власть имеющий)»; а «Тебе почитающия» «вознесу и спасу» [там же, 2–й тропарь 9–й песни].

Поэтому и Святая Церковь в своих песнопениях всю главную силу отдает не размышлениям о «смыслах», а — бесконечной хвале, непрестающей благодарности, светлой славе — пришедшему Спасителю. А если и останавливается на чудесных и дивных событиях, то больше изумляется их величию, непостижимости, а не исследует пытливо. Если же думает о себе, то призывает ПРИНЯТЬ совершившееся, воспользоваться им достойно, — И ЖИТЬ так, как требует этого тайна — событие праздника.

И мне теперь, в порядке изложения службы, следовало бы к сему славословию, изумлению и ответному благодарению делами на величайший дар перейти; но я это отнесу лучше на конец, — чтобы не хладными рассуждениями, ибо всякие рассуждения обычно всегда охлаждают, особенно просто и горячо верующих. Впрочем, после они дают и пищу душе. Однако рассуждениями — не заглушить самого главного содержания песнопений светлого праздника:

хвалы Воплотившегося и Его Матери.

В заключение же о «тайне» отмечу, что ее не нужно понимать, как отказ от желания воспринять ее как ясное, очевидное «постижение непостижимости» из другого мира, сверхъестественного бытия. И это постижение непостижимости тайн — есть начало истинного богословия.

Когда же человек старается во что бы то ни стало «понять» непонятное, да еще «исчерпать вполне», — это признак не только недостаточного духовного опыта, не только недостаток глубокого философского развития, но свидетельство вообще малых знаний.

Если уж Сама Божия Матерь не постигала, то ясно, что и невозможно этого постигнуть!