После этих моих переживаний и мыслей перейдем теперь к богослужению. Уже почти все выяснилось прежде; но есть и новые мысли или особенно — поддерживаемые Церковию в богослуженин, что невольно обращают на себя и особенное наше внимание.

Буду сосредоточиваться на главных мыслях. И прежде всего — на тропаре праздника.

Тропарь

Как известно, в тропаре обычно выражаются главные идеи: это — суть празднования, центральные чувства Церкви.

«Радуйся, Благодатная Богородице Дево!»

Остановимся на самом первом слове. Церковь им зовет нас прежде всего «радоваться». И конечно, всякий праздник есть радость или торжество. Так в день праздника Рождения Богоматери мы поем: «Рождество Твое… радость возвести всей вселенней…» Во Введении Ее во храм, в конце тропаря, взываем: «…радуйся, смотрения Зиждителева исполните». На Рождество Христово об этом же говорят нам слова: «…возсия мирови свет разума… Солнце правды… Господи, слава Тебе», — как при восходе солнца радуется вся тварь, красуется безоблачное небо, веселит наши очи земля, поют птички, в самом воздухе разливается теплота, ласкает нас тишина безветрия; так и в Рождество Господа все радуется: на небе поют ангелы, на земле веселятся люди; небеса дают звезду; поклоняются волхвы. На Благовещение Церковь с Гавриилом архангелом взывает: «…радуйся, Благодатная, Господь с Тобою». На Вознесение Господне поем: «…Христе Боже наш, радость сотворивый учеником…». И так далее.

Так и в Сретение Господне из уст Церкви изливается первое слово: «Радуйся…» И как не радоваться?! Мать Дева принесла на руках Своих в церковь, в дом Божий, Самого Господа этого дома, Бога.

О! мы так привыкли к этим словам: «Бог родился», «Богородица», «Матерь Божия», — что теперь они нам кажутся привычными; даже не трогают нас, как что–то известное, само собою понятное: так никто не удивляется и обыкновенному восходу солнца. Но когда — или вдумаешься в них, или, лучше сказать, благодать Божия осветит их нам, то сердце может так взыграть, что человек даже не в силах будет сказать слов: «Бог», «Христос», «Богородица». Или, как мы говорили раньше, сердце готово разорваться; или польются неудержимо слезы восторга, славы; или обнимет нас такое сознание своего ничтожества, греховности… Да это еще у нас, грешных людей… А что же могут испытывать святые угодники? что испытывают ангелы?

И виною этого явления Бога на земле — единственная в мире Жена, Дева Богородица! Ей и приглашает нас Церковь воздавать хвалу: «Радуйся!..», «Радуйся… Богородице!..»

«…Благодатная!..» Хотя благодать Святого Духа началась, точнее, восстановилась в людях со Христа и Пятидесятницы; но она таковою была уже со времени Благовещения, ибо Гавриил изрек Ей: Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя… (Лк. 1, 35). И, следовательно, если прочим людям и даже апостолам Христовым нужно было ждать еще и по Вознесении Господа обетования Отца послать силу свыше (Лк. 24, 49), то это обетование Духа исполнилось на Ней, как только — после слов Ее: «Я — раба Господня», — зачала Духом Сына Божия. Потому, если Симеон лишь будет ждать этого обетования, если Анна исповедала Господа только еще ожидавшим Его; то Богородица была уже во благодати, «Благодатною»… И кто может познать Ее чувства?! Никто! Она и Сама не понимала этого, как говорится в акафисте Ей: «Радуйся, Свет неизреченно родившая…» — а как? — «ни единаго же (никого не) научившая!» (2–й икос). Да и как можно высказать это несказуемое таинство: Бог во плоти?! Человек не может понять зачатия и рождения человека! Поэтому песнотворцы только восхваляют Божию Матерь, но не дерзают понимать; и в акафисте мы слышим: «Радуйся!», «Радуйся!» И в проповедях своих святые отцы, чтобы восхвалить Ее, обращаются ко множеству сравнений: заря, скрижали, свеча, звезда, лестница к небу, облако, цвет, гора, древо многосеннолиственное и так далее.

И мы в праздник Сретения именуем Ее «Благодатною»; на том и останавливаемся.

Если же и прибавляем «Дево», то в знак того, что на Ней совершилось великое и единственное чудо: если другие матери зачинали чад от мужа и нуждались в очищении и посвящении первенцев мужеского пола Богу, то Она была «неискусомужная» Дева: для этого отличия и поставлено это слово в тропарном приветствии Ей.

Если же Она — Благодатная, единая Благодатная в неповторимом смысле слова, то и Ее чувства при Сретении могут и должны быть — единственными, особыми, отличными от прочих людей: даже от Симеона, Анны, Иосифа… Какие же? Но это не только трудно, но и невозможно сказать… Видим лишь, что Она молчит…

Симеон просит о смерти; проповедует о знамении пререкаемом и проч.; Анна бегает по храму и тоже говорит об избавлении. Богородица же молчит! Только скрывает все, что слышит, в сердце Своем. Замолчим об этом и мы… Но заметим еще раз: при этих словах мы вспомнили о Благовещении.

Пойдем далее, хотя бы и кратко, по дальнейшим мыслям тропаря. Мы уже говорили выше, почему нужно радостно приветствовать Деву Марию: Она сподобилась быть Матерью Самого Сына Божия. И об этом именно и говорится в последующих словах: «…из Тебе бо возсия солнце правды, Христос Бог наш…» Это уже разъяснялось. А здесь мы сейчас остановимся мыслью на том, что после Благовещения Церковь вспоминает о Рождестве Христовом.

На следующем месте стоят слова: «…просвещаяй сущыя во тьме». Здесь мы припоминаем Крещение Господне, после которого Христос выступил на открытое служение миру, на просвещение людей, сидевших во тьме. Так и говорится в Евангелии: …оставив Назарета, Христос пришел и поселился в Капернауме приморской, в пределах Завулоновых и Неффалимовых, да сбудется реченное чрез пророка Исайю, который говорит: земля Завулонова и земля Неффалимова, на пути приморском, за Иорданом, Галилея языческая, народ, сидящий во тьме, увидел свет великий, и сидящим в стране и тени смертной воссиял свет (Мф. 4, 13—16; Ис. 9, 1—2). И эти слова ко всему периоду проповеди Христовой: от крещения — до смерти, до страданий, в течение трех с половиной лет, когда Христос учи л Царствию Божию. Это было ближайшей целью воплощения, Рождения Христова; поэтому слова о «просвещении сущих во тьме» поставлены в непосредственную связь с Рождеством Христовым.

«Веселися и ты, старче праведный, приемый во объятая…», то есть в любовь, и именно нежную (как мы выше говорили), Богомладенца Иисуса. Об этом уже много говорилось в данный праздник Сретения. Симеон — символ всего человечества, ради коего Сын Божий и пришел на землю, что предзрел праведный старец и о чем он сказал в своей песне «Ныне отпущаеши»: свет во откровение язычникам и в славу Израиля.

Но что означает «Свободителя душ наших»? Не политического освободителя; потому что политики не суть освободители «душ»; а тем более — «наших», когда власть была у прежних язычников, а теперь ставших уже христианами, и когда составлялось это богослужение Сретению. Какое же разумеется здесь «освобождение»? и почему оно связано с именем Симеона?

Сначала ответим на второй вопрос, — и тогда станет яснее первый.

Старец устал от долголетней жизни и уже хотел освободиться от «уз плотских»: таково первое понимание.

Но он хотел не просто умереть, закончить эту жизнь; а он желал — другой, мирной, блаженной, духовной — в Боге. Но он знал, что это возможно только в том случае, когда будет освобождение духовное; а его еще не было. Иначе зачем же стал бы говорить, что идет во ад, где будет извещать прародителей Адама и Еву о пришествии Избавителя, Освободителя, Спасителя? А это «освобождение» дано будет распятием и смертью Христа, жертвою Его — для снятая духовных уз, клятвы Божией. Если же так, то здесь можно подразумевать искупительное освобождение жертвою Своею Отцу; «…распятаго же за ны…» — поет Церковь в Символе веры.

Так Церковь привела нас ко кресту Христову. Так научают нас и святые отцы. Тот же святой Исихий говорит в своем слове на Сретение: «…пришло время оставления, приблизилось пленных освобождение, долгое разрешение: родился Царь, освобождающий находящихся в темнице, избавляющий заключенных, призывающий к жизни находящихся в смерти. Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко. <…> Но как Ты отпускаешь его? …С миром Каким? — крестный. Оный меч отсек главу тирана (диавола) и дал мир ополчившимся со Христом!» Наконец, ты, Симеон, принял в объятия свои — «дарующего нам Воскресение». Вот каким отдаленный концом завершается тропарь. И замечательно: здесь говорится не о воскресении Христовом, а о нашем — «нам». Да! Хоть и дивно всякое воскресение; но воплотившемуся Богу это еще легче, чем воплотиться; легче взойти на небеса Тому, Кто сшел с небес (Ин. 3, 13).

Но здесь говорится о нашем воскресении… Это несравненно необыкновеннее, невероятнее; а главное — для нас важнее. И цель Христова дела в конце концов состоит в том, чтобы восстановить разрушенное нашим врагом создание Господне: человека, а вместе с ним — и всю тварь. А последний враг, говорит апостол Павел, истребится — смерть… (1 Кор. 15, 26). И воскресение Христово есть еще не самое последнее Его достижение, а посредствующий путь — к общему воскресению: …Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших. Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут… А затем — конец… (1 Кор. 15, 20, 22, 24).

Вон что чрез Симеона предвидела Церковь при Сретении Богомладенца!

Повторим: в тропаре на Сретение поется: о Благовещении, Рождестве Христовом, Крещении, Распятии и Воскресении, — то есть о всем домостроительстве Христовом…

А на руках Марии Девы, а потом — и старца Симеона, был только сорокадневный Младенец! И нечего этому удивляться: ведь праведный «Богоприимец» (хорошее имя дала ему Церковь!) говорил не от себя, а Духом Святым, все ведущим. А …Дух — все проницает, и глубины Божии, говорит духоносный Павел (1 Кор. 2, 10).

Церковное сознание

В своих воспоминаниях я, как мы видели, умерил радость праздника, согласно своему личному восприятию его. Но когда я стал просматривать службу еще и еще, то увидел значительную разницу: главное, что звучало в ней, это была именно радость, хотя иногда и со страхом. И отсюда мы научаемся — не верить собственный нашим переживаниям прежде всего, а — сначала усвоить дух Церкви; иначе мы можем понять односторонне.

И теперь, после богослужебных указаний, мы ясно увидим, что в Церкви прежде всего господствует дух радости праздника. Почему, об этом она сама объяснит. Но сначала Церковь скажет нам о тайне.

Велие таинство

Церковь не боится смиренно сознаться, что нынешнее событие Сретения Бога, в образе сорокадневного Младенца, есть «велие и страшное таинство, и странное…»: как это Бог, «вся объемля, и младенцы созидаяй», Сам «яко младенец на руках носится» (1 февраля, [на вечерне 3–я стихира на стиховне]). Она не скрывает и того, как видим, что это «страшная» тайна: Бог «всем страшный» ([там же,] богородичен на «Господи, воззвах»); как было «страшно Рождество», так ныне в Сретение страшно и «старца честнаго объятие» ([там же,] икос [по 6–й песни канона]); «…на руках Симеона благоволением Твоим…», Христе, изволил «…носитися плотию, Иже всем страшный, и всю тварь содержай…» (3 февраля, седален по 2–й кафизме).

Сам Симеон, принявший Его в объятая, страшился: «Младенца видев Тя… Превечнаго Слова от Отца рожденна, страшуся и боюся, руками… объята…» (2 февраля на малой вечерне, [2–я стихира] на «Господи, воззвах»). «Поклонься старец, и стопам божественне прикоснувся неискусобрачныя и Богоматере», он говорит: «Младенца боюся объята Бога»: «Огнь… носиши, Чистая» ([там же, 2–й тропарь] 5–й песни канона утрени). И «видя… Слово безначальное, с плотию… виновнаго (Творца) еже быта всяческих, яко Младенцу» Ему «дивится» ([там же, 3–й тропарь] 4–й песни [канона утрени]). А как не дивиться? Даже Сама Богородица хотя говорит старцу: «Радуйся», — но называет его «неизреченных» вещей «тайнником»: «…от Святаго древле известася (открыто) тебе Духа» ([там же, 1–й тропарь] 4–й песни [канона утрени]). Все это, «Мати Дево Чистая», «непостижимо есть содеянное о Тебе ангелом и человеком»: «…чудная зрим ныне и преславная, непостижимая, несказанная!..» ([там же,] икос по кондаке [по 6–й песни канона]).

И потому сам старец держит «яко Младенца, Господа славы» [там же, на малой вечерне 4–я стихира на стиховне] «со страхом и радостию» [там же, 3–я стихира].

И ангелы, с одной стороны, радуются празднику: «Небесный лик небесных ангел… зрит, яко Младенца носима ко храму, — говорится в тропаре предпразднства, — перворожденна всея твари…», и «…с нами поют песнь радующеся» (1 февраля). Но, с другой стороны, и они дивятся и трепещут: «Лик ангельский да удивится чудеси… зряще неизреченное Божие снисхождение…» (2 февраля, седален по 1–й кафизме), — как это «носимаго на колеснице херувимстей, и Певаемаго» от серафим, держит ныне руками «Богородица Мария неискусобрачно из Нея воплощшагося» и приносит Его «в Божественное святилище»; и как Она потом Его подает «рукам старца иерея» ([там же, 3–я и 4–я стихиры на] стиховне). Там, на небесах, «вышнии служителие с трепетом молятся» Ему; а «долу», на земле, «ныне Симеон вещными руками» обнимает Его ([там же, 3–я стихира на] литии).

Нам, обычным людям, понять эти чувства ангелов, Церкви и святых не только трудно, но просто невозможно. И причиной этого является наше неведение неизреченных тайн, незнание Бога, слабая вера, отсутствие откровения Его нам, немощным: оттого — нет в нас и страха Божия! А у Церкви, ангелов и святых людей — совсем другое. Еще ветхозаветные люди хорошо знали (и не лучше ли нас?) это чувство страха Божия. Иов праведный говорит: вот, страх Господень есть истинная премудрость… (Иов. 28, 27). И он является лишь началом мудрости, говорит царь Давид (Пс. 110, 10) и его мудрый сын Соломон (Притч. 15, 33). Первые христиане ходили в страхе Господнем; и, при утешении от Святого Духа, умножались (Деян. 9, 31). Святитель Иоанн Златоуст учит нас: кто имеет в себе страх Божий, тот «мудрее всех»; а «лишенный истинной мудрости» этой — «бессмысленнее всех». И сам молится: «Господи, всели в мя корень благих — страх Твой в сердце мое» (вечерние молитвы).

Но и этот страх наш не может сравниться с тем трепетом пред «Страшным» Богом, который знают ангелы по опыту и который отчасти ведом святым людям!

О! если бы мы имели этот страх!

Или хотя бы ощущали отсутствие его в себе!

И просили бы его у Господа, подобно Златоусту!

И Господь, хоть иногда, посещал бы им нас! И не будем говорить: «это невозможно»… Нет, возможно! И бывает!

И тогда наше сердце восплачется с радостью!

Потому примем всею душою эту благодать Божию, действительно «спасительную благодать» (3 февраля, [1–я] стиховна вечерни). И таковая далась певцам

Церкви вследствие «Богоявления неизреченнаго ныне», когда Младенец «Христос Бог» был принесен «Девою Отроковицею» «в церковь Богу и Отцу» и когда Его «прием Симеон руками объят» [там же].

Радость праздника

Но этот страх в сретенской службе пересиливается, и несравненно больше, другим чувством, которое Церковь всюду влагает в богослужение — радостью! Почти на каждой странице Минеи, а иногда даже по нескольку раз в ней, говорится о радости. И по одному этому мы должны заключать, что это чувство является основным, господствующим, главным в церковном понимании праздника. Выпишем небольшую часть таких текстов.

«Церковь предукрашшися зарею мысленною», то есть «любовию Владыки всех и Творца, восприяти Его готовится, и радостная Сему плетет восхождения», предварительные к большему приготовления (1 февраля, [1–й тропарь] 7–й песни канона утрени). И Симеон «вопиет с веселием Ему» ([там же, 1–й тропарь] 8–й песни). И мы, «песни, якоже цветы, исплетше днесь, предуготовим верою благодарения венец (венок) Божествен Владыце…», «якоже Симеон старец… Того с веселием восприимем» [там же, 1–й и 2–й тропари 6–й песни] и «предпразднственную хвалу Христу ныне принесем» (1 февраля, [3–я стихира на] «Господи, воззвах»). «Разумом (Божиим) простертая небеса, веселитеся, и радуйся, земле!..» (2 февраля, [3–й тропарь] 1–й песни канона на утрене). Все — радуйся!

И это чувство радости Церковь влагает больше всего и чаще всего в уста праведного старца. И его радостью наполнены и день предпразднства, и праздник, и дни попразднства Сретения Господа. Мы взяли только несколько «каплей» ее. Особенное выражение радости можно видеть в словах Церкви: «…Симеон… позна Тя

Бога явльшагося плотию и яко жизнь, лобзаше…», целовал ([там же,] седален по полиелее). Но это лишь сильное выражение радости, восторга. А есть и другие многочисленные слова о том же. «…Простер же руце Симеон прият Сего радуяся, и возопи: ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром…» (1 февраля, [4–я] стиховна на вечерне). «…Радуяся же старец на руки Тя восприят» ([там же,] седален по 2–й кафизме). «Мы же… вопием Ти: слава тако благоволившему» ([там же,] седален по 1–й кафизме). «Сего с радостию усрящем» [там же, 2–й тропарь 3–й песни канона]. «Тя Господи радостною душею приемлющия… сподоби с Симеоном благодарити Тя» ([там же, 3–й тропарь] 5–й песни канона) — и так далее и так далее.

Почему же Церковь так радуется?

Вот что говорит неизвестный автор канона: «Душевными Тя руками сподоби мя, Благодетелю, восприяти, якоже древле Симеон, и насладится Твоея благодати: Ты бо еси един желание и сладость Превозжеленный» ([там же, 1–й тропарь] 9–й песни канона).

«О, старче! Подъими Христа», Которого Дева родила «на радость роду нашему» (3 февраля, [1–я] стиховна на утрене). «Воздал еси мне, вопияше Симеон, спасения Твоего, Христе, радование…» (2 февраля, [2–й тропарь] 9–й песни канона). «Видев же» «Бога всяческих, плотию обнищавши… взыграл еси…» (3 февраля, [5–я стихира] на «Господи, воззвах»). Все умирающие обыкновенно мучаются, а Симеон, «…отлучался сущих на земли радостно взываше… Господи! слава Тебе» (2 февраля, [3–я стихира] на литии).

И таких радостных мыслей за все службы Сретению, как я уже говорил, множество: слова — «радуйся», «радостно», «радование» — постоянно слышишь или читаешь в богослужении все девять дней празднования; и эти слова, как прекрасный постоянный звон на пасхальной неделе, звучат в наших ушах непрестанно. И весь канон на праздник, написанный славным Космою Маюмским, в «краегранесии» (первых буквах — по–гречески) так выражен: «Христа радостне старец объемлет».

Следовательно, это и есть основное чувство Церкви в этот праздник. И никакие другие мысли не должны и не могут вытеснить его; хотя они, как знаем и еще увидим, и есть. Пусть и у нас ничто не вытеснит и не уменьшит этой радости: ныне день «Богоявления» миру в храме (3 февраля, [1–я] стиховна [на вечерне]); ныне «…спасение всем сущим от Адама…» (там же, [2–я стиховна]).

Предобручение Церкви

В связи с этой мыслью о радости приходит мысль о том, что Церковь именует Младенца Женихом: «Предпразднственную хвалу Владыце Церковь днесь привношает (присоединяет), и Сего яко Жениха прияти светло готовится, и с Симеоном радуется…» (1 февраля, [2–й тропарь] 4–й песни канона).

Почему Богомладенец именуется «Женихом» Церкви?

Ответ на это мы видим в самом начале предпразднства: Господь в этот праздник «предобручает Себя честней Церкви Его» ([там же, 2–я стихира] на «Господи, воззвах»). Замечательно–образное выражение: «предобручение». Это еще не венчание, не брак Господа с Церковью: это будет в день Пятидесятницы. И еще не обручение: это будет на Голгофе, крестом. Это лишь «Пред—обручение»: будущий «Жених» Церкви — еще Младенец сорокадневный; Он еще носится на руках Матери. Но Он уже приходит к Своей невесте, к Церкви; Он входит в дом Свой, в дом Божий; и Его принимают представители Церкви — Симеон и Анна. И богослужение многократно говорит о Церкви. Старец «Бога человеком соединитися проповеда» (2 февраля, [3–я стихира] на литии). И с первых стихир предпразднства Церковь поет об этом единении своем с Небесным Женихом: «Честная готовится Церковь восприяти к себе Господа…», пока еще «…яко Младенца приходяща, и благодатию мысленно (верою, мыслию) уясняюща (просвещающего) вернейший Свой и боголюбезный собор… (собрание: греческое слово «екклесиа» означает и общественное собрание, и Церковь)» [1 февраля, 1–я стихира на «Господи, воззвах»].

«Тя, Господи, плотию (во плоти: духом Он всегда был) Церковь хотяща прияти, Божественною Твоею и неизреченною Божества зарею славно просвещашеся (1 февраля, [1–й тропарь] 5–й песни канона). «Днесь Спаситель, яко Младенец, принесен бысть в Церковь Господню…» (2 февраля, [1–я] стиховна на малой вечерне). «…Материю вольне (то есть добровольно, по Своему желанию) приносится в Церковь…», пока еще «законную», то есть ветхозаветную, безблагодатную ([там же, 4–я стихира] на «Господи, воззвах»). Но Ему уже «от Девы рожденному и Сыну Единородному Отчу», как Жениху «в Церковь приносиму, служат величающе» «божественный старец, и целомудренная Анна пророчица», заменяющие («в нихже место») «новорожденных горличищ супруг» (2 февраля, [1–й тропарь] 9–й песни канона). «Ныне» «руками Богородицы, Младенец, Христе, со всесожжении (жертвою горличищ), на руках Симеона во храм внестися восхотел еси плотию» (3 февраля, [3–я] стиховна на [вечерне]). «В Церковь принеслся еси, Жизнь всяческих, мене ради младенствовав, под законом был еси…» ([там же,] седален по 1–й кафизме). «Во храм принеслся еси, обычная (для матерей) исполняя…» ([там же,] седален по 2–й кафизме). «Носящи Чистая и Пречистая Дева Содетеля и Владыку, яко Младенца на руках, в Церковь входит» [1 февраля, 2–я стихира на стиховне на вечерне]. Ибо, как и теперь, матери до сорока дней после рождения своего не впускаются в храм; а теперь Дева «входит».

И как входящему Жениху, а тем наипаче — Царю и Богу, двери храма должны открываться. Поэтому Церковь и поет: «Да отверзется дверь небесная днесь: безначальное бо Слово Отчее… приносится в Церковь законную…» (2 февраля, стихира по 50–м псалме; [см. также 3–ю стихиру] на «Господи, воззвах» [на малой вечерне]).

Так состоялось «предобручение». А обручение с Церковью совершилось на кресте кровию Господа: «…Утверди (оснуй, созиждь), Господи, Церковь, юже стяжал (приобрел) еси честною Твоею кровию» (2 февраля, ирмос 3–й песни канона). Итак, Церковь приобретена кровию Христовой. А жертвы Ветхого Завета были лишь прообразом Ее: как в Ветхом Завете ангел смерти ради крови агнца щадил еврейских первенцев (Исх. 12, 12—13; 13, 9), так и род человеческий помилован кровию крестною: «кровные жертвы» «кровь спасительную предзнаменовав ясно» (3 февраля, [1–й тропарь] 5–й песни 2–го канона).

Но об этом мы сейчас будем говорить в особом отделе.

Жертва — Отцу

Если мы в богослужении видели больше всего радостных переживаний и значительно меньше — о Церкви, то о жертве Сына Божия мы увидим, хотя и не столь много по количеству, но глубоко по своему значению. И это объясняется так. Сын Божий сошел на землю, чтобы спасти и падший род человеческий, и всю тварь вообще, то можно спросить: как же именно? Ответ на это у Церкви один: по любви Божией.

«Токмо за благость» (1 февраля, [1–й тропарь] 8–й песни [1–го канона]), «за милосердие» Воплотившегося (2 февраля, [2–й тропарь] 6–й песни канона); «благоволением» (3 февраля, седален по 2–й кафизме) «на руки подался еси Богоприимца Симеона» (2 февраля, [3–я] хвалитна). «Подался» — какое хорошее слово! Так дети сами «подаются» любимым родителям или и чужим, но милым для них лицам! Сколько здесь любви сказано! «…Посетил еси, по глаголу Твоему, благоизволивый спасти… род человеческий» (4 февраля, седален по 3–й песни канона). И «почил еси на объятиях праведнаго Симеона…» (4 февраля, [4–я] стиховна на утрене, «И ныне»). Бог «почил» на руках человека! Какой чудный образ любви Божией к людям!

Таково исходное милосердие Бога в Троице.

Но это благоволение совершилось за жертву Сына Божия, а не без правды Божией. 06 этой жертве и говорится — после радости — больше всего, чем о прочем. И эта мысль явным, но как бы красным, кровавый путем проходит чрез все богослужение. «…Христос… приятная днесь Отцу приношает очищения…» (1 февраля, [4–й тропарь] 8–й песни 1–го канона). «…Слово Вышняго, чист Сый, приношает Безначальному Отцу очищение, и очищает любовию…» величающих «Божию Матерь» ([там же, 4–й тропарь] 9–й песни 1–го канона). «Двери небесныя, отверзитеся, Христос бо в Церковь, яко Младенец, Материю Девою Богу и Отцу приносится» (1 февраля, [2–я] стиховна на утрене). «…Из Пребожественных бо недр Хитрец прошед Христос, Материю Девою Богу Отцу приносится…» (2 февраля, [3–й тропарь] 1–й песни канона). «Богоявления неизреченнаго ныне празднуем спасительную благодать… Христос Бог, в церковь Богу и Отцу Материю ныне приносится…» (3 февраля, [1–я] стиховна [на вечерне]). «Непременнаго по ипостаси», то есть одного и того же Сына Божия, лишь в двух теперь естествах, Дева, «на руках носящи… ныне Богу Отцу принесла еси…» (3 февраля, светилен; [см. также:] 4 февраля, стиховны на утрене; 5 февраля, [стихиры] на «Господи, воззвах», [3–й тропарь] 1–й песни [1–го канона]).

Принесла — как жертву.

Но так как Сын Божий по Божеству Своему всегда пребывал в Троице, то Церковь ныне употребляет дивное и непостижимое нашему уму изречение: Младенец приносит Себя Себе Самому! Вот послушаем об этом.

«Ныне Чистый Бог, яко Отроча Свято, ложесна разверз Чистыя, Себе Самому яко Бог приносится…» (2 февраля, [2–я стихира] на литии). То же самое — и в других местах повторяется (3 февраля, стиховны на утрене; 1–я песнь канона).

Да иначе и быть не может! Этого требует истина единства и неизменности Пресвятой Троицы. А жертва требуется установлением праздника в Ветхом Завете: заменою еврейских первенцев агнцем; агнец же был прообразом Агнца Христа, как говори л и святой Креститель о Христе: вот Агнец Божий… (Ин. 1, 29, 36).

«Законныя жертвы приносил еси, Агнца (Христа) за милосердие несказанное, кровь спасительную провозвещая издалеча, блаженне священниче: Егоже воплощенна прием, Симеоне…» (3 февраля, [2–й тропарь] 8–й песни 2–го канона). Здесь, как и раньше, мы уже видим ясное указание и на кровь, и на крест. Отсюда, собственно, произошло просвещение, свет, о котором пел Симеон: …свет во откровение языков и слава… Израиля, то есть благодать Духа Святого, но именно — через крест: «…языком откры свет, крест и воскресение…» (2 февраля, [7–я стихира] на литии).

Так открывается путь ко спасению нашему чрез жертву Христову, чрез искупительную кровь. И эта жертва приносится Пресвятой Троице. А вместо этого всесвятого имени Церковь употребляет нередко иное слово: «Бог», а иногда: «Отец». Но ныне мы видели, что жертва приносится и Самому Христу. Все это важно и потому, что в наше время распространялось ложное учение, будто не должно признавать никакой «жертвы» — именно «Богу и Отцу», — каковое учение будто бы пришло в православие с Запада…

Но приводимые выписки решительно и явно свидетельствуют обратное: начиная с Григория Нисского и по Дамаскина и Косму Маюмского (IV—VIII вв.), когда ни о каком западной влиянии не могло быть и речи, Церковь непрерывно учила и учит о жертве Христовой, принесенной в «умилостивление» Богу Сыном Божиим на кресте.

И самое слово «избавление» говорит о том же; ибо избавлять или искуплять (выкупать) может себя не сам виноватый, а его избавитель. В этом смысле можно и должно понимать эти слова — об избавлении — и в богослужении нынешнего праздника. Приведем их здесь.

Симеон, приняв Господа на руки, «…возрадовася, вопия: Бог есть Сей, Отцу соприсносущный, и Избавитель душ наших» (2 февраля, [2–я] стиховна [на вечерне]). Как мы видим, Христос потому и «Избавитель» наш, что Он, «Отцу соприсносущный». На Сретение Господь явился в Церкви, но не спас еще нас: и «…Анна… пророчества благодатию облистаемая прослави…» «…пришедшаго невестоукрасити (Церковь) Пребожественнаго…» Господа; «…и будущее (а не настоящее, то есть в Сретение бывшее) всем предстоящим показание Божественное (а не человеческое) избавление» (3 февраля, [1–й тропарь] 8–й песни 1–го канона). Его, как «Бога Единаго совершенна, во еже (чтобы) оправдати мир пришедшаго, подъял» Симеон ([там же, 4–я стихира] на «Господи, воззвах»). И Он, «рода земна избавляяй (спасая) Бог, даже до ада приидет; пленным же (там) подаст всем оставление…» (2 февраля, [2–й тропарь] 7–й песни канона): это возможно лишь единственному Спасителю, именно как Богу, а не как человеку. Для этого было и воплощение, чтобы пострадать и принести жертву за нас. На этом и стоит вера христианская!

Таков способ (смотрение, план) спасения изобрел, выражаясь приспособительно, только прошедший «из Пребожественных недр Хитрец», Христос Сын Божий, — такое странное имя Ему дает Церковь ([там же, 3–й тропарь] 1–й песни канона) потому, что Он Своим домостроительством как бы «перехитрила лукавого диавола.

К этому нам остается добавить подобные же мысли из других богослужебных праздников. Вот как поет Церковь на Пасху: «Спасе мой, живое же и нежертвенное заколение (жертва), яко Бог Сам Себе волею привед Отцу, совоскресил еси всероднаго Адама, воскрес от гроба» ([2–й тропарь] 6–й песни канона). В припевах к 9–й песни поем: «…жертва живая, Агнец Божий, вземляй грехи мира» [3–й припев]. В правиле ко причащению читаем: «Восхотел еси… Многомилостиве, заклан быти яко овча, грех ради человеческих» ([1–й тропарь] 4–й песни канона). И наконец: «…Господь нас ради, по нам (подобным нам в воплощении)… бывый, единою Себе принес (Евр. 7, 27), яко приношение (жертва) Отцу Своему, присно (всегда) закалается, освящаяй причащающияся» ([там же, 1–й тропарь] 9–й песни канона). На Него, «Распятаго же за ны» мы и надеемся, и спасаемся! А в Сретение Его жертва искупительная только еще «предобручается Церкви».

Цель сретаемого младенца

Целью пришествия Господа и всего Его домостроительства спасения было исправление падшего рода человеческого. Поэтому и поется: «Перворожден из Отца прежде век», и «Перворожден Младенец из Девы нетленныя, Адаму руку простирая явися» (2 февраля, [1–й тропарь] 3–й песни канона). Адам оказался не мудрым — и пал: «Младоумна бывша прелестию первозданнаго, паки исправляй Бог Слово», Сам «младенствовав (плотию) явися» (там же, [2–й тропарь]). И образ Божий в человеке извратился, обратившись снова в землю; а теперь Творец восстановляет богоподобное естество в нем: «Земли исчадие» — презрительное имя природы человека, созданною из глины, и опять, «паки потекшее в ню», как грязь, «Божества сообразное (Богоподобное) естество Зиждитель (Творец), яко непреложне (неизменно), младенствовав (воспитавшись) яви» (там же, [3–й тропарь]), сделал; пришел «оправдати (сделать праведным) мир» (3 февраля, [4–я стихира] на «Господи, воззвах»).

И теперь прежде «отриновенныя», отвергнутое Богом человечество, из–за «тления», опять «вся совокупи» ([там же, 4–й тропарь,] богородичен, 5–й песни [2–го] канона), то есть соединил духовный мир — с земным, Божественный — с человеческим, или «Бога человеком соединитися» (2 февраля, [3–я стихира] на литии). Или иначе: «обожити существо», то есть коренным образом претворить (1 февраля, [3–я стихира] на «Господи, воззвах»).

Для этого нужно было возвратить человечеству Божие благоволение, или снять с него клятву Божию; для того Христос и принес Себя Себе Самому в жертву, как Ходатаю в Троице, чтобы от «законныя клятвы» освободить человечество и потом просветить «души наши» (2 февраля, [2–я стихира] на литии). Образом этого лишения благодати, или «овдовевший мир» от «Божественныя славы», — являлась вдова Анна (3 февраля, [1–й тропарь] 8–й песни [2–го] канона). Тогда будет возвращена благодать Божия.

Теперь «преиде сень» Ветхого Завета, и «предиде (но пока еще не пришла) истина, благодати пришедши» (1 февраля, [3–й тропарь] 3–й песни [1–го] канона) со Христом и с «Благодатной» Матерью Его (тропарь). «Свет благодати Христовы просия нам, хотя (намереваясь, но еще не даруя) ввести» ее «в храм Свой», и таким образом «всесеновная (Ветхого Завета) начертания (прообразы) претворяя (изменяя, переводя в истину) яко Обновитель (Восстановитель, Воссоздатель)» (1 февраля, [2–й тропарь] 8–й песни [1–го] канона).

И теперь «закона сеновное (тень)» кончается, «и начало… новыя благодати» восходит (2 февраля, [2–я] хвалитна); «закон нов» вводится (3 февраля, [3–й тропарь] 4–й песни [2–го] канона); и Симеон является «новыя благодати священно-проповедником тайным» (2 февраля, [2–й тропарь] 9–й песни канона), — таковым будет Сам Богомладенец, сделавшись уже Женихом. И сам старец «получает» уже этих дивных «чудес непрестанную благодать».

А так как ветхозаветный закон, наложенный на падшее человечество Богом, был законом «древния работы», или рабства (3 февраля, седален по 1–й кафизме), то теперь человечество от него освобождается, в свободу славы чад Божиих (Рим. 8, 21). Это и есть истинное освобождение: где Дух Господень, там — свобода, говорил по опыту своему святой апостол Павел (2 Кор. 3, 17), хорошо знавший духовное рабство греховной немощности (Рим. 7, 14—25).

Дальнейшее освобождение — есть освобождение от «ветхого борца» диавола, который своими искушениями («прилогами») довел весь мир до «обетшавшего» состояния (3 февраля, [1–й тропарь] 4–й песни [2–го] канона), а нас сделал «окаянными»; а теперь Христос хочет сделать нас блаженными. Но о нем Церковь говорит очень мало: еще не время; еще человечество было во власти его. И не нужно было все раскрывать ему про Младенца.

Чего просит Симеон?

Обыкновенно по этому вопросу мы думаем, что старец молит о смерти своей: ему было больше трехсот лет. Не будем дивиться такому долголетию; это было исключение: по особому повелению Божию старец должен был дожить до Рождения Спасителя. Но даже и сейчас некоторые доживают почти до такого же возраста: один англичанин — это записано в анналах — прожил более двухсот лет. Однако не в этом дело. Ныне тяготятся жизнью уже и в семьдесят лет: мне лично от старушки пришлось слышать — на мой вопрос: сколько ей лет? — такой ответ: «Да уж семьдесят четыре. И прошу у Господа смерти, да не дает». Известен мне человек, которому теперь уж сто тридцать лет; и так далее. И Симеон тяготился своим долголетием. В богослужении он почти всегда называется «старцем», «престарелым», «ветхим» «сению (то есть Ветхим Заветом) претружденным»; «сляченным (согнутым) старостью»; ноги и руки его уже ослабели: поэтому в службе пишется: «Крепитеся, руце Симеони старостию ослабленнии, лыста же (ноги) претружденна старча правобыстро (выпрямьтесь и быстро) движитася (двигайтесь) Христу на сретение…» (2 февраля, [1–й тропарь] 1–й песни канона). Но «престарев телом», он «юношествовал духом», «обещание» получив «не видети смерти, дондеже (пока) увидиши Младенца юна» от Девы (3 февраля, [5–я стихира] на «Господи, воззвах»).

Но в богослужениях указываются и другие, духовные причины просьбы — «отпустить» его от этой жизни. Симеон был прообразом уставшего жить человечества. Земная жизнь была ведь ненормальная для человека: эта жизнь была не только скорбная, но и «тленная», смертная; и потому Симеон радуется: «…ныне отпущаеши мя, вопия, ко оному блаженству…» (2 февраля, [1–я] хвалитна); просит Господа: «…из истления мя разреши… (освободи)» (там же, [2–я хвалитна]).

Самый ветхозаветный закон был тяжел человеку: он ведь и дан был для того, чтобы грешный, падший род человеческий понял: чего он лишился, соблазненный диаволом и впавший в грех непослушания Богу! Поэтому Симеон просит: «…отпусти мя к жизни будущей…» (3 февраля, [2–й тропарь] 7–й песни [2–го] канона); «За милосердие щедрот Твоих, претруждена (чрезвычайно отягощенного) мя закона писменем (а не духовного), сличена мя старостью, отпусти, Спасе, раба Твоего…» (там же, [3–й тропарь]). «…Отпусти раба Твоего от соуз сея плоти к нестареемому… некончаемому животу» (2 февраля, [1–я стихира] на литии), «к жизни нетленней» (3 февраля, [3–й тропарь] 4–й песни [2–го] канона), «к жизни отпусти истинней» (5 февраля, [2–я] стиховна на утрене), «к Божественный селением» (3 февраля, [2–й тропарь] 5–й песни [2–го] канона). И с этим радостный настроением Симеон «видев Желаемаго, разрешение» получает «телесное… и якоже зрелая (и духовно, и телесно) пшеница» отходит «ко отцем» ([там же, 3–й тропарь] 8–й песни [2–го] канона).

Он радуется, ожидая славной блаженной жизни.

Тут же должны обратить внимание на странную надежду, что это несомненно будет: «…яко видех Тя… на земли носяща плоть» ([там же, 3–й тропарь] 7–й песни [2–го] канона), собственными очами «видех Тя». «…Той бо (то есть Симеон) Духом Святым глаголание: ныне свободихся, видех бо Спаса моего» (1 февраля, [4–я] стиховна на утрене).Часто в службах поминается о «Младенце» Боге: ныне «…от Девы яко Младенец четыредесятодневен, Материю… приносится…» (2 февраля, [4–я стихира] на «Господи, воззвах»). «…Иже бо Адама создавый носится, яко Младенец… Иже в недрех неописанных Сый Отца Своего, волею описуется плотию, а не Божеством…» (2 февраля, икос).

Почему же так? почему явление Бога во «плоти, а не Божеством» убеждает Симеона в истинности («яко» значит: потому что) Бога, «Божественных селений» и проч.? Смысл здесь такой: Бог — невидим и непостижим; а теперь Он, во плоти, сделался видим; а с другой стороны, Он этим «снисхождением», «нищетою» проявил именно «яко Бог» Божественное великое Свое человеколюбие к падшему человеку. Так только может миловать Бог!

Отсюда и нам — вывод: и мы не только не должны смущаться непостижимым воплощением Сына Божия, но должны постоянно радоваться этому с Симеоном: «яко видеста очи мои спасение Твое», «Спаса моего!» Поэтому во все дни празднества ежедневно повторяется песнь праведного Симеона: «Ныне отпущаеши» — «…с миром: яко видеста очи мои спасение Твое…»

Но дело Симеона еще этим не кончалось. По скончании своем — как и все ветхозаветные, кроме Еноха и Илии, — он должен был сходить во ад: таков был закон Бога о грешниках; и они, волею послушавши диавола, должны были из Царства Божия идти в «державу» своего соблазнителя — диавола; ибо своим повиновением дали ему обещание, или «рукописание», то есть долговую расписку, на подчинение ему.

Теперь «настало» время спасения, «избавления» от врага: пришел уже Избавитель. Зачем же идет Симеон во ад?

«Адаму известити хотяй иду во аде живущу, и Еве принести благовестие, Симеон вопияше…» (2 февраля, [1–й тропарь] 7–й песни канона). «…Владыко! ныне отпусти мя возвестити Адаму, яко видех непреложна (нераздельна) Отроча, Бога превечнаго и Спаса мира» (2 февраля, [3–я] стиховна).

Такова его миссия после смерти.

В заключение речи о праведном Симеоне должно сказать, что ему усвоено имя Богоприимца: какое чудное имя! Он почитается великим угодником. В богослужении о нем говорится, что он — выше пророка Моисея. «На горе Синаистей древле виде Моисей задняя (то есть отблеск некий, след) Божия, и тонкий Божественный глас сподобися во мраце же и вихре слышати: ныне же Симеон, воплощеннаго Бога непреложне (неизменно) нас ради на руки прият…» (2 февраля, седален по 3–й песни [канона]). И этим он «украсился… и Моисея светлейший был… на руки добротою (красотою) краснаго (прекрасного) приим (Бога)… нас ради по нам (подобно нам) Младенца бывшая (3 февраля, [2–й тропарь] 6–й песни [2–го] канона); Которого «…Воплощенна прием… прославился… паче Моисеа и всех пророк» (3 февраля, [2–й тропарь] 8–й песни [2–го] канона).

И понятно, почему Церковь считает его особенно сильным заступником пред Богом.

Из жития преподобного Петра Афонского

Он был воеводой греческого воинства. В сражении с сирийцами греки были поражены, а он взят в плен и посажен в темницу, обложенный узами. Там он вспомнил, что много раз желал отречься от мира, и стал молиться Богу освободить его из тюрьмы, подобно апостолу Петру (Деян. 12, 4—11). При этом он усердно просил ходатайства святителя Николая. Чудотворец Николай явился преподобному Петру во сне и с некоторым сокрушением тихим и кротким голосом сказал ему: «Я, брате, поверь мне, не переставая умолять о тебе благость Божию; но не знаю, по коим причинам и с какою целью Он отлагает твое избавление. Однако не отчаивайся в Его милосердии, ибо милостивый Господь имеет обычай откладывать исполнение наших прошений: сие же Он делает потому, чтобы кто–нибудь, скоро получив просимое, легко не пренебрег бы Его благодатью; а вместе с тем Он желает, чтобы и другие молитвенники участвовали в ходатайстве пред Ним».

И святой Николай сказал заключенному: «Знаешь ли ты, Петре, Симеона праведного, который принял на свои руки четыредесятодневного Христа Господа, почему и прозван Богоприимцем?» — «Знаю, святче Божий, этого праведного мужа: о нем и в Святом Евангелии написано». Святитель Николай сказал: «Вот его мы оба — и ты и я — подвигнем на мольбу: многомощен бо есть пред Богом и близ Его престола предстоит, вместе с Владычицею Девой Богородицей и со святым Иоанном Предтечею; и он имеет великое дерзновение у Бога».

С этими словами святитель Николай вышел.

Преподобный Петр, очнувшись, стал усердно молиться и святому Симеону Богоприимцу, и святителю чудотворцу Николаю.

И после этого святитель Николай снова явился узнику, — но уже не во сне, а наяву с Симеоном Богоприимцем и сказал: «Дерзай, брате Петре, и, отложив скорбь, изложи свои обеты общему ходатаю, моему же сомолитвеннику, и воздаждь ему благодарение Богу».

Петр, подняв очи свои, увидел великого Симеона, дивного лицом, почтенного по виду, светлосияющего, облаченного в ефод[61](теперь — саккос) ветхозаветного священства, со златым жезлом в руке. Увидев его, Петр пришел в страх. Святой же Симеон сказал ему: «Ты ли настаивал брату Николаю освободить тебя от уз и темницы?» А Петр от страха едва мог раскрыть уста и сказал: «Я, угодник Божий! И твою святыню я стяжал ходатаем к Богу». Праведный Симеон спросил Петра: «Исполнишь ли обет твой — быть иноком и жить добродетельно?» — «Ей, владыко! С Божией помощью, исполню!»

Тогда святой Симеон произнес: «Если обещаешься это исполнить, то изыди отсюда невозбранно, и иди, куда хочешь». Но Петр указал на свои ноги, закованные в железные узы. Святой коснулся их златым жезлом, и они растаяли, как воск от огня. Петр встал и увидел, что темница отворена. Святой Симеон шел впереди, а Петр со святым Николаем следовал за ним. И все они оказались за городом: имя тому — Самара. Петр подумал про себя: не во сне ли все это происходит? Но святой Симеон тотчас же обратился к нему и сказал: «Зачем ты считаешь это сном?» Потом он поручил его святителю Николаю и исчез. Петр же шел за одним Николаем чудотворцем. Святитель спросил его: «Взял ли ты чем питаться на пути?» — «Нет, господине!» Тогда святитель Николай велел ему подойти к случившемуся у дороги винограднику и сказал: «Ты встретишь человека, который будет предлагать тебе овощи: возьми их в путь и опять иди за мной». Так и случилось… И они чрезвычайно скоро достигли до греческой земли… Тогда исчез и святитель Николай. Петр же дошел до Рима и был пострижен там в монашество. Оттуда пришел на Афон и проводил строгую жизнь: не имел даже одежды. С него после там возросло иночество.

Был ли святой Симеон священником или же нет, об этом в житии не сказано; но упоминание о том, что он приносил «кровные жертвы», — как мы видели (3 февраля, [1–й тропарь] 5–й песни [2–го] канона), — и самые слова «святитель», «священник» (1 февраля, [4–я] стиховна на вечерне) и рассказ жития, что в видении он носил ефод, — говорят о том, что он был священнослужителей. Преподобный Исихий в слове на Сретение по этому поводу говорит так: «…каким образом Симеон вознес жертву, не принадлежащую ему? Он не был священником, ибо (в Евангелии, — М. В.) не сказано об этом… но он был праведный, а праведник имеет в себе священство; он был благочестивый, а благочестивый имеет помазание в себе».

И у Церкви действительно есть обычай именовать святителями и не состоящих в сане иерарха. Но, как мнится мне, на основании указанных соображений, истиннее почитать праведного Симеона священником: здесь «святитель» и «праведник» разделяются, и он называется «иереем» (2 февраля, [2–я и 3–я] стиховна на [великой] вечерне).

Примечания

Ко времени составления богослужения была еще и рака, вероятно с останками мощей святого Симеона: «Рака твоя, — говорится в службе, — источает верным исцеления… священно-таинниче всечестне» (3 февраля, [2–й тропарь] 9–й песни [2–го] канона).

Под «оружием» для Матери Божией, о коем предсказал Ей Симеон, Церковь разумеет именно крест: «…оружие пройдет… на кресте зрящи Твоего Сына…» (2 февраля, [3–й тропарь] 7–й песни канона).

Свечи освящают в Сретение как в означение слов праведного Симеона: «…свет во откровение языков…»; так еще больше потому, что Церковь встречает Жениха Христа, подобно мудрым девам, с лампадами: а это очень связано с «предобручением» Богомладенца: «Мысленно вжегше вси (люди) добродетелей свещи, любовию с Симеоном и Анною, свещеносцы предусрящем, Христу хотящу приити освятити поющия Его» [1 февраля, 2–й тропарь 9–й песни канона]. Мы — не свои, не себе принадлежим, а Божии (1 Кор. 6, 19—20; Деян. 20, 28; Гал. 3, 13; 1 Пет. 1, 19).

«…Сын прежде денницы…» (1 февраля, [1–я] стиховна на утрене). Что подразумевается под денницей? Нужно думать, утренняя звезда; то есть Сын Божий был ранее сотворения мира. И преподобный Исидор Пилусиот сравнивается в кондаке с денницей, то есть со звездой[62].

«Не мнением, ни привидением» Христос явился миру, а действительным человеком, «истиною» (2 февраля, [8–я стихира] на литии). Многие еретики проповедовали, будто Христос принял мнимую плоть, как бы призрак. Церковь отвергает это. «…Симеон… позна Тя Бога явлышагося плотию…» (2 февраля, седален по полиелее).

Симеон умирает после сретения Богомладенца и Его «разрешения» от этой жизни «с миром». И теперь простые верующие люди оканчивают свою жизнь — мирно, спокойно. Свидетель тому весь православный народ. А люди неверующие умирают мучительно и с тоскою. Такова дивная перемена! И Церковь ежедневно по нескольку раз молится: «Христианския кончины… мирны» подай нам, Господи… И мученики страдали иногда, «яко в чуждих телесех»… Непостижимо, но действительно!

«…Просвещаяй сущия во тьме…» Христианская благодать дает свет, или правильное воззрение на все: и на небесное житие, и на земные вещи. Но этого некоторые люди знать не хотят! Величайшая ошибка их! Но Бог никого не насилует.

Путь в Христово Царство — не богатство, а бедность, — как в бедности пришли со Христом Иосиф и Мария… А мы живем иначе… Старые Симеон и Анна знали всю суету земного и тяжесть этой жизни.

История праздника

Этот праздник идет еще из еврейской древности. Происхождение его, как известно, таково.

Фараон не хотел отпускать бесплатный рабочий еврейский народ. Тогда Господь послал на египтян десять казней. Последняя состояла в том, что первенец во всякой семье у них и у животных умирал ночью. А еврейский — бы л помилован: для этого евреи мазали кровью агнца перекладину, косяки дверей своих. И тогда фараон вынужден был отпустить их из Египта. В память этой милости Божией каждый первенец семьи считался уже принадлежащим Богу: «Я беру их Себе». А вместо первенцев приносилась выкупная жертва: зажиточные должны были приносить агнца [и] голубиного птенца; а бедные — два птенца голубиных или два птенца горличищных. Это совершалось в сороковой день по рождении младенца. И с того дня мать получала право входить в храм. А до этого она считалась еще нечистой.

Такой обычай перешел и в Христианскую Церковь; с тою лишь разницей, что в восьмой день совершалось не обрезание и наречение младенцу имени, а крещение с наречением имени; ибо обрезание, по толкованию апостола Павла, заменено было крещением (Кол. 2, 11 — 12). И в прежнее время, даже и у нас в России, соблюдался этот обычай.

И доселе, в сороковой день, совершается очищение матери и принесение ею младенца в храм — представить Господу. Но таинственный смысл его заключался в том, что все это было прообразом жертвы Христа Богу Отцу за род человеческий.

Но к этому празднику присоединился другой: это встреча прообразуемого Агнца Божия, Иисуса Христа, праведным Симеоном. Об этом и предание рассказывает так.

Египетский царь Птоломей Филадельф, правивший с 287 [по] 247 [год] до Рождества Христова, составлял в Александрин библиотеку и захотел иметь в ней еврейскую Библию. Поэтому он обратился к иерусалимскому первосвященнику с просьбой выслать экземпляр еврейских священных книг и вместе с тем опытных переводчиков, знавших еврейский и греческий языки.

И тогда первосвященник отправил к нему семьдесят два сведущих человека, круглым числом — «семьдесят», — по–латински — Septuaginta («септуагинта»). Среди них был послан и Симеон. Ему досталось переводить пророка Исайю. Когда он дошел до слов: се, Дева [во чреве] приимет (зачнет) и родит Сына, и нарекут имя Ему Иисус (Ис. 7, 14), то, естественно, усумнился, рассуждая: как же дева может родить? И он хотел уже изгладить из рукописи это слово — «Дева» — и заменить его — «жена», «женщина». Но вдруг явился ему ангел Господень, удержал его за руку и обещал ему, что он не увидит смерти до тех пор, пока своими очами не увидит обещанное Отроча.

С той поры прошло 260 — 280 лет, когда Симеону было, может быть, около 320 лет или и более, когда Духом Господним повелено было ему поспешить в храм, куда приходит Дева с Младенцем, на Коей исполнилось пророчество Исаии. И Симеон узрел необыкновенную, светоносную Матерь Деву и Богомладенца. С восторгом он принял на руки свои сорокадневного Младенца и Духом Святым сказал известную его песнь: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром; яко видеста очи мои спасение Твое…», или Спаса моего; и прочее: пророчество о Христе и о Самой Деве. И скоро после этого отошел к праотцам с миром.

И Церковь начала праздновать и очищение Матери, и представление, или посвящение, Богу Младенца Христа.

Когда именно составлена была служба, неизвестно. Но уже ученый писатель III века святитель Мефодий, епископ Патарский, потом Тирский, в Палестине оставил нам свою большую проповедь на день Сретения Господня. Умер он в старости (312 г., год рождения неизвестен, около 230—240 г.).

И потом уже следуют проповедники с IV по IX век; святитель Григорий Палама (XVI век) и так далее.

Еще существует следующее объяснение. При греческом императоре Юстиниане (527 — 565) был целый ряд бедствий в Антиохии и Константинополе: землетрясения, моровая язва, так что от нее ежедневно умирали от пяти до десяти тысяч человек. Люди стали усерднее молиться. И в день Сретения Господа вдруг все это прекратилось, по милости Божией. В память этого, в 544 году, установлен был крестный ход в этот праздник. Остатком от этого и доселе является кондак, где упоминается и об императоре, и о прекращении «браней». Но нужно сказать, что это не мирится с праздником Сретения, а выступает некиим несоответствием с ним. Теперь никто даже и не знает о подобной событии.

На другой день праздника совершается память святых, послуживших событию, — Симеона и Анны. Как известно, это делается по общему обычаю: на другой день Рождества Христова совершается «собор» (то есть соборное служение) в честь Божией Матери; потом в первое воскресение после Рождества — в честь [праотца] Давида, Иосифа [Обручника] и Иакова, брата Господня, который, по преданию, сопровождая в Египет отца, Пречистую Деву Марию и Младенца Христа; после Крещения — Иоанна Крестителя; после Пасхи и явления апостолу Фоме вспоминаем усердных жен мироносиц и Никодима с Иосифом — и так далее. Теперь — Симеона и Анну, ихже молитвами спаси и нас, Господи!

На этом и можно окончить описание праздника Сретения.