Сочетание и преимущество его в церковной службе

В день Обрезания Господня совершается еще память великого вселенского святителя Василия.

Не будем писать объяснения праздника его, так как это не относилось бы к двунадесятым праздникам, чем мы занимаемся теперь. Но, поскольку память его празднуется одновременно с Обрезанием, — и вся служба сплетается из обоих праздников.

И даже можно сказать, что служба святителю преимуществует пред Обрезанием. Например: литургия совершается — Василия Великого, то есть составленная им, ясно — в честь его; и память святых в большие праздники обычно оставляется или переносится на другие дни; малая вечерня совершается (кроме богородичных) только ему; на литии, на седальнах по кафизмам и полиелее — тоже; на хвалитех поем Обрезанию только одну первую стихиру (с повторением), а святому — положено пять (со «Славой»); утреннее Евангелие читается ему же; на 9–й песни канона припевы поются сначала празднику, а потом и святителю, чего не бывает святым. Этим Церковь выражает необычное почитание святителя Василия, имея, очевидно, основание к тому. В чем же оно?

Великий Василий — велик не только личной жизнью своей, — о чем говорит и слово сотрудника и друга его, святителя Григория Богослова, и житие его в Четьи–Минеи, — но и значением в Церкви: он боролся против еретиков ариан за православие; он создал монастыри в своей области и написал им уставы; он дал нравственные правила всем; он усовершил Божественную литургию; его творения вошли частию в каноны Церкви; он писал письма сотням лиц, из коих некоторые письма сохранились доселе; он объяснял Священное Писание; написал знаменитый « Шестоднев», то есть — объяснение шести дней творения, хотя и не все успел: смерть прервала его труд; и уже брат его, святитель Григорий, епископ Нисский, докончил объяснение; он построил больницы и богадельни для больных, прокаженных и вообще для бедных, так что из них образовался целый городок, который в честь его так и назывался «Василиады», и проч., и проч.

Характерно и то, что у него в епископии, в клире, не было непорядков и интриг, чего не избежали ни святитель Григорий Богослов, ни святитель Иоанн Златоуст: одним видом он приводил подчиненных в благоговейный страх и наводи л дисциплину. Недаром говорит красноречивый друг его Григорий: «Ты правил только семь лет; одного лишь этого мало было в тебе, Василий Великий!» А чудеса? А благодать, явно на нем почивающая? А ум? А речь?.. Действительно, приходится и теперь еще дивиться: как в такое малое время он сделал необычайно много!

За это Церковь и чтит его… За это и прозвала его Великим…

Знаменательно и совпадение смерти его, 1 января 379 года, с праздником Обрезания… Опытные подвижники советуют обращать внимание и на это; и жития святых говорят нам о многих таких примерах… И мы тоже знаем это… Здесь такое совпадение видится в том, что Обрезание есть праздник закона, — и святитель Василий был законоучителем в церковной жизни и в своих словах; Обрезание есть праздник крестный, — и он нес крест страданий всю жизнь свою, — хотя она была недолговременна, всего 49 лет, — и был строжайшим аскетом. И Господь сподобил его умереть в день Своего Обрезания.

Если Богомладенцу дано было имя Иисус — Спаситель, то великого святителя назвали Василием, что значит (с греческого) царь, царственный: он и был таковым по своему характеру и деятельности.

И хотя мы далее прилагаем «Слово» о нем святителя Григория Богослова, но находим нелишним и с своей стороны прибавить нечто из жития его и с собственных слов. К чему и перейдем сейчас.

Возможно, что кому–либо будет желательно остановиться в день Обрезания не на празднике, — что не столь легко, — сколько на памяти вселенскою великого святителя: это проще для проповедника и поучительнее для слушателей. Тем более что в житии его, как святош, автор, святитель Димитрий Ростовский, больше, чем даже святитель Григорий Богослов, останавливается на житийных элементах: чудесах, благодатных явлениях, вере, подвигах и проч. Да тогда Василий Великий казался больше деятелем церковный; а Церковь теперь славит его как святого и небесною покровителя и молитвенника.

Из жития святителя Василия

Необычайная была семья, из которой вышел будущий вселенский святитель. Пять святых дала она миру: бабка его по отцу Макрина была ученицей славною Григория чудотворца, епископа Неокесарийского († 270), который написал первый Символ веры.

Первые годы своего детства Василий провел под ее надзором и руководством. Сам он потом пишет: «Я воспитан своею бабкою, блаженною женою. Говорю о знаменитой Макрине, от которой заучил я изречения блаженного Григория, сохранившиеся до нее по преемству памяти, кои и сама она соблюдала, и во мне еще с малолетства напечатлевала, образуя меня учением благочестия (веры). Понятие о Боге, которое приобрел я с детства от блаженной матери своей и бабки, возрастало во мне с раскрытием разума».

Отец его, тоже Василий, пользовавшийся в Понте общим уважением, был тоже благочестивым, при всей своей знаменитости и богатстве. Мать Еммелия названа, как мы видим, «блаженной». В Русской Церкви ее имени нет в святцах[53], но нам точно известно, что иногда это имя (в западной произношении: «Эмилия») носили некоторые православные. И можно почитать и ее святою, хотя бы потому, что великий сын, осторожный и мудрый в словах, назвал ее «блаженной», как и святую бабку Макрину: тогда будет из этого рода не пять святых, а шесть.

Затем должен быть назван младший брат Василия — Григорий, которого он поставил епископом в Ниссу, по имени коей он и именуется (†394). Другой брат, Петр, о котором речь будет еще ниже. И старшая сестра его, Макрина младшая, игумения монастыря. Итого — шесть святых. Необыкновенное явление! Единственное в церковной истории, если не считать сонма мучеников из одного рода, или семи ветхозаветных братьев Маккавеев, матери их Соломонии и старца Елеазара.

Родился святитель Василий в 329 году — день неизвестен.

Дальше пока упомянем об учении его в школах Неокесарии, потом в Константинополе (Византии) и наконец в центре наук — в Афинах. Здесь он и познакомился и сдружился с Григорием из Назианза, который на год раньше прибыл в Афины; но об этом лучше скажет сам святитель Григорий в надгробном слове.

Об этом времени обучения сам святитель Василий говорит неодобрительно: «Много времени потратил я на суету; и всю почти юность свою потерял в суетном труде, с каким упражнялся в том, чтобы уразуметь уроки обуянной от Бога мудрости» (светской).

«Наконец, как бы пробудившись от глубокой) сна, я воззрел на чудный свет истины евангельской и увидел тщету премудрости властей века сего преходящих (1 Кор. 2, 6). Тогда, оплакав жалкую жизнь свою, я желал снискать для себя руководителя к познанию истины».

Правда, «осмеливаюсь похвалиться о Господе тем одним, — пишет он в одном своем письме, — что я никогда не держался погрешительных мнений о Боге и не переменял впоследствии мыслей, какие прежде имел; но то понятие о Боге, которое приобрел с детства от блаженной матери моей и бабки Макрины и возрастало во мне».

Теперь, после мирских школ «прежде всего употребил я старание о том, чтобы сколько–нибудь исправить нрав свой, который повредился от долговременного моего обращения с людьми нечестивыми. Читая Евангелие и узнав из него, что продать имущество и раздать его бедной братии, совершенно не заботиться об этой жизни и отвратить душу свою от всякого пристрастия к земным предметам есть благонадежный способ к усовершенствованию себя, — я возжелал найти какого–нибудь брата, избравшего означенный путь на земле, чтобы вместе с ним преплыть глубокое море жизни».

Поэтому он отправляется в Александрию, потом — в египетские монастыри, в палестинские, сирийские, месопотамские.

Дивными показались Василию пустынники. «Я удивлялся воздержанию их в пище, терпению в трудах; изумлялся неослабному постоянству их в молитвах, и — тому, как они препобеждали сон, и не были сами побеждаемы ни одною естественною необходимостию; всегда сохраняли твердость — в голоде и жажде… на стуже и наготе (2 Кор. 11, 27)», «не заботясь о теле и не допуская в себе никакого о нем попечения, но как бы живя в чужом теле»: сим они «самим делом показывали, что значит обитать среди предметов настоящей жизни и — вместе — жительствовать на небе. Удивляясь этой блаженной жизни мужей, которые делами своими являют, что носят в теле мертвость Господа Иисуса (2 Кор. 4, 10), я и сам желал, сколько для меня возможно, подражать им».

Так в нем загорелось желание строгой аскетической жизни.

Когда он прибыл в Иерусалим и вместе с другим спутником, бывшим его учителем, Еввулом, обратились к епископу города, Максиму, с просьбой крестить их… Тогда иные крестились поздно, взрослыми: Василию тогда было около 30 лет. Но о сем нам возглаголют чудеса.

Путники достигли Антиохии; и там архиепископ Мелетий рукоположил Василия в диакона. Оттуда они прибыли в свой город, Кесарию Каппадокийскую. Тут Василий был поставлен во пресвитера. Но скоро умер епископ Гермоген, и многие хотели избрать на его место Василия; но он, убегая от чести, скрылся. Тогда поставлен был Евсевий: муж истинно добронравный, но мало ученый. А Василий был ему помощником в делах. Но враг возбудил в душе епископа зависть к нему ради великой учености и строгой святой жизни его. Помня слова апостола Павла: …дайте место гневу… (Рим. 12, 19), святитель Василий удалился в Понт, где их семье принадлежало малое местечко.

Там, у подножия горы, орошаемого холодными источниками, вблизи реки Ирис, уже жила его сестра Макрина, управляя монастырем.

Василий вызвал к себе друга Григория, и они создали мужскую обитель; созвали сюда много монахов и ввели строгий устав. В этом помогала им матерь Василия Емилия; она к этому времени овдовела и уже, кроме богоугождения, ни о чем ином не помышляла. Жила же она на другом берегу реки, в женском монастыре Макрины.

Здесь Василий и Григорий и ввели строгий устав, который и доселе лежит в основе православной) монашества: суть его заключается во внутреннем подвиге — в благодатной жизни, послушании, молитвах, посте, трудах и смирении.

Святитель Василий сам подвизался в крайней строгости: у него была одна лишь срачица[54]и мантия[55]; носил он и жесткую власяницу, но лишь ночью, чтобы другие не знали о том; питался хлебом и водой, приправленной солью и кореньями. В баню он никогда не ходил; огня не зажигал, — так потом писал сам подвижник.

Работали оба друга вместе с другими; носили дрова, обтесывали камни, сажали и поливали деревья, таскали на огород навоз, возили тяжести, так что на руках их долго потом оставались мозоли…

Святитель Василий очень был доволен таким житием; и думал, что окончит здесь и дни своей жизни… Он с любовью вспоминал палестинские и египетские монастыри и пещеры.

Но не так угодно было Богу. В это время поднялась туча арианского еретичества. И святитель Василий, при содействии Григория, примирился с архиепископом Евсевием, который вызвал пустынника из уединения и передал ему дела. Но и он скончался на руках Василия.

Потребовался выбор нового епископа. Образовались две противные группы. Православные хотели святителя Василия; а арианствующие, зная его твердость, святость и ученость, боялись его. На выборы в Кесарию потребовал доставить себя из Назианза епископ Григорий, отец Григория Богослова: он был и стар, и немощей; но хотел подкрепить своим голосом Василия и убедить его не отказываться от кафедры: иначе ее захватят арианствующие.

И только лишним этим голосом и избран был Василий. Это было в 370 году 14 июня, когда ему было 42 года.

И прежде всего он нашел нужным увеличить число своих сотрудников: брата Григория — поставил в Ниссу; другого брата, Петра, сначала приставил в качестве пресвитера к своей епископии, а потом назначил его епископом Севастийским; Григорий Богослов был потом заместителем своего усопшего отца в Назианзе. В это время скончалась мать святителя, Емилия, будучи старицей 90 лет.

И возгорелась ревностная борьба за православие! Часть об этом рассказывается в «Слове» Григория Богослова на смерть друга.

А в это же время дела епархии шли своим чередом: строился монастырь на другом берегу Ириса; создавались странноприимницы и больницы; произносились проповеди; рассылались всюду письма; служились Божьи службы… Церковь крепла…

Чудеса святого Василия Великого

Об этом не упомянуто даже у святителя Григория: тогда еще рано было говорить о них. Между тем они–то и говорят об особой святости Божиих угодников; и они составляют главный материал для житий. Некоторые из чудес святителя Василия мы и расскажем.

Возьмем из Четьих–Миней святителя Димитрия Ростовского. Начнем с самого крещения святителя.

Иерусалимский епископ Максим решил покрестить Василия и Еввула в святой реке Иордан, куда он и отправился со своим клиром. Когда они дошли туда, святитель Василий пал на землю и со слезами и воплем стал просить Господа о каком–нибудь знамении. Когда епископ хотел уже крестить его, то огненная молния сошла на обоих и из этой молнии явился голубь и, возмутивши воду, взлетел на небо. Все пришли в трепет. После крещения Максим миропомазал их и причастил Святых Таин.

Вознамерился святитель Василий расширить литургию, на основании существующей, созданной еще в начале христианства первым Иерусалимским епископом Иаковом, братом Господним. И пред этим важнейшим делом он усердно просил Бога дать ему благодать разума. И вот на седьмой день он был как бы в исступлении: сошел на него Святой Дух, и он начал литургисать своими словами.

В ту же ночь явился святителю Сам Господь Иисус Христос с апостолами и совершил преложение хлеба и чаши на жертвеннике. В трепете поднялся святитель Василий. Еввул и другие видели в алтаре свет небесный и некиих мужей в светлых одеяниях. Ужаснувшись, они в слезах пали на землю. В память этого события святитель повелел сделать из золота изображение голубя, которое повешено было над святою трапезою. Великий святитель записал эту службу. Святитель Златоуст сократил ее. И теперь, вот уже более 1500 лет, мы молимся их словами ежедневно.

Во время святителя Василия императором Римским стал Юлиан Отступите[56](361—363). Он был против христианства и хотел возродить язычество. В это время возникла война греков против персов. Юлиан взял на себя предводительство войском. Святитель Василий однажды молился пред иконою Божией Матери, где было изображение и святого великомученика Меркурия в воинском одеянии. Святитель молился, чтобы Юлиан не возвратился живым с войны. Вдруг с иконы на некоторое время исчезло изображение мученика. Спустя немного времени он снова возвратился в икону, но уже с окровавленный копием. В это время Отступник был поражен и через несколько дней скончался. На его место был избран императором христианин.

Новое чудо совершилось во время литургии. Обычно, когда святитель Василий возносил Святые Дары, то голубь, по благодати Божией, троекратно сотрясался. Удивившись и осмотрев сослужащих, святитель увидел одного из диаконов, державших рипиды[57], улыбавшимся некоей женщине, стоявшей пред алтарем. Он отстранил его от престола, наложив на него эпитимию постом, молитвою и подаянием милостыни нищим. С той поры святой повелел делать завесы пред алтарем.

Еще одно, чрезвычайное чудо, о котором рассказывал очевидец слуга, а потом и заместитель престола, по кончине Василия. Один православный синклитик (сенатор), по имени Протерий, имел дочь. Диавол возбудил в некоем рабе страсть к ней. Но замужество между ними не разрешалось. Тогда раб отправился к некоему волхву. Тот посоветовал ему отречься от Христа и дать в этом расписку. Раб пошел ночью на языческое кладбище и, по совету волхва, бросил ее в воздух. Явились бесы и отвели раба к диаволу, которому раб повтори л свое обещание, лишь [бы] девица была привлечена к нему. С той поры в ней загорелась страсть. И она стала умолять своего отца выдать ее за раба: иначе грозила самоубийством. Несчастный отец не знал: что делать?

И наконец, по совету родственников и друзей, согласился на брак. Но слуги скоро заметили, что раб перестал ходить в церковь и не причащается Святых Тайн. Узнала о том и жена его. И ужасно опечалилась: била себя в грудь, терзала ногтями свое лицо и кричала, валяясь на земле. Прибежал муж. И жена спросила: правда ли, что говорят о нем? Он солгал ей, что это не верно. Тогда она предложила ему на другой день пойти с нею в храм и при ней причаститься Святых Таин. Видя, что он дальше не может скрываться, муж искренно рассказал все, что было.

Она тотчас же побежала к святителю Василию. Он вызвал мужа, и тот подтвердил истину. Святитель спросил его: хочет ли он возвратиться ко Христу? «Хочу, но не могу», — отвечал несчастный. — «Почему?» — «Я отрекся собственноручной подписью от Христа и предался диаволу».

Тогда святой заключил его в прицерковном здании и велел ему молиться; и сам святитель три дня молился за него. Потом посетил его: бесы всячески мучают его и держат его расписку. Святитель утешил его: «Не бойся, чадо; только веруй!» Дал ему немного пищи, перекрести л его; и снова затвори л. Спустя немного времени снова посетил его. Несчастный сказал: «Угрозы и вопли их слышу; но самих уже не вижу». В сороковой день святитель опять пришел к нему. Тот ответил: «Уже добре! Видел тебя во сне борющимся за меня и одолевшим диавола».

Святитель Василий вывел его из затвора и поместил в своей келии. На другой день он созвал клириков, монахов и христолюбивых людей и все сообщил им; и что Господь готов принять погибшую душу. Но «подобает и нам в эту ночь помолиться к Его благости!» Вечером люди собрались в церковь и всю ночь молились, вопия: «Господи, помилуй!» Утром на следующий день святитель привел погибавшего в храм. Но и диавол невидимо явился туда со всею своей силою, чтобы исхитить несчастного из рук святого. Тот начал вопить: «Святче Божий! помоги мне!» Диавол же, стараясь вырвать его, тянул к себе не только отрока, но терзал и святого. Тогда блаженный с гневом сказал диаволу, что тот не только сам погиб, но еще преследует и создание Божие! «Обижаешь меня, Василий!» — ответил враг. Этот голое слышали многие. Святой говорит: «Да запретит тебе Господь, диаволе!» — «Василий! обижаешь меня: не я пришел к нему, а он — ко мне и отрекся от Христа твоего и дал мне в этом рукописание, которое я имею в своей руке, и в день судный представлю общему Судии».

Тогда святой обратился к народу: «Поднимите кверху руки ваши и возопиите: «Господи, помилуй!»» Молящиеся вознесли руки и долго вопили: «Господи, помилуй!» И вдруг расписка пронеслась по воздуху и упала на руки Василия. Принял ее святой, обрадовался и обратился пред всеми к отроку: «Знаешь ли, брат, это письмо?» — «Да, святче Божий: мое есть; я написал его собственною рукою!» Тогда святитель Василий разорвал его пред всеми; причастил Божественных Таин; а людей угостил. Спасенного же довольно наставив, отдал жене его, громко славословившей и благодарившей Бога.

Великое чудо Великого Василия и Церкви Божией!

Тот же достоверный муж Елладий сообщил и о другом дивном событии. Однажды святитель Василий пригласил клириков пойти с ним за город. В одном селении был пресвитер Анастасий, проживший в девстве с женою своею Феогниею 40 лет. И никто об этом не знал. Анастасий к тому же имел дар прозорливости. Провидя, что к нему идет Василий, он сказал жене: «Я пойду на поле работать; а ты, госпожа сестра моя, украси дом; и в 9–й час (по–нашему, в 3–й пополудни) зажги свечи и выдь навстречу архиепископу Василию: он идет посетить нас, грешных». Она все так и сделала.

Архиепископ спросил ее: «Здорова ли ты, госпожа Феогния?» Она ужаснулась, что он знает и имя ее. Потом он спросил: «Где господин Анастасий, брат твой?» Она ответила: «Он не брат мне, а муж: ушел на поле». Василий сказал: «Он в доме: не трудись!» — то есть идти за ним. Видя, что он знает тайну их жизни, с трепетом упала к ногам святого и просила молить за нее, грешную.

Когда подошли они к дому, встретил их и сам Анастасий и поцеловал ноги святителя. Василий просил провести его в храм и повелел Анастасию служить литургию. А он обычно целый день, кроме субботы и воскресенья, постился. Тот, по смирению, отказывался: «Меньшее от большего благословляется», — сказал он (Евр. 7, 7). А святитель ответил ему: «Ко всем добрым делам твоим имей и послушание!» И когда он служил литургию, Василий и другие достойные видели, что Пресвятой Дух в виде огня сошел на Анастасия и окружи л его.

После литургии пресвитер предложил всем трапезу. Святитель Василий спросил его о жизни. Анастасий ответил: «Я, святитель Божий, человек грешный. Плачу подати. Имею две пары волов: на одних работаю сам, а на других мой наемник; одна пара зарабатывает на упокоение странных, а другою я уплачиваю подати. Трудится со мною и жена моя, прислуживая странный и мне», — «Зови ее сестрою, какова она и есть! И расскажи мне о добродетелях твоих». — «Я ничего доброго за собой не знаю». Тогда Василий пригласил всех пойти в некую хижину при доме; и попросил отворить дверь. Но Анастасий сказал, что там ничего, кроме домашних потребностей, нет. «А я для этих потребностей и пришел сюда». И так как пресвитер не хотел отворить дверей, то Василий открыл их словом своим. Там оказался прокаженный, у которого некоторые члены уже отгнили. «Зачем ты хотел утаить от меня это сокровище?» — «Гневлив он, — сказал Анастасий, — боялся, как бы он не погрешил против твоей святости каким–либо словом!» Василий повелел оставить его на ночь. А утром вывел его целым и здравым… После любезной беседы с пресвтером святой воротился домой…

Боже! какие были среди христиан великие люди!

Рассказывается также, как преподобный Ефрем пришел к святому Василию из Сирии в Кесарию, чтобы посмотреть на него: много удивительного говорили про него. И сначала, увидев величественное шествие его из епископскою дома на богослужение вместе с духовенством, в светлых облачениях, он разочарованно подумал и сказал своему переводчику: «Напрасно мы трудились, брате!» Но Василий, прозорливый дар имея, уже знал: кто пришел к нему. И послал своего архидиакона, предлагая гостю прийти в алтарь. Народу же в храме было такое множество, что посланный едва протискался до него. Ефрем сослался на ошибку: «Мы — народ из иной страны; и архиепископу — неведомы». Архидиакон пошел обратно доложить святому. В это время святитель разъяснял Священное Писание; и преподобный увидел, как из уст того исходил как бы огненный язык. Святой Василий вторично послал архидиакона сказать: «Господине Ефреме! приди во святый алтарь: зовет тебя архиепископ!» Удивился преподобный, что святителю известно и имя его. Но не пошел сейчас, а просил позволения встретиться с ним после службы. Святой пошел в ризницу; туда привели и Ефрема, где святитель и причастил преподобною. После беседы он попросил Великого Василия умолить Господа послать ему дар говорить по–гречески, — что и было. Прогостил он у святителя три дня. Святитель рукоположил его во пресвитера, а переводчика — в диакона, и отпустил их с миром.

После с именем преподобною Ефрема было связано другое чудо.

Одна богатая женщина боялась исповедать грехи свои. Ведь в древнее время исповедовались пред всею Церковью; или же грехи ее были тяжки. Тогда она открыла их через письмо, запечатала его; но, подавая святителю, молила не читать его, а разрешить и письмо возвратить ей целым. Каково же горе было, когда она увидела, что все грехи были изглаждены из хартии, кроме одного. И архиепископ велел ей идти в Сирию и обратиться с просьбой к Ефрему. Она направилась туда. Преподобный же, прозорливо зная, зачем она пришла, сказал ей: «Отойди от меня, женщина: я — человек грешный; и сам нуждаюсь в помощи других». Она же бросила ему письмо со словами: «Архиепископ Василий послал меня к тебе. Прочие грехи он очистил; а ты об одном не поленись помолиться: к тебе я послана!» Но преподобный ответил ей: «Нет, чадо! А кто мог умолить Бога о многих твоих грехах, тем более может умолить об одном. Иди, и не медли, чтобы застать его живым, прежде чем он отойдет к Господу». Она поклонилась преподобному и поспешила в Кесарию. Но Василия уже несли на погребение. Она стала рыдать, что не застала святого в живых… Но потом решила бросить письмо на гробницу. Один клирик взял его и вскрыл. Но там было уже все — чисто!

В заключение — достойно упомянуть о чуде с братом его Петром, уже бывшим в то время епископом Севастийским. Пред епископством он должен был прекратить общение со своей женой. Но клеветники распространяли слух, что он живет с ней. «Хорошо, что вы сообщили мне об этом. Я с вами отправлюсь к нему и обличу его». А Петр, ибо и он был исполнен Духа Божия, прозрел приход великого брата и выше л ему навстречу за восемь поприщ от города. Увидев блаженного, идущего в сопровождении многих, он улыбнулся и сказал ему евангельскими словами: «Как на разбойника пришел ты, господин брат мой» (Мф. 26, 55).

Придя в город, они сначала помолились в церкви сорока мучеников, замороженных, как известно, в холодном озере[58], — а потом направились в епископский дом. Увидев здесь свою сноху, Василий приветствовал ее словами: «Радуйся (греки и доселе приветствуют друг друга так же), благая моя, паче же, Господня: ведь я ради тебя и потрудился прийти сюда».

Василий велел брату спать эту ночь с женою в церкви. Туда же пришел и святитель с пятью праведными мужами. «Что вы видите над братом моим и снохою?» — спросил он их. — «Ангелов Божиих, реющих над ними и помазывающих ароматами непорочное ложе их». Утром Василий, когда в церковь собрался народ, приказал принести железный сосуд, наполненный горячими углями. Он сказал ей: «Простри, честная невесто, покрывало свое». Она исполнила это. Святой повелел наложить туда углей. Потом принесли другие горящие угли. Василий приказал слугам всыпать их в фелонь брату. И одежды обоих долгое время оставались нетронутыми огнем; и даже не было никакого запаха и дыма. А святитель велел и ночным свидетелям рассказать: что они видели… И все прославили Бога.

Кончина святителя Божия

Но время нам прийти и к концу жития его.

Изнуренный подвигами, постом и болезнями, великий святитель приблизился к кончине своей, хотя ему было только 49 лет.

Но и тут он совершил чудо. У него был врач — еврей по имени Иосиф. Много раз Василий убеждал его принять святое крещение, но тот отказывался: «В какой вере родился, в такой хочу и умереть!» Умиравший сказал ему: «Поверь мне: без благодати Божией нельзя войти в Царствие Божие». И многое иное говорил он Иосифу. Но тот оставался в неверии. Пред самою смертью Василий позвал его, как будто для врачебной помощи. Но он, осмотрев умирающего, сказал домашним: «Приготовляйте все к погребению: он скоро умрет!» А Василий ответил: «Не знаешь, что говоришь!» Еврей возразил: «Поверь мне: еще солнце не зайдет, как ты умрешь». — «А если доживу до 6–го часа (по–нашему — 12–го), что сделаешь?» Врач, шутя, ответил: «Да умру». — Святой сказал: «Да! Пусть ты умрешь для греха, чтобы ожить для Бога». — «Знаю, владыко, что ты разумеешь. Но клянусь тебе: если ты хоть до утра доживешь, я исполню твою волю». Святой стал молиться Богу, чтобы Он, для спасения евреина, продлил ему жизнь до утра. Утром Василий послал слугу за врачом. Но еврей не поверил и слуге. Увидев святителя живым, он был изумлен; и припал к ногам его. И тут же отрекся от еврейства. И сам же [Василий] дошел до храма, крестил врача и всю семью его, назвав Иоанном. Отслужил литургию. Причастил новокрещеных. И дожил еще до 3–х часов дня. И спокойно предал дух свой Богу… Это было 1 января 379 года. Погребли его в церкви святого мученика Евтихия. Святитель Григорий Богослов успел прибыть к похоронам и сказал свое надгробное слово, — куда и отсылается читатель.

В добавление к этому я расскажу случай, о котором я теперь (1955 г.) знаю, может быть, один в России.

В Париже я лечился у доктора М–на[59]. И он рассказал мне следующий знаменательный сон. К утру проходило какое–то торжественное шествие. Когда оно приблизилось к нему, кто–то говорит ему: «Грядет Пресвятая Богородица с Василием Великим за душой Патриарха Тихона». «Я, грешный, недостойный видеть Божию Матерь, упал лицом на землю. Шествие стихло. Утром я направился к м[итрополиту] Евлогию[60]и рассказал ему виденное. — «А при чем тут Василий Великий?» — «Как же?! — ответил митрополит, — Патриарх до пострига носил имя святителя Василия Великого!»»

Святителю отче Василие! моли Бога о нас! Моли о Церкви Святой! Моли о просящих твоей помощи! Конец.

М. В. 1955. 7 марта н. ст

Надгробное слово Василию, архиепископу Кесарии Каппадокийской, произнесенное Григорием Богословом, архиепископом Константинопольским (В значительном сокращении)

<…>

…Никто не должен дивиться, что принимаюсь за де л о поздно и после того, как многие восхваляли Василия и прославляли его наедине и всенародно. Да простит мне божественная душа, всегда, как ныне, так и прежде, мною досточтимая! <…>

…Все мы равно отстоим от Василия и то же пред ним, что пред небом и солнечным лучом взирающие на них.

<…>

Каждое поколение и каждый член в поколении имеет какое–либо свое отличительное свойство, и о нем есть более или менее важное сказание, которое, получив начало во времена отдаленные или близкие, как отеческое наследие переходит в потомство. Так и у Василия отличием отцового и материного рода было благочестие…

<…>

Супружество Василиевых родителей, состоявшее не столько в плотской союзе, сколько в равном стремлении к добродетели, имело многие отличительные черты, как то: питание нищих, странноприимство, очищение души посредством воздержания, посвящение Богу части своего имущества… <…> Но мне кажется в нем самою важною и знаменитою чертою благочадие. <…>

Кто не знает Василиева отца, Василия — великое для всех имя? Он достиг исполнения родительских желаний; не скажу, что достиг один; по крайней мере, как только достигал человек. Ибо, всех превосходя добродетелию, в оном только сыне нашел препятствие удержать за собою первенство. Кто не знает Еммелию? Потому что она предначертана сим именем, что впоследствии такою соделалась, или потому соделалась, что так наречена; но она действительно была соименна стройности (греч. — έμμέλεκχ) или, кратко сказать, то же была между женами, что супруг ее между мужами. <…>

<…>

…Благодетельно было для Василия, что он дома имел образец добродетели, на который взирая, скоро стал совершенным. <…>

…Чтобы ему ни в чем не отстать от трудолюбивой пчелы, которая со всякого цветка собирает самое полезное: тогда поспешает он в Кесарию для поступления в тамошние училища. <…>

<…> Он был ритором между риторами еще до кафедры софиста, философом между философами еще до выслушания философских положений, а что всего важнее, иереем для христиан еще до священства. <…> А главный его занятием было любомудрие, то есть отрешение от мира, пребывание с Богом…

Из Кесарии Самим Богом и прекрасною алчбою познаний ведется Василий в Византию… а из Византии в Афины — обитель наук, в Афины, если для кого, то для меня подлинно золотые и доставившие мне много доброго. Ибо они совершеннее ознакомили меня с сим мужем, который не безызвестен был мне и прежде. <…>

<…>

Несколько прежде приняли они меня, а потом и Василия, которого ожидали там с обширными и великими надеждами; потому что имя его, еще до прибытия, повторялось в устах у многих…

<…>

<…> …Новоприбывшею в торжественном сопровождении чрез площадь отводят в баню. И это бывает так: став порядком попарно и в расстоянии друг от друга, идут впереди молодого человека до самой бани. А подходя к ней, поднимают громкий крик и начинают плясать, как исступленные; криком же означается, что нельзя им идти вперед, но должно остановиться, потому что баня не принимает. И в то же время, выломив двери и громом приводя в страх вводимою, дозволяют ему наконец вход, и потом дают ему свободу, встречая из бани, как человека с ними равною и включенною в их собратство…

А я своего Великого Василия не только сам принял тогда с уважением, потому что провидел в нем твердость нрава и зрелость в понятиях, но таким же образом обходиться с ним убедил и других молодых людей, которые не имели еще случая знать его… Что же было следствием сего? Почти он один из прибывших избежал общею закона и удостоен высшей чести, не как новопоступающий. И сие было начатком нашей дружбы. Отсюда первая искра нашего союза. Так уязвились мы любовию друг к другу.

<…>

<…> Нами водили равные надежды и в деле самом завидном — в учении. <…> Казалось, что одна душа в обоих поддерживает два тела….Мы были один в другом и один у другого. У обоих нас одно было упражнение — добродетель, и одно усилие — до отшествия отсюда, отрешаясь от здешнего, жить для будущих надежд. <…> Нам известны были две дороги: одна — это первая и превосходнейшая, вела к нашим священным храмам и к тамошним учителям; другая — это вторая и неравною достоинства с первою, вела к наставникам наук внешних. Другие же дороги — на праздники, в зрелища, в народные стечения, на пиршества — предоставляли мы желающим. Ибо и внимания достойным не почитаю того, что не ведет к добродетели… <…> …Живя в Афинах, мы утверждались в вере; потому что узнали обманчивость и лживость идолов, и там научились презирать демонов, где им удивляются. <…> <…>

<…> Какого рода наук не проходил он? Лучше же сказать: в каком роде наук не успел с избытком, как бы занимавшийся этой одной наукой? Так изучи л он все, как другой не изучает одного предмета; каждую науку изучи л он до такого совершенства, как бы не учился ничему другому. <…> Врачебную науку — этот плод любомудрия и трудолюбия — соделали для него необходимою и собственные телесные недуги, и хождение за больными… Впрочем, все сие, сколько оно ни важно, значит ли что–нибудь в сравнении с нравственным обучением Василия? <…>

<…> …Василий, объяснив причины, по которым непременно хочет возвратиться на родину, превозмог удерживавших, и они, хотя принужденно, однако же согласились на его отъезд. А я остался в Афинах… <…> Но моя утрата была не долговременна…

<…> Василия же Божие многообразное человеколюбие и смотрение о нашем роде… поставляет знаменитым и славным светильником Церкви, сопричислив пока к священный престолам пресвитерства, и чрез один град — Кесарию — возжигает его для целой вселенной. <…>

<…> Сей истолкователь священных книг сперва читает их народу, и сию степень служения алтарю не считает для себя низкою…

<…> …Потом со мною же вместе предается он бегству, удаляется отсюда в Понт, и настоятельствует в тамошних обителях, учреждает же в них нечто достойное памятования, и лобызает пустыню…

<..·>

…После попечением для Василия было — оказывать услуги предстоятелю, уничтожить подозрение, уверить всех людей, что огорчение произошло по искушению лукавого, что это было нападение завидующего единодушию в добре, а сам он знал законы благопокорности и духовного порядка. Посему приходил, умудрял, повиновался, давал советы; был у предстоятеля всем — добрым советником, правдивым предстателем, истолкователем Божия слова, наставником в делах, жезлом старости, опорою веры, самым верным в делах внутренних, самым деятельным в делах внешних. Одним словом, он признан столько же благорасположенным, сколько прежде почитаем был недоброжелательным. С сего времени и церковное правление перешло к Василию, хотя на кафедре занимая он второе место, ибо за оказываемую им благорасположенность получил взамен власть. И было какое–то чудное согласие и сочетание власти; один управляя народом, а другой — управляющим. <…>

<…>

Был голод, и самый жестокий из памятных дотоле. Город изнемогая; ниоткуда не было ни помощи, ни средств к облегчению зла. <…> Он собирает в одно место уязвленных гладом, а иных даже едва дышащих, мужей и жен, младенцев, старцев, весь жалкий возраст, испрашивает всякого рода снеди, какими только может быть утолен голод, выставляет котлы, полные овощей и соленых припасов, какими питаются у нас бедные; потом, подражая служению Самого Христа, Который, препоясавшись лентием, не погнушался умыть ноги ученикам, при содействии своих рабов или служителей удовлетворяет телесным потребностям нуждающихся, удовлетворяет и потребностям душевным, к напитанию присоединив честь и облегчив их участь тем и другим.

<…>

За сии и подобные дела… возводится он на высокий престол епископский, правда, не без затруднений, не без зависти и противоборства… Впрочем, надлежало препобедить Духу Святому, и Он подлинно по превосходству побеждает. Ибо из сопредельных стран воздвигает для помазания известных благочестием мужей и ревнителей, а в числе их и нового Авраама, нашего патриарха, моего отца, с которым происходит даже нечто чудное. Не только по причине многих лет оскудев силами, но и удрученный болезнию, находясь при последнем дыхании, он отваживается на путешествие, чтобы своим голосом помочь избранию, и, возложив упование на Духа (скажу кратко), возложен был мертвый на носила, как во гроб, возвращается же юным…

<…> И добродетель Василиева получила тогда, как думаю, не приращение, но больший круг действий, и при власти нашла она больше предметов, где показать себя.

Во–первых, делает он для всех явным, что данное ему было не делом человеческой милости, но даром Божией благодати. <…>

Потом умягчает и врачует он высокомудренным и цельбоносным словом своим тех, которые восставали против него. И достигает сего не угодливостию, и не поступками неблагородными, но действуя весьма отважно и прилично сану, как человек, который не смотрит на одно настоящее, но промышляет о будущей благопокорности. <…> Не хитростию порабощал он, но привлекал к себе благорасположением. Не власть употреблял он наперед, но пощадою покорял власти, и, что всего важнее, покорял тем, что все уступали его разуму, признавали добродетель его для себя недосягаемою, и в одном видели свое спасение — быть с ним и под его начальством, а также одно находили опасный — быть против него, и отступление от него почитали отчуждением от Бога. <…>

<…> …Он, хотя во всем другом соблюдая умеренность, в этом же не знает умеренности; напротив того, высоко подъяв главу и озирая окрест душевным оком, объемлет всю вселенную, куда только пронеслось спасительное слово. Примечая же, что великое наследие Бога, стяжанное Его учениями, законами и страданиями, язык свят, царское священие (1 Пет. 2, 9), приведено в худое положение, увлечено в тысячи мнений и заблуждений… и повреждено лукавым и диким вепрем — диаволом (Пс. 79, 9—14), — примечая это, Василий не признает достаточный в безмолвии оплакивать бедствие и к Богу только воздевать руки, у Него искать прекращения обдержащих зол, а самому между тем почивать; напротив того, он вменяет себе в обязанность и от себя привнесть нечто и оказать какую–нибудь помощь. Ибо что горестнее сего бедствия? <…> Он взыскует Божеской или и человеческой помощи, только бы остановить общий пожар и рассеять облежащую нас тьму.

<…> Сколько мог, углубившись в себя самого и затворившись с Духом, напрягает все силы человеческого разума, перечитывает все глубины Писания, и учение благочестия предает письмени. Делает возражение еретикам, борется и препирается с ними, отражает их чрезмерную наглость, и тех, которые были под руками, низлагает вблизи разящим оружием уст, а тех, которые находились вдали, поражает стрелами письмен…

Но было у него и другое средство. Поелику, как дело без слова, так и слово без исполнения равно не совершенны, то он присовокупляет к слову и содействие самих дел. К одним идет сам, к другим посылает, иных зовет к себе, дает советы, обличает, запрещает (2 Тим. 4, 2), угрожает, укоряет, защищает народы, города, людей частных, придумывает все роды спасения, всем врачует. <…>

<…>

Но я, как можно сокращенное, передай слову, что кажется мне наиболее удивительный и о чем не могу умолчать, хотя бы и желал. Кто не знает тогдашнего начальника (по имени Модеста) области, который как собственную свою дерзость особенно устремлял против нас (потому что и крещением был совершен или погублен у них — у ариан), так сверх нужды услуживал повелителю, и своею во всем угодливостию на долгое время удержал и соблюл за собою власть? К сему–то правителю, который скрежетал зубами на Церковь, принимал на себя львиный образ, рыкал, как лев, и для многих был неприступен, вводится или, лучше сказать, сам входит и доблественный Василий, как призванный на празднество, а не на суд. Как пересказать мне достойным образом или дерзость правителя, или благоразумное сопротивление ему Василия? «Для чего тебе, — сказал первый (назвав Василия по имени; ибо не удостоил наименовать епископом), — хочется с дерзостию противиться такому могуществу и одному из всех оставаться упорный?» Доблественный муж возразил: «В чем и какое мое высокоумие? не могу понять сего». «В том, — говорит первый, — что не держишься одной веры с царем, когда все другие склонились и уступили». — «Не сего требует Царь мой, — отвечает Василий, — не могу поклониться твари, будучи сам Божия тварь и имея повеление быть богом». — «Но что же мы, по твоему мнению? — спросил правитель. — Или ничего не значим мы, повелевающие это? Почему не важно для тебя присоединиться к нам, и быть с нами в общении?» — «Вы правители, — отвечал Василий, — и не отрицаю, что правители знаменитые, однако же не выше Бога. И для меня важно быть в общении с вами (почему и не так? и вы Божия тварь); впрочем, не важнее, чем быть в общении со всяким другим из подчиненных вам; потому что христианство определяется не достоинством лиц, а верою». — Тогда правитель пришел в волнение, сильнее воскипел гневом, встал с своего места, и начал говорить с Василием суровее прежнего. «Что же, — сказал он, — разве не боишься ты власти?» — «Нет, — что ни будет, и чего ни потерплю». — «Даже хотя бы потерпел ты и одно из многого, что состоит в моей воле?» — «Что же такое? объясни мне это». — «Отнятие имущества, изгнание, истязание, смерть». — «Ежели можешь, угрожай иным; а это нимало нас не трогает», — «Как же это и почему?» — спросил правитель. — «Потому, — отвечает Василий, — что не подлежит описанию имуществ кто ничего у себя не имеет, разве потребуешь от меня и этого волосяного рубища и немногих книг, в которых состоят все мои пожитки. Изгнания не знаю; потому что не связан никаким местом; и то, на котором живу теперь, не мое, и всякое, куда меня ни кинут, будет мое. Лучше же сказать, везде Божие место, где ни буду я пресельником и пришлецем (Пс. 38, 13). А истязания что возьмут, когда нет у меня и тела, разве разумеешь первый удар, в котором одном ты и властей? Смерть же для меня благодетельна: она скорее препошлет к Богу, для Которого живу и тружусь, для Которого большею частию себя самого я уже умер и к Которому давно поспешаю». — Правитель, изумленный сими словами, сказал: «Так и с такою свободою никто доселе не говаривал передо мною», — и при этом присовокупил свое имя. «Может быть, — отвечал Василий, — ты не встречался с епископом: иначе, без сомнения, имея дело о подобном предмете, услышал бы ты такие же слова. Ибо во всем ином, о правитель, мы скромны и смирнее всякого, — это повелевает нам заповедь, и не только пред таким могуществом, но даже пред кем бы то ни было, не поднимаем брови; а когда дело о Боге и против Него дерзают восставать, тогда, презирая все, мы имеем в виду одного Бога. Огонь же, меч, дикие звери и терзающие плоть когти скорее будут для нас наслаждением, нежели произведут ужас. Сверх этого оскорбляй, грози, делай все, что тебе угодно, пользуйся своею властию. Пусть слышит о сем и царь, что ты не покоришь себе нас и не заставишь приложиться к нечестию, какими ужасами не будешь угрожать».

Когда Василий сказал сие, а правитель, выслушав, узнал, до какой степени неустрашима и неодолима твердость его, тогда уже не с прежними угрозами, но с некоторым уважением и с уступчивостию велит ему выйти вон и удалиться. А сам, как можно поспешнее представ царю, говорит: «Побеждены мы, царь, настоятелем сея Церкви. Это муж, который выше угроз, тверже доводов, сильнее убеждений. Надобно подвергнуть искушению других, не столько мужественных, а его или открытою силой должно принудить, или и не ждать, чтобы уступил он угрозам».

После сего царь, виня сам себя и будучи побежден похвалами Василию (и враг дивится доблести противника), не велит делать ему насилия; и как железо, хотя умягчается в огне, однако же не престает быть железом; так и он, переменив угрозы в удивление, не принял общения с Василием, стыдясь показать себя переменившимся, но ищет оправдания наиболее благоприличного. И сие покажет слово. Ибо в день Богоявления, при многочисленном стечении народа, в сопровождении окружающей его свиты, вошед во храм и присоединясь к народу, сим самым показывает вид единения. Но не должно прейти молчанием и сего. Когда вступи л он внутрь храма, и слух его, как громом, поражен был начавшимся псалмопением; когда увидел он море народа, а в алтаре и близ оного не столько человеческое, сколько ангельское благолепие, и впереди всех в прямой положении стоя л Василий… когда, говорю, царь увидел все сие и не находил примера, к которому бы мог применить видимое, тогда пришел он в изнеможение как человек, и взор и душа его от изумления покрываются мраком и приходят в кружение. Но сие не было еще приметным для многих. Когда же надобно было царю принести к Божественной трапезе дары, приготовленные собственными его руками (по изъяснению Никиты, дары сии состояли в золотых сосудах), и по обычаю никто до них не касался (не известно было, примет ли Василий); тогда обнаруживается его немощь. Он колеблется на ногах, и если бы один из служителей алтаря, подав ему руку, не поддержал колеблющегося, и он упал, то падение сие было бы достойно слез. <…>

Но вот другое происшествие, которое не маловажнее описанных. Злые превозмогли; Василию определено изгнание, и ничего недоставало к исполнению определения. Наступила ночь; приготовлена колесница; враги рукоплескали; благочестивые унывали; мы окружали путника, с охотою готовившегося к отъезду, исполнено было и все прочее, нужное к сему прекрасному поруганию. И что же? <…> Царев сын страдал и изнемогал телом; сострадал с ним и отец. И что же делает отец?…..Как царь нигде не находил врачевства от болезней, то прибегает к Василиевой вере. <…> И Василий пришел, не отговариваясь…

Сказывают, что в скором времени случилось то же и с областным начальником. Постигшая болезнь и его подклоняет под руку святого. <…> Правитель страдал, плакал, жаловался, посылал к Василию, умолял его, взывал к нему: «Ты удовлетворен; подай спасение!» И он получил просимое, как сам сознавался и уверял многих не знавших о сем; потому что не переставая удивляться делам Василиевым и пересказывать о них.

<…>

…Брань от мира прекратилась и возымела от Бога правый конец, достойный Василиевой веры. Но с сего же времени начинается другая брань, уже от епископов и их споборников… <…> К Василию давно не имели расположении! по трем причинам. Не были с ним согласны в рассуждении веры, а если и соглашались, то по необходимости, принужденные множеством. <…> Произошла еще и другая распря, которою подновилось прежнее. Когда отечество наше разделено на два воеводства, два города (Кесария и Тиана; епископом в последнем городе был Анфим, который и объявил свои притязания на некоторые части Василиевой архиепископии, имевшей престол в Кесарии) сделаны в нем главными, и к новому отошло многое из принадлежавшей) старому; тогда и между епископами произошли замешательства. <…>

<…> Самый раздор употребляет он в повод к приращению Церкви и случившемуся дает самый лучший оборот, умножив в отечестве число епископов. А из сего что происходит? Три главные выгоды. Попечение о душах приложено большее; каждому городу даны свои права; а тем и вражда прекращена.

<…>

<…> Его богатство — ничего у себя не иметь и жить с единым крестом, который почитал он для себя дороже многих стяжаний. <…>

Достойны удивления воздержание и довольство малым; похвально не отдаваться во власть сластолюбию и не раболепствовать несносному и низкому властелину — чреву. Кто же до такой степени был почти не вкушающим пищи и (не много будет сказать) бесплотным? <…> …У Василия один был хитон, одна была верхняя ветхая риза; а сон на голой земле, бдение, неупотребление омовений составляли его украшение; самою вкусною вечерею и снедию служили хлеб и соль — нового рода приправа, и трезвенное и неоскудевающее питие… <…>

<…> Но кто же лучше Василия или девство чтил, или предписывая законы плоти, не только собственным своим примером, но и произведениями своих трудов?

Кем устроены обители дев? Кем составлены письменные правила, которыми он уцеломудривал всякое чувство, приводил в благоустройство каждый член тела и убеждал хранить истинное девство, обращая внутреннюю красоту от видимого к незримому, изнуряя внешнее, отнимая у пламени сгораемое вещество, сокровенное же открывая Богу — единому Жениху чистых душ. <…>

<…>

Что еще? Прекрасны человеколюбие, питание нищих, вспомоществование человеческой немощи. Отойди несколько от города и посмотри на новый город (странноприимный дом, построенный святителем Василием близ Кесарии), на сие хранилище благочестия, на сию общую сокровище-влагательницу избыточествующих, в которую по увещаниям Василия вносятся не только избытки богатого, но даже и последние достояния… <…> Теперь нет уже пред нашими взорами тяжкого и жалкого зрелища; не лежат перед нами люди, еще до смерти умершие и омертвевшие большею частию телесных своих членов, гонимые из городов, из домов, с торжищ, от вод, от людей, наиболее им любезных, узнаваемых только по именам, а не по телесным чертам. <…> Василий преимущественно пред всеми убеждал, чтобы мы как люди не презирали людей, бесчеловечием к страждущим не бесчестили Христа — единую всех Главу; но чрез бедствия других благоустроили собственное свое спасение и, имея нужду в милосердии, свое милосердие давали взаим Богу. Посему этот благородный, рожденный от благородных и сияющий славою муж не гнушался и лобзанием уст чтить болезнь, обнимал недужных, как братьев… чтобы научить своим любомудрием — не оставлять без услуг страждущие тела. <…>

<…>

<…> …Кто был столько приятен в собраниях, как известно сие мне, который всего чаще имел случай видеть его? кто мог увлекательнее его беседовать, шутить назидательно, уязвлять не оскорбляя, выговора не доводить до наглости, а похвалы до потачки, но в похвале и выговоре избегать неумеренности, пользоваться ими с рассуждением…

Но что сие значит в сравнении с совершенством Василия в слове, с силою дара учить, покорившею ему мир. <…>

<…> В Василии красотою была добродетель, величием — богословие, шествием — непрестанное стремление и восхождение к Богу, силою — сеяние и раздаяние слова. <…> Что услаждает на пиршествах, на торжищах, в церквах, увеселяет начальников и подчиненных, монахов и уединенно–общежительных, людей бездолжностных и должностных, занимающихся любомудрием внешним или нашим? Везде одно и величайшее услаждение — это писания и творения Василиевы. После него не нужно писателям иного богатства, кроме его писаний. <…>

Когда имею в руках его «Шестоднев» и произношу устно, тогда беседую с Творцом, постигаю законы творения и дивлюсь Творцу более, нежели прежде, имев своим наставником одно зрение. Когда имею пред собою его обличительные слова на еретиков, тогда вижу содомский огнь, которым испепеляются лукавые и беззаконные языки… Когда читаю слова о Духе, тогда Бога, Которого имею, обретаю вновь и чувствую в себе дерзновение вещать истину, восходя по степеням его богословия и созерцания. <…> Когда займусь его похвалами подвижникам, тогда презираю тело, собеседую с похваляемыми, возбуждаюсь к подвигу. Когда читаю нравственные и деятельные его слова, тогда очищаюсь в душе и в теле, делаюсь угодным для Бога храмом… в который ударяет Дух…

<…> За первое учение, за единение и собожественность (или не знаю, как назвать точнее и яснее) в Святой Троице Василий охотно согласился бы не только лишиться престолов, которых не домогался и вначале, но даже бежать их, и самую смерть, а прежде смерти мучения, встретил бы он как приобретение, а не как бедствие. Сие и доказал уже он тем, что сделал и что претерпел; когда, за истину осужденный на изгнание, о том только позаботился, что одному из провожатых сказал: возьми записную книжку и следуй за мною. <…> Еретики подыскивались, чтобы уловить ясное речение о Духе, что Он Бог; сие справедливо, но казалось злочестивым для них и для злого предстателя нечестия. Им хотелось изгнать из города Василия — сии уста богословия, а самим овладеть Церковию… Но Василий иными речениями Писания и несомненными свидетельствами, имеющими такую же силу, а также неотразимостию умозаключений столько стеснил прекословивших, что они не могли противиться, но были связаны собственными своими выражениями, что и доказывает особенную силу его слова и благоразумие. <…>

<…>

Сверх всего, скажу еще об одном, и притом кратко. Такова доблесть сего мужа, таково обилие славы, что многое маловажное в Василии, даже телесные его недостатки, другие думали обратить для себя в средство к славе. Таковы были бледность лица, отращение на нем волос, тихость походки, медленность в речах, необычайная задумчивость и углубление в себя… Таковы же были: вид одежды, устройство кровати, приемы при вкушении пищи, что все делалось у него не по намерению, но просто и как случилось. <…>

Когда же, течение скончав и веру соблюдши, возжелал он разрешиться и наступило время к принятию венцов… тогда совершает он чудо, не меньше описанных. Будучи уже почти мертв и бездыханен, оставив большую часть жизни, оказывается он еще крепким при произнесении исходной своей речи…

<…>

Василий лежал при последнем издыхании, призываемый к горнему ликостоянию, к которому с давнего времени простирая свои взоры. Вокруг него волновался весь город; нестерпима была потеря; жаловались на его отшествие, как на притеснение, думали удержать его душу, как будто можно было захватить и насильно остановить ее руками и молитвами (горесть делала их безрассудными); и всякий, если бы только возможно, готов был приложить ему что–нибудь от своей жизни. Когда же все их усилия оказались напрасны… и когда, изрекши последнее слово: в руце Твои предложу дух мой (Пс. 30, 6), поемлемый ангелами, радостно испустил он дух… тогда открывается чудо, замечательнейшее из бывших когда–либо. Святой был выносим, подъемлемый руками святых. Но каждый заботился о том, чтобы взяться или за воскрилие риз, или за сень, или за священный одр, или коснуться только (ибо что священнее и чище его тела?), или даже идти подле несущих, или насладиться одним зрением (как бы и оно доставляло пользу). Наполнены были торжища, переходы, вторые и третьи жилья; тысячи всякого рода и возраста людей, дотоле незнаемых, то предшествовали, то сопровождали, то окружали одр и теснили друг друга. Псалмопения заглушаемы были рыданиями; и любомудрие разрешилось горестию. <…> Скажу в заключение, что горесть окончилась действительным бедствием: от тесноты, стремления и волнения народного немалое число людей лишились жизни, и кончина их была ублажаема, потому что преселились отсюда вместе с Василием и стали (как сказал бы иной усерднейший) надгробными жертвами. <…>

И теперь он на небесах, там, как думаю, приносит за нас жертвы и молится за народ (ибо, и оставив нас, не вовсе оставил); а я — Григорий — полумертвый, полуусеченный, отторгнутый от великого союза (как и свойственно разлученному с Василием), влекущий жизнь болезненную и неблагоуспешную, не знаю, чем кончу, оставшись без его руководства. Впрочем, и доныне подает он мне советы и, если когда преступаю пределы должного, уцеломудривает меня в ночных видениях.

<…> Итак, все вы, предстоящие мне, весь Василиев лик, все служители алтаря, все низшие служители Церкви, все духовные и мирские, приступите и составьте со мною похвалу Василию: пусть каждый расскажет об одной каком–нибудь из его совершенств; пусть ищут в нем седящие на престолах — законодателя, граждански начальники — градостроителя, простолюдины — учителя благочиния, ученые — наставника, девы — невестоводителя, супруги — наставника в целомудрии, пустынники — окрыляющего, живущие в обществе — судию, любители простоты — путеводителя, ведущие жизнь созерцательную — богослова, живущие в веселии — узду, бедствующие — утешение, седина — жезл, юность — детовождение, нищета — снабдителя, обилие — домостроителя. Думаю, что и вдовы восхвалят покровителя, сироты — отца, нищие — нищелюбца, странные — страннолюбца, братия — братолюбца, больные — врача, от всякой болезни подающего врачевство, здравые — охранителя здравия, и все — всем бывшаго вся (1 Кор. 9, 22), да всех или как можно большее число людей приобрящет.

<…> Призри же на меня свыше, божественная и священная глава… и всю жизнь мою направь к полезнейшему! А если преставлюсь, и там прими мя в кровы свои, чтобы, сожительствуя друг с другом, чище и совершеннее <созерцать> Святую и Блаженную Троицу…

Такое тебе от меня слово! …О Христе Иисусе Господе нашем, Которому слава вовеки. Аминь.