Проснувшись в День Седьмой Творенья,

Они обнюхали с опаской все окрест:

И привередливые ноздри их — признали,

Что этот тип, кто с ними был, исчез.

И травоядные, и хищники, и черви

Искали на земле и под землей —

Но ни следа его присутствия, лишь дыры,

Да берега, покрытые смолой.

Руины, груды металлического хлама,

Вот, что оставил — этот — за собой,

Рожденный, чтобы сделать промежутком,

Ненужным для Творенья, День Шестой.

Ну что ж, ему не свойственен был запах,

Как существу, чье дело — выживать.

Но — ни ума, ни такта, ни величья,

Как у рожденных в Первые — те — Пять.

И, в соответствии с естественным развитием,

Его Бесстыдство приказало долго жить.

И День Седьмой шел, как тому и должно,

Как если б Времени не прерывалась нить.

Красиво, счастливо, с бесцельным совершенством…

Ружья раздался треск

И расколол Аркадию на части,

Шабаш субботний прекратив.

Ужель не знали, для кого их сотворили?

Вернулся этот тип,

Богоподобнее, чем мыслили они,

И кровожаднее, чем память сохранила.