[Написано 1909.ΙΙΙ, ночь с 4-го на 5-е;

кончено в 5 ч., в день Герасима Грачевишника]

Читано 1909.III. 5, от 1 ч. до 2-х, в ауд. № 3.

Религиозное происхождение культуры.

Объяснение символики громового топора.

Эпитеты Посидона.

1. Если вы вглядывались в совокупность набрасываемых мною перед вами отдельных черточек из области истории мысли, то вы не могли не заметить, с каким упорством повторяется в символах и сказаниях седой древности одна тема, а именно тема о рождении вещей из воды-неба. Я преднамеренно говорю: «рождении», а не вообще «происхождении» или «возникновении». Для древнего мышления различие полов было если не самым основным различием в природе вещей (и это весьма возможно), то, конечно, одним из основных, так сказать, основною категорией мышления, проектируемого с человека и высших животных на все бытие. И при этом всякое возникновение мыслилось именно как рождение, — имело половое освещение. Утроба земная рождает из себя траву, деревья и цветы; вода рождает из себя живые существа; воздух рождает те процессы, которые в нем совершаются, — вот способ мышления древних.

2. Но так как рождение обычно (говорю «обычно», ибо существует и деворождение, парфеногенезис) требует соединения разнородных в половом отношении особей, то отсюда понятно, что вещерождающая стихия в представлении древних раздвояется — на мужское, активное начало, на начало, дающее оплодотворяющее семя, воду, на океан небесный, и на начало пассивное, женское, воспринимающее эту жизненосную влагу, — земная утроба, земной океан163. Женское начало есть вторичное, производное, в сравнении с мужским. Оно — объективация части мужского начала (Ева — из ребра Адамова). Так представляется дело в верованиях множества народов.

3. Критский бог воздуха и неба, чтившийся под образом двойного топора, имел своим женским дополнением богиню плодородия, изображавшуюся в виде нагой фигуры, сжимающей груди. Вы, вероятно, припоминаете наутилусовый орнамент, символизирующий, как кажется, ту же рождающую силу моря164. Сюда же относятся и найденные на Крите изображения того, как происходят разные виды животных из моря, — картина рождения живых существ. Если знаменитый Шлейден165сказал, что «море есть матерь и колыбель всего живого» (Grundr. d. Gesch. d. Philos. I, 39), то древние все считали живым и все производили из моря.

4. Эту водяную, так сказать, космогонию находим мы и у Гомера в Илиаде, именно в стихе (Ил. XIV, 201) Ωκεανόν τε, Θεών γένεσίν, και μητέρα Τηθυν — Океан, — рождение богов, — и матерь Тифиду; кроме того, Океан назван источником всего (Ил. XIV, 246).

5. Океан у Гомера, как замечает один исследователь (Преллер, Demeter и. Persephone, р. 14), «есть бесконечное и неведомое рождение существ; это скрытый и вне нас помещенный принцип, откуда все твари извлекают свое существование и откуда, так сказать, истекает, как из безмерного источника, жизнь, распространяющаяся затем во все стороны. Этот философский символизм, по-видимому, еще также внушил Гомеру имя супруги, которую он дает Океану. Это Тифида (Τηθύς) — другое олицетворение скрытой природы вещей, — имя которой указывает, в самом деле, своею этимологией, идею материнства и кормления. Слово τήθη или τίτθη обозначает мать и кормилицу, а затем получило более узкое значение грудей[118](mamelle), — ср. наше титька, того же корня.

6.«Океан, рассматриваемый как отец, и Тифида, рассматриваемая как мать, образуют, значит, первоначальную пару, религиозно-философскую диаду, соответствующую более древней диаде неба и земли; это-то и объясняет, почему Океан, как и Уран, не получает Отца[119].

7. Уже Аристотель, первый историк философии, сближает эти религиозно-мифологические идеи с мыслями ионийских натурфилософов. А именно, изложив в своей «Метафизике» воззрения Фалеса, Аристотель добавляет: «А иные полагают, что такого же мнения держались о природе и в самой глубокой древности люди, жившие раньше теперешнего поколения и впервые начавшие размышлять о божестве. Именно они Океана и Тифиду сделали родоначальниками всего происшедшего и свидетелями клятвы богов, представляли воду — это так называемый самими поэтами Стикс (Hom. II. XV 37-38; Hom. Od. V 185). Почетнее же всего то, что древнее всего, а то чем клянутся, всего почетнее»[120](I, 3, 5).

είσι δε τινες όί και τούς παμπαλαίους καί πολύ πρό της νυν γενεσεως καί πρώτους θεολογήσαντας ούτως ο’ίονται περί της θύσεως ύπολαβεΐυ ’Ωκεανόν τε γάρ καί Τηθυν έποίησαν τής γενέσεως πατέρας, καί τόν όρκον των θεώι׳ ϋδωρ, την καλουμένην ΰπ’ αυτών Στύγα των ποιητών, τιμιώτατοι׳ μεν γάρ τό πρεσβύτατον, όρκος δε τό τιμιώτατόν έστιν.

(Arist. Met. A, 3. — Historia Phlosophiae graecae et romanae ex fontium locis contexta. H. Ritter et L. Preller. Ed. sexta, curapix G. Feichmuller. Gothae, 1878. [100, 277] p. 6).

При этом необходимо отметить, что, по представлению древних, «черная вода Стикса с ее таинственными клятвами» (Hom. II. XV. 37) происходила все из того же небесного водохранилища, ибо Стикс считался рукавом Океана: подземный Стикс, земной Океан и воды небесные — это все одно: небо вверху и внизу и в преисподней.

8. Вот в общих чертах религиозная подпочва ионийской натурфилософии. Но нам полезно несколько точнее охарактеризовать ее посредством более дробного вглядывания в деятельности и энергии Посидона. Однако сперва я хотел бы сделать небольшое дополнение к сказанному ранее о критском боге, родоначальнике Посидона и его двойном топоре. Пришедшие мне недавно соображения, б<ыть> м<ожет>, покажутся вам не лишенными интереса.

9. Вы, вероятно, помните, что двойной топор, равно как и трезубец, имел грозовое значение, был символом грома и молнии. Но при объяснении этой символики я упустил из виду еще один любопытный факт, бросающий свет на «громовой молот» (Шурц, 576). А именно, «почти повсюду распространено поверье, что с молнией ниспадает какое-то оружие, обыкновенно каменный молот, бросаемый каким-то небожителем, представление о котором во многих случаях довольно неясно. [Интересный рассказ такого рода вы можете прочесть у Геродота.] Таким громовым оружием считают обыкновенно доисторические каменные топоры, которые в некоторых местностях встречаются в громадном количестве. В Европе, Индии, Малайском архипелаге — всюду мы встречаемся с одним и тем же представлением. Сведение, сообщаемое Гуппи о Соломоновых островах, показывает, насколько быстро усваиваются подобные поверья; в береговой полосе, где каменные топоры уже вышли из употребления, их считают громовыми молотами, между тем как обитатели внутренних частей островов до сих пор еще пользуются ими, как настоящим оружием. На основании представлений о громовом молоте объясняется значение замечательных священных топоров обитателей Гервейских островов… Вместо каменных орудий иногда служат в качестве громовых молотов окаменелости, как, напр<имер>, белемниты и иглокожия»[121].

10. Вы, вероятно, слыхивали по деревням о каменных наконечниках стрел, с которых воду спускают для цельбы от недугов и которые имеют чудодейственную силу. Эти так называемые громовые стрелки или, в Западной Европе, эльфовы стрелки и являются ближайшим предком культовых топоров.

11. В тесной связи кремневых окаменелостей (белемниты, иглокожия), доисторического оружия (топоры, стрелки и т. п.) и позднейших топоров, в частности, двойных топоров, конечно, нет ничего неожиданного. Эти вещи сходны между собою. Но, спрашивается, откуда ассоциация между ними и громом с молнией?

12. Один из факторов этой связи был уже указан. Но можно указать и еще иные. И прежде всего упомяну так называемые фульгуриты. Это особые стекловидные ветвистые трубочки, происходящие от удара молнии в чистый кремнистый песок, под которым находится водоносный слой или водяная жила. Песок сплавляется, и образуется из сплавленного кварца нечто вроде стекла. Естественно, что эти образования представлялись чем-то в виде материальных остатков молнии (да они и на деле — отпечатки молнии, в точности воспроизводящие ее путь), и отсюда естественно представление о ней самой и о громе как об оружии. Замечу, кстати, что ветвистый след молнии в песке — стеклянный фульгурит — сам собою внушал мысль о молнии как о чем-то вроде трезубца.

13. Другим фактором образования идеи о громовом топоре было падение метеоров и аэролитов. Вы знаете, конечно, что низвержение с неба на землю этих небесных масс сопровождается сильнейшим громом, напоминающим пушечную пальбу, и вспышками ослепительного света наподобие молнии.

Так, древнейшее из исторически известных на Руси падений метеоритов (25 июня 1290 г.), близ Устюга Великого, в полдень, описывается в следующих словах: «Бысть же о полудни найде внезапу над град Устюг облак темен и бысть яко нощь темная. И посем явишаяся и восташа со все четыре страны тучи великия, из них же исхождаше молния огненная безпрестани, и грому убо многу и страшну бывшу над градом Устюгом, яко же не слышати, что друг с другом глаголати». Конец явления описывается так: «И в тот час бысть тишина велия и не бысть молнии и грому и разводящеся облацы огненнии на все страны пойдоста на места пустынная и тамо попалиша многия лесы и дебри, тем же многим и бесчисленным камением ови древеса из корени избиша, а иныя в полы поломиша». По сообщению летописца, в 1421 г. мая 11 в Новгороде произошло «знамение страшно зело»: «в полунощи бысть трус велий, на воздусе взыде туча с полудне темна сильно зело с громом страшным и с молниями блистающими, якож и прозрети немочно бе, и чающим человеком сожженным быти от огня онаго. И пришед ста над градом и изменись туча от дожденосня на огненное видение, людиеж всяко чающе пламеню быти пожигающу… И бысть дождь мног и град велий, и камение являшесь изо облака спадшее на землю» (Неймайр, Ист<ория> Земли, стр. 104-105).

Эти падения «камней с неба», понятно, всегда рассматривали под углом зрения богословским; по народным воззрениям, «божество то посылает людям дары в виде кусков железа, то наказует их за нечестие, перебивая их и скот их камнями, то знаменательными явлениями предупреждает их о грядущем, то напоминает им о своем величии и могуществе, желая возвратить их к забытым ими обязанностям» (А. Крылов, Геология неба, происхождение метеоритов. «Природа», год III, 1875, кн. 3, стр. 1).

Видеть в падении аэролита усиленный громовой удар, а в грозе обычной — ослабленное падение аэролита, — это весьма естественно. И это тем более естественно, что молния бывает шаровою (привести размер), т. е. как бы вещественною, как бы вещью. Но после такого удара находят нередко каменные (асидериты), железные (гомсидериты) и смешанные из железа и камня (сидериты) раскаленные куски, которые от своего прохождения чрез атмосферу сильнейше нагреваются, оплавляются и даже испаряются, а также лопаются на острейшие части и вследствие всех этих процессов весьма напоминают собою бронзовые и каменные топоры и наконечники стрел и другое оружие. Отсюда-то понятна ассоциация между этими небесными камнями, этими метеоритными массами и топорами, с одной стороны, а между метеоритными массами и топорами — с другой. Так устанавливается соотношение грома с топором, игравшее столь важное значение в культе критского бога.

Тут возникает у нас новый вопрос. Вы видите удивительное внешнее сходство древнейших топоров с аэролитами. Вы знаете о священном значении тех и других. Можно, кстати, сказать, что бесплодн<ые> женщины обращаются за разрешением их неплодной утробы именно на поклонения аэролитам. Это еще раз доказывает, что аэролиты теснейше связаны с небесн<ым> богом-отцом, — богом плодородия. Невольно хочется спросить: «Да не есть ли это внешнее и внутреннее сходство лишь следствие тождества тех и других? Не есть ли древнейший топор-святыня — просто небесный топор-метеорит? И не получаются ли более поздние топоры чрез легкую обработку метеоритов?» Ведь вы знаете, что древние орудия имели священно-магическое значение. Таковы, например, ступа и ручная мельница; таково виноградное точило… В подтверждение моего вопроса можно указать на то, что железные топоры и наконечники действительно делались из метеорного, небесного, Богова железа. Вот пред вами, напр<имер>, рисунок наконечника стрелы из Гренландии (Неймайр, Ист<ория> Земли, T. I, стр. 108 Рис. 135), сделанного из метеорного железа. На Мадагаскаре наконечники стрел делаются из того же металла. «Весьма возможно, — замечает Неймайр[122], — что люди вообще познакомились с железом и его употреблением, благодаря метеорным массам, находимым на земле, и только впоследствии научились добывать его из руды». Познакомились — добавим, — потому что почитали его. Древнее оружие было кусок метеорита, в его натуральном виде; потом оружие было прежде всего связью магической, а потом уже механизм. Вы, вероятно, знаете, что если распилить кусок метеорного железа и протравить его азотной кислотой, то, вследствие пластинчатого строения метеорит<ной> массы, оно начнет растворяться в разных местах с неодинаковой быстротой, вследствие чего на полированной поверхности выступит своеобразное сетчатое строение, носящее название Видманштетовых фигур, по имени открывшего их ученого. С другой стороны, знаменитая дамасская сталь тоже обнаруживает это своеобразное пластинчатое строение, что дало основание видеть в ней имитацию метеорного железа. Полагают, что дамасская сталь первоначально изготовлялась непосредственно из метеоров.

Если так, то опять подымается вопрос более общего характера. Вопрос этот я не хочу выдавать вам за решенный, — выскажу свое мнение; но над решением его я еще подумаю. Вопрос в том, что раньше: польза или святыня? С точки зрения исторического материализма святость, священность вещи есть лишь своеобразное освящение полезного в ней; но возможна и перестановка причины и следствия. Возможно думать, что всякое усовершение культуры, всякое орудие, всякая техника есть не что иное, как секуляризация, обмирщение священного. Не utile возвышается до sacrum, a sacrum нисходит до utile. Во многих случаях это действительно так. Музыка, искусство, орнамент первоначально имели священное, ритуальное значение, а потом стали полезными или приятными средствами мирской жизни. Философия, как приходится убеждаться, есть секуляризация религиозных воззрений. Английские исследователи (Фрейзер и др.) доказывают, что одомашнение животных и растений и усовершение их породы есть побочное следствие тотемистического культа их и последующее затем обмирщение культовых святынь. Можно даже пойти далее и сказать, что полезность многих святынь обусловливается приспособлением человека к своим святыням. Евсевий Кесарийский нечто подобное <говорил> о культуре винограда[123]. И действительно, известно, что у всех народов наркотики были первоначально родом естественного приобщения. Так, сома, гаома, вино, брага, пиво, кави и т. д.

С точки зрения экон<омического> материализма материальная <неразб.> польза, полезное лежит в основе надстройки — духовного, — с одной стороны мифа, с другой — культа, то по излагаемой пред вами теории дело обстоит как раз наоборот: из культа выходят полезности — идеи (способ приспособления) и материальная польза. Схематически:

14. Итак, возвращаемся к изучению ουσία Посидона. Продолжим его важнейшие эпитеты. На первом месте должно поставить эпитеты (если воспользоваться разделением суждений на аналитические и синтетические), т. е. анализирующие его характеристику как бога морского[124]. Это морской Зевс (ένάλιος Ζευς) и просто морской, ένάλιος; называется он также πελαγαίος, πόντιος, θαλάσσιος — по разным оттенкам в понятии моря, ένάλιος происходит от έν и άλς, т. е. «в море находящийся». Он —'ίππίος ποιπομέδων άναξ, конный властелин, правящий морскою пучиною; вспомните, что конь символизирует как бы из бездны, из povnto, волею Посидона вздымающуюся пенную массу воды. Он —αίγάΐος α’ιγέων — козий, ибо он властелин волн морских, κόματα, скачущих по морю, как стадо мелкого скота, резвящегося на лугу; то, что мы называем «барашками» (особого рода белые волны), а древние, более удачно (ибо κόματα резвятся как козлята) звали козами αίγες[125].

15. Отсюда происходит имя Эгейского моря, т. е. моря, покрытого козлообразными волнами, барашками, как и героя Эгея, Αιγευς, отца царя Афинского Фезея. Фезей — это, так сказать, земное отображение Посидона, посидонический герой; а Эгей — не что иное, как аспект Посидона, получивший самостоятельность эпитет его. Некоторые геологические события объясняют нам, как произошло такое обособление эпитета.

16. По сообщению Павсания (VIII, с. 23. рус. пер. Янчевецкого. СПБ. 1887-1889, стр. 632), «кафийцы [жители города Кафия в Аркадии] о себе говорят, что они происхождения аттического из Афин, но были изгнаны Эгеем, пришли в Аркадию, обратились к покровительству Кифея, и поселились здесь». Что они действительно выселенцы из прибрежной страны — это видно из существования у них храма Посидона (Павсаний, VIII, стр. 632), бога приморских жителей.

17. Является вопрос, как же разрешить это предание жителей Кафии? Что такое Эгей? По-видимому, «это было просто олицетворение воды, извержение которой прогнало из Аттики кафийцев, которые увидели себя вынужденными отправиться искать прибежища в Аркадии»[126]. Это вторжение вод, по всей вероятности, было громадным прибоем, — следствием землетрясения, подобного тому, какое на наших глазах произошло в Сицилии и какое некогда разрушило часть Оробии166на Евбее (Фукидид, III, 89). Можно понимать причину этого наводнения и иначе.

18. По сообщению Геродота (VII, 129), Фессалия была в древности озером, заключенным со всех сторон высокими горами (замечу, что подобных озер, представляющих собою вулканические кратеры, — весьма много; таково, например, армянское озеро Гокча167, имеющее более 100 верст в длину). Воды, содержимые в этом громадном естественном бассейне, должны были несколько раз производить разлив, которым, б<ыть> м<ожет>, и объясняется поток Девкалиона[127]. По-видимому, это внезапное разлитие воды оставило о сем столь внушительное впечатление, что это действие Посидона обособилось в особое божество, Эгея, которое, быть может, синкретизировалось в один образ с героем, с лицом историческим, — явление, нередкое в истории религии.

19. Есть и еще ряд эпитетов, выражающих морскую характеристику Посидона. Таковы, например, άλεξίκακυς — отвратитель зла, зловратитель [подразумевается: на море], σωτήρ — спаситель [подразумевается: от морских опасностей] и т. д. Но они сейчас нам мало интересны, поскольку не обрисовывают индивидуальной природы Посидона и суть обычные эпитеты богов вообще. Но зато представляют большой интерес те эпитеты, которые характеризуют отношение Посидона-моря к суше, к материку, его значение для суши. Посидон — άσθάλειος или άσθάλιος — безопасный, твердый, ибо он — твердыня, поддерживающая всю землю; он — εδαΐος — устойчивый, непоколебимый, твердый; он — πετραΐος — каменный, скалистый — в том смысле, что расцарапал своим трезубцем долину в Фессалии, чтобы вызвать плодоносный источник (Herodot. 7, 129 и др.)[128], — как сокрушитель скал своим трезубцем-молнией.

20. Но он не только царит на поверхности земли, но и обнимает ее собою. Он —γαιήοχος или γαιάοχος — [от γαία и έχω — держу] земледержец, держащий землю, охватывающий Землю-Деметру, супругу свою своими объятиями. Он — άμθιβαίος = αμθιναίως (Freiz. I, 749), т. e. кругоземный, θεμελιοσΰχος — укрепитель, основатель.

21. Но он же — έννοσίγαιος, έννοσίδας, έννοσίχθωι׳ — землеколебателъ, производящий землетрясения, производящий землю в движение. Отсюда целый ряд однородных эпитетов, относящихся к этой, весьма обратившей на себя внимание древних, функции Посидона: έλελιχθων, σεισίχθων, κινητήρ γας, γαίης κινητήρ καί άτευγέτοιο θαλαστης, τινάκτωρ γαιας, γαίης τε και αλμυρός θαλάσσης άγριον μοχλευτήν. Он — ό θεός σείων — бог потрясающий.

22. Но Посидон — бог не только морской воды, но и воды сладкой, ключевой и дождевой, что первоначально и было, вероятно, его главною областью, — как показывает название его. Я уже говорил, что мифы о произведении им коней, вероятно, обозначают образование «конь-ключей». Поэтому он—νυμθαγέτης κρηνδοχος (Cornut. 22 p. 129) — нимфо-водительный, владелец криниц; а нимфы — души источников, ибо νυμφα — lympha, влага. Лимфа — также тот, кто, заглядывая на влагу источника, будет приведен в экстаз нимфой (автоусыпление блестящ<ей> поверхности воды и видение там образов), έπιλίμνιος (Hesych168. s. v.) — болотный или озерный.

23. Отсюда — его оплодотворяющая, растительная, живоносная сила. Он — γενέσιος — родительный. Он, с эпитетом γενεθλιος — производительный, является супругом нимфы Мелии, которая, по-видимому, олицетворяет одно из первобытных (uralten) деревьев, из которых произошел человеческий род, и которая, однако, стоит во внутреннем отношении к водяным девам.

23169. Эта оплодотворяющая сила относится по преимуществу к всему живому, непосредственно выходящему из лона земного, к прямым детям матери-земли-Деметры, к ее продолжению и живому покрову. Растительное царство — вот еще область владычества Посидона. Поэтому он называется θυτάλμιος, растящий, растительный, от θύω — рождаю и расту (корень тот же, что и в нашем «быть»). Θυτάλμιος (θυτάλιον) прозвали его — объясняет Корнут170(de nat<ura> deorum с. 22) — за то, что «виновницею того, что вырастает из земли, рождаемое [ею], конечно, является влага, находящаяся в ней».

24. Как господин влаги, Посидон — и господин и растений; замечательна связь между этими двумя понятиями. Другой влажный бог, Дионис (тоже ответвление Зевса — притом имевшее один из стариннейших очагов на Крите — Дионис «влажный»), получает эпитет древесного, δενδρίτης, и ставится у Плутарха (Qu conviv. 5, 3, 1, 8, 3, 4) рядом с Дионисом: «оба ведь по-видимому суть боги влажного начала и владыки начала производительного — άμθότεροι γάρ οι θεοι της ΰγρας και γονίμου κύριοι δοκοΰσιν άρχής είναι» (Panofka, Poseidon и. Dionysos, Abh. d. Berl. Akad. 1845. S. 247).

25. Прозвище θυτάλμιος Посидон также разделяет с Дионисом, оплодотворяющим посредством дождя, и с Зевсом. Может быть, ему принадлежит и другой дионисовский эпитет, Антей. Праздник пред сбором винограда, так называемые protruvgaia, посвящался обоим богам (Hesych. s. v.), а местные дионисии Аттики падали на месяц Посидеон (Mommsen, Neortol. S. 323)171. На одном вазовом изображении Посидон, с длинными ветвями в руках, едет верхом на быке, тогда как на обратной стороне Дионис тоже сидит на быке, держа в левой руке лозовую ветвь, а правой — канфар (особый сосуд), изливающий позади него (Overbeck, Griech. Kunst mythoi. 3, 217).

26. В качестве богов земледельцев Плутарх называет (sept. sap. conv. 15) в одном месте рядом друг с другом Зевса Гиетия (Hyetios), т. е. дождителя, Посидона Фиталмия (Phytalmios, от θύω (расти), т. е. растителя) и Деметру Проэрецию, т. е. чтимую на афинском празднике Проэреций.

27. Можно было бы и еще приводить указания на эти, по-видимому, спутанные закономерности религиозной жизни, в которой ничего нельзя менять без того, чтобы не произошли сами собой сообразные изменения по всем другим сторонам.

28. От одного вида проса (hirseart), ελυμος, который должен расти в сырых местах и который варится лаконцами для еды, получил Посидон на Лесбосе прозвище έλόμνιος (Etym. Μ. s. ν. ελομος; Hesych. s. v. έλύμνιος и ελυμοι). Горох [? Die Kicher-erbsen] был «εύρημα Ποσειδώνος — изобретением Посидона» (Athen. 2, 55).

29. Мало и этого. Посидон получает впоследствии прозвище Γεωργός, земледелец (Philostrat; εικόνες?); возможно, что совершаемое фиталидами празднество Эгею в Фесейоне в Афинах относилось к Посидону Эгейскому (Aigens) или Фиталу (растителю) (Phytalos) (Mommsen, Neortol. S. 277; Mannherdt, Myth. Forsch. 259), а в конце концов образовалась самостоятельная ипостась растительная — ήρως αναξ Φύταλος — владыка герой Фитал (Павз. X, 37, 2). Не стану перечислять далее всех празднеств, где при чествовании производительных сил природы вспоминался и Посидон[129].

30. В заключение я напомню, что Посидон был также и богом стад — мелкого скота, коз и козлов в особенности, затем по преимуществу коней[130]. Нечего, конечно, и говорить, что он являлся богом морской флоры и фауны.