Читана 1908.XI.1

от 10 до 11 4.[7]в ауд. № 2

<1.> Мысль и язык.

<2.> Три напластования языка («эволюция» связки)[8].

1 и 2 написана 1908. Х.27-28.

Серг<иевский> Пос<ад>[9].

<1.> Мысль и язык56

1. Вы помните, вероятно, что наш основной вопрос о причинах духовно-социального движения философии перешел в вопрос о законах духовно-личного философского развития отдельного человека. Вы помните, вероятно, и то расчленение понятия «движения», которое повело нас к сказанной перестановке вопроса. А именно в противоположении с движением масс, кинетическим, мы поставили движение состояний, признаков, энергий — кинематическое. При движении кинетическом соблюдается нумерическое, численное тождество (объяснить это понятие) вещи, хотя по признакам своим в различных местах своей траектории она, вообще говоря, может быть различной. Во втором, кинематическом, не может быть речи о нумерическом единстве, но зато соблюдается единство подобия, единство признаков. В первом случае явление единосущно себе (όμοούσιος), во втором — подобносущно (όμοιούσιος). Первое тождество есть тождество нумерическое (индивидуальное) —κατ’ αριθμόν (Арист<отель>), identitas realis, а во втором — генерическое, родовое — τω ίδέι (Арист<отель>), identitas rationis. Это тождество идеи, тождество понятия.

2. Хорошим примером этого последнего движения может быть движение огня, когда зажигают в соборе паникадило. Огонь пробегает по зажигательному шнурку, от свечи к свече. Но ведь огонь — это состояние раскаленных газов, а не вещь. Огонь, который на второй свечке, — это не тот огонь, что на первой свечке. Огонь в одном месте шнура не тождествен с огнем в другом месте, тут нет нумерического тождества. Но как будто это все один и тот же, численно один огонь, пробегающий по шнурку между свечами.

3. Как пример движения кинематического в духовной области я приводил распространение мысли посредством речи. Соприкасаясь с чужим сознанием, речь воспламеняет энергию, самодеятельность этого сознания. Не случайно я выбрал этот именно пример: язык и мысль так тесно связаны, что понимание законов одного дает нам в руки средство к пониманию другой, т. е. мысли. Поэтому понять взаимоотношение языка и мысли, а значит, установить законы языка — вот где лежит наша ближайшая задача.

4. Едва ли найдется хоть один исследователь, который бы не признавал весьма существенного значения языка для мысли. Но, при всем том, нередко (особенно в старинных произведениях) проводится тот взгляд, что язык — важное орудие для мысли, хотя тем не менее — нечто внешнее, какой-то добавок к мысли, что-то вторичное и, следовательно, условное.

5. Взгляд этот не может считаться правильным. Он окончательно устранен противоположным, по которому язык — не одежда мысли, не произведение мысли, но сама деятельность. «Язык, — согласно этому взгляду, одним из пионеров которого был В. Гумбольдт, — язык есть орган, образующий мысль, das bildende Organ des Gedankens» (Потебня. Мысль и яз<ык>, изд. 2, стр. 30), т. е. нечто связанное с мыслью по самому существу дела, — так же неотделимое от мысли, как — по сравнению Макса Мюллера57(«Наука о мысли») — звуки от пения.

6. Как звуки — не внешнее прибавление к пению, но само оно, так и речь — это сама мысль. Мы должны помнить, что мысль есть явление социальное, если хотите — церковное, что вне общества не может быть и нормального развития мысли, ибо только в другом сознании моя мысль делается для меня объективной мыслью, а не только субъективной игрой психических состояний, а для этого, конечно, нужен язык.

7. Но «язык есть необходимое условие мысли [также] отдельного лица, даже в полном уединении, потому что понятие образуется только посредством слова, а без понятия невозможно истинное мышление» (Потебня. Мысль и язык, стр. 30).

8.«Без языка, — говорит Гумбольдт (Потебня, там же, стр. 43), — без языка нет духа, и наоборот — без духа нет языка». Этот взгляд — далеко не единственный.

9.«Если мы спросим, что такое непосредственные объекты нашей мыслительной деятельности, то мы всегда найдем, что это суть слова, выражающие нашипонятияовещах,но не вещи и не понятия», — говорит Μ. Мюллер (Μ. Мюллер. Наука о мысли, пер. В. В. Чуйко, СПб., 1891, стр. 23). Слово и есть посредник между вещью и понятием — нечто являющееся здесь и вещью, и понятием.

10.Cogitamus, sed verba cogitamus58, — приводит он афоризм Бл. Августина (Magister, 1, стр. 773, ed. Jugduni. 1563).

11.«Любопытно наблюдать, — говорит Μ. Мюллер, — как люди неохотно допускают, что понятия без слов невозможны, хотя в то же самое время они охотно соглашаются, что слова невозможны без понятий. Точно принимается за обиду, что то, что есть самое духовное в нас, наши мысли, должны зависеть от таких несчастных костылей, какими считаются слова. Но как могут быть называемы слова несчастными костылями? Они настоящие члены, а могут сделаться и настоящими крыльями мысли. Мы не жалуемся, что не можем двигаться без наших ног. Отчего же принимается за унижение, что мы не можем думать без слов» (Μ. Мюллер, id., стр. 23-24).

12. Правда, возможны разные символические знаки, идеограммы, рисунки и т. д. Таковы астрономические календарные значки и т. д.; значки химические, алгебраические и т. п. Сюда же относятся значки вроде †, т. е. «покойного». Но ведь они всегда являются знаками не понятий непосредственно, но слов.

13. Они — notae notarum, и, чтобы перейти к понятиям, мы всегда проходим через промежуточную инстанцию слова. Но, если бы и не было так, то тогда самый знак был бы особым словом, зрительным словом, и мысль все же не оставалась бы без внешнего субстрата, — без телесной оболочки (id., стр. 39).

14. Мысль, без которой нет слов, т. е. нет подходящих слов, «невыразима» — не только внешне, но и внутренне. Она темна нам самим и выясняется в сознании лишь постольку, поскольку имеются хоть какие-ниб<удь>, хоть приблизительные, условные слова.

15.«Если, — говорит Μ. Мюллер (id., стр. 42, 43, § 55), — однако, все-таки кажется сомнительным, чтобы мысль была возможна лишь в форме слова, то сомневающимся остается только [обратиться] к практическому опыту… Пусть каждый читатель, англичанин ли, француз или немец, насколько он может, усиленно подумает хотя бы только пять минут о словах Декарта: Cogito ergo sum, но не допуская, чтобы в умах их проходили эти латинские слова или заменяющие их английские, французские или немецкие: «I think therefore I am», «Je pense, pourtant je suis», «Ich denke, also bin ich». Если результат будет такой, на который я рассчитываю, т. e. non possumus, то я надеюсь, что этот опыт послужит к убеждению в силе аргумента. Могут сказать, однако, что эта фраза слишком сложная, а что касается до сложных фраз, то сам Милль готов допустить если не необходимость, то по крайней мере полезность языка. Поэтому мы докажем, что даже такое простое понятие, как собака, невозможно без языка».

16. Вот в чем заключается мюллеровский опыт с «собакой», доказывающий бесплодность стараний думать без слов (Μ. Мюллер, id., стр. 43-44, § 57). Вопрос, который надо решить, — это вот какой: «Существуют ли безымянные собаки», т. е. можно ли представить себе собаку, не имеющую никакого имени.

17.«Должно начать с зажмуривания глаз, затыкания ушей и задерживания дыхания. Тогда наступает нечто вроде бессознательного состояния, и, когда все стемнеет и затихнет, тогда надо испытать новое искусство чревовещания и думать мысль без слов. Начинают с самого простого случая. Желают вызвать мысль о… Я не должен говорить этого, т. к. это вещь без имени, а всякий раз, как появляется имя, оно проглатывается и прогоняется. Однако по секрету я могу шепнуть, что желают вызвать мысль о собаке.

Теперь словособакаокончательно уничтожено; hound, cur [дополнить: canis, chien, κύων, пес, психа и т. д.] и все остальные — тоже строго исключены. Тогда начинается самое дело: «Поднимайся, ты, четвероногое с ушами и виляющим хвостом!» Но увы! Очарование уже прошло. Четвероногое, уши, хвост, виляние — все это слова, которые не могут быть допущены. — Молчание водворено, и начинается новое усилие; на этот раз нет ничего о четвероногом, или животном, или волосатом звере. Внутреннее сознание еще понижается, и наконец возникает существо для постепенного и незаметного развития в собаку. Но увы! «Существо» — тоже слово, а как только оно произнесено, все безымянные собаки превращаются в ничто. Остается, однако, еще попытка. Не говорится ни о животных, ни о существе; водворяется полная тишина; не вырывается ни одного дыхания. Нечто приближается, появляется дух, когда внезапно его приветствуют самоузнающиеся бау-вау! бау-вау! Тогда наконец усилие признается безнадежным, глаза и уши открываются, дыхание восстановляется и, как только слово «собака» произнесено, появляется дух, а с ним и понятие: мы знаем, что подразумевали, мы думаем и говорим — собака. Пусть кто-нибудь постарается думать без слов, и, если он человек честный, то сознается, что процесс, через который он пройдет, будет похож на только что мной описанный».

18. Не стану продолжать вам доказывать положение о неразрывности мысли и языка. Думается, что достаточно и сказанного. Но вы спросите меня, в чем смысл этой связи? А вот в чем: сознание возможно лишь как акт деятельности, но не как пассивное восприятие. Вне самодеятельности духа есть лишь обморочное сонное прозябание. Вне деятельности духа нет действительности ни Я, ни мира. Лишь акт деятельности разделяетЯотне-Я. Сознание возможно лишь как магическое сознание59. Мысль может сознаваться лишь постольку, поскольку она есть вместе с темволевойимпульс. Но то, что служит непосредственным объектом этого волевого импульса, — есть наше тело. Мысль в сознании может быть лишь постольку, поскольку есть наше волевое воздействие на тело, на ближайший к нам объект, т. е. сокращение мышц, и прежде всего мышц, легче всего сокращаемых — голосовых.Артикуляционные(т. е. — передам неточно — «говорильные») сокращения мышц являются объективацией нашего мыслеволения, в них наша мысль делается для нас предметною, как порождение нашей воли, и потому в этих артикуляционных сокращениях мы «видим» свою мысль, сознаем ее. Звук произнесенного слова есть объективация мысли, и в ней мы сознаем себя действующими, т. е. действительными, ибо действительность есть нечто иное, как действенность.

19. В этом смысле правильно изречение Μ. Мюллера nominibus noscimus, равно как и notio — nomen (id., стр. 27). Впрочем, мы скоро увидим, что они имеют и более глубокий смысл.

20. Но мышление как будто возможно и без звука, хотя не столь отчетливое, но столь твердое. Это происходит оттого, что артикуляционные сокращения мышц все же происходят, но только воздух не продувается при этом чрез голосовые органы и звука не происходит. В этом смысле у нас все же есть потенциальные звуки.

Вот почему, говорит Мюллер (id., стр. 43, § 56), «некоторые из полинезийцев имеют, по-видимому, гораздо более верный взгляд на сущность мысли и языка, чем некоторые из новых современных философов, потому что они называют мышление «разговором в животе»60. В этом выражении гораздо более правды, чем то кажется с первого взгляда. Говорить в животе означает, конечно, говорить без звуков, и это есть не только тихий, но абсолютно неслышный разговор, так часто принимаемый за мысль без слов. Неслышное слово кажется противоречием, но ведь это то же, что невидимый образ61. В нашем воображении мы можем видеть лицо друга более или менее смутно, но достаточно ясно, чтобы отличить его от других образов, и подобным усилием воображения мы можем припомнить музыкальный звук без напевания или произведения какой-либо вибрации воздуха, хотя не без соответствующего аккомпанемента типа движений мускулов, которые бы должны были произвести различные вибрации в громком пении. Но иногда, без нашего ведома, некоторые из этих внутренних нот вырываются и поражают нас. Тот же самый процесс происходит в так называемом говоре в животе. Старые слова повторяются неслышно, хотя с тем же соответствующим аккомпанементом некоторых мускулов, и они повторяются в такт отрывистой форме в таких компактных и привычных группах, что ничто, по-видимому, не может быть быстрее этой так называемой мысли, ничто столь медленно, как громко выговоренная мысль. Тогда, благодаря практике и дисциплине, возникает род алгебры языка, столь удивительной по своей быстроте, что новое название, часто придаваемое им, «мысли без слов», кажется почти верным. Но без предварительного языка невозможен ни один шаг в этом алгебраическом упражнении, и поэтому я сомневаюсь в существовании более верного названия этого неслышного разговора и мышления, чем выражение полинезийцев — «разговор в животе». Можно добавить сюда еще одно соображение. Вы, б<ыть> м<ожет>, замечали, что при долгом внимательном чтении про себя чувствуется усталость в горле. Это понятное явление. Ведь при чтении про себя все же происходят артикуляционные сокращения голосовых связок, и они, конечно, утомляют связки (т. е. образуют внутри них молочную кислоту). Усталость есть самоотравление организма.

Таким образом, мы возвращаемся к тому греческому понятию, которое обозначалось через Λόγος — слово-понятие, духовнофизический акт в его двуединстве. Позднейшее различение λόγος ένδιάθετος от λόγος προφορικός — внутреннего слова, мысли от внешнего слова, произнесенного, т. е. акта высказывания и звука высказываемого вовсе не было действительною ясностью мысли, но лишь разделением неразделимого (Μ. Мюллер, id., стр. 28). Трудно сказать, сколь много философских заблуждений и путаниц, сколь много богословских ересей и искажений произошло от этого разделения двух неразделимых сторон понятия lovgo», или, если угодно, от нежелания считаться с правдою физиологии.

<2.> Напластования связки62

1. Если мысль так тесно сращена с языком, что представляет лишь внутреннюю сторону духовно-физ<ического> процесса, сторону, обращенную внутрь, тогда как язык — наружную, внешнюю сторону мысли, то отсюда ясно, что законы языка дадут возможность проникнуть в законы мысли, а законы мысли — в законы языка. Короче, нам нужно разомкнуть двуединое явление Λόγος как с его объективной, словесной формы, так и со стороны субъективного, мыслительного содержания.

2. Мы должны вскрыть закон Λόγος’а, т. е. те напластования, те моменты, те члены его, которыми он последовательно вступает в сознание. Или, точнее говоря, надо открыть, какова последовательность в преобладании одного из моментов Λόγος’а над другими.

3. С этою целью мы сперва подвергнем Λόγος психофизическому и лингвистическому обследованию; это даст нам знание внешней стороны его, т. е. покажет, как дело бывает, установит quaestio facti. А затем мы обследуем Λόγος гносеологически, теоретико-познавательно, и тогда узнаем, какой смысл в том, что бывает, т. е. установим quaestio juris.

4. Начнем с первого. Но тут нужно сделать маленькую оговорку. Я представлю вам сейчас результаты исследования построенными по эволюционной, генетической схеме. Однако я покорнейше прошу не обольщаться такою схемою и не принимать ее наивно за реальность. Она не более как дидактический, картинный, наглядный прием изложения. Можно было бы обойтись и вовсе без него, но это требовало бы от вас много внимания и было бы слишком отвлеченно. Те фазы, которые я буду описывать вам, повторяю, на деле сосуществуют в каждую эпоху и в каждом индивиде, и лишь одна из них преобладает, получает наиболее яркое выражение. Мало того, я, надеюсь, впоследствии покажу вам, что каждая из этих фаз включает в себя наличность двух прочих, подразумевает их. Итак, нам надо понять Λόγος, речь.

5. Мы говорим предложениями. Предложение есть далее уже неделимый в нек<отором> смысле элемент речи, и подлежащее, сказуемое и т. д. являются органами речи. Предложение речи и есть как элемент Λόγος в собствен<ном> смысле слова. Изучить законы, жизнь и структуру Λόγος’а — это и значит понять законы, жизнь и структуру предложения. Речь можно сравнить с обществом, где единицами, индивидуумами являются предложения; подлежащее, сказуемое и т. д. — это члены предложения и без него и вне него существовать не могут, как не может существовать вне тела рука или нога. Но что такое предложение? Мы учили когда-то, что «предложение есть мысль, выраженная словами» или «суждение, выраженное словами». Но это совсем не ясно. Если может быть мысль, выраженная словами, то, следовательно, может быть мысль, не выраженная словами. И, с другой стороны, может быть слово, не выражающее мысли. Это невозможно, как мы уже видели.

Для ответа на вопрос о том, что такое предложение, надо поставить его в ряд других родственных психических процессов. Это именно: 1) психологическое суждение и 2) логическое суждение. Предложение занимает меж них как раз среднее место[10]. Грамматическое предложение есть форма мысли, занимающая в генетическом порядке промежуточную ступень между психологическим суждением и логическим (Овсян<ико>-Кулик<овский>, стр. 28). Выяснить, как именно происходит переход от 1) психологического суждения к 2) грамматическому предложению и, далее, от 2) грамматического предложения к 3) суждению логическому — вот ближайшая наша задача. Оговорюсь: я сказал: «переход». Но «переход» только лишь отчасти; главнейшее же надо выяснить — каковы соотношения между этими тремя напластованиями нашей психики, этими тремя этажами возвышающейся отвлеченности языка.

Психологическое суждениесоответствует, как выразился И. М. Сеченов63[11], — предметному мышлению, т. е. «мышлению предметами внешнего мира» (т. е. конкретными представлениями, еще не возведенными на ту ступень обобщения, которая называется понятием). В дальнейшем мы увидим, что эти предложения не безусловно лишены иных начал, кроме чувственных, но последние в них господствуют. Но ради простоты мы будем говорить сейчас только о чувственном восприятии. «Трехчленное положение, состоящее из подлежащего, сказуемого и связки»[12]— вот формула (названная Овсянико-Куликовским (id., стр. 10) «психологическим суждением со своим психологическим подлежащим, психологическим сказуемым и психологической связкою»), связывающая это многообразие впечатлений в единство. Понять ее строение — это значит понять характер предметного мышления.

Сеченов задается найти к этому суждению физиологический эквивалент, и при этом выясняется особенность связки. Там как вам, думаю, не бесполезно познакомиться, в чем тут дело, то скажу об этом неск<олько> слов. «В предметной мысли подлежащему и сказуемому всегда соответствуют какие-либо реальные факты, воспринимаемые нашими чувствами из внешнего мира»[13]. Иначе говоря, психологическое подлежащее и психологическое сказуемое всегда суть конкретные представления — образы вещей. «Они суть продукты внешнего воздействия на наши органы чувств».

Иное дело — связка. «Она выражает собою отношение, связь, зависимость между подлежащим и сказуемым». В ней вся суть: «без нее подлежащее и сказуемое были бы два разъединенные объекта, с нею они соединены в род осмысленной группы»[14]. Другими словами, это то, что называют предикативностью, предикативною связью, предикативным отношением. Связка выражает отношение.

Все разнообразие связей, зависимостей и отношений — продолжает проф. Сеченов — подводится под три главные категории (лада): совместное существование, последование и сходство. Первой из этих форм соответствуют пространственные отношения, а второй — преемство во времени[15].

Итак, «предметная мысль (т. е. психологическое суждение) представляет членораздельную группу, в которой члены с предметным характером могут быть связаны между собою на три разных лада: сходством, пространственным отношением (как члены неподвижной пространственной группы) и преемством во времени (как члены последовательного ряда)».

Таково определение психологического суждения.

Вот физиологические основы этого суждения по Сеченову. «Физиологическим эквивалентом подлежащего и сказуемого служат раздельные реакции упражненного органа чувств на внешнее воздействие». Каков же физиологический эквивалент связки? Это мышечное чувство. Так, например, «благодаря поворотам головы и глаз, сложный зрительный образ распадается на части, связанные между собой пространственными отношениями, и фактором, связующим зрительные звенья в пространственную группу, является мышечное чувство». «Итак, насколько мысль представляет себе членораздельную группу в пространстве или во времени, связке в чувственной группе всегда соответствует двигательная реакция упражненного органа чувств, входящая в состав акта восприятия. Помещаясь на поворотах зрительного, осязательного и других форм чувствования, мышечное чувство придает, с одной стороны, впечатлению членораздельность, с другой — связывает звенья его в осмысленную группу». Одновременно дробит впечатление и снова вяжет звенья, дифференцирует и интегрирует.

Иного характера связывание по сходству. Органом тут служит память. Физиологический эквивалент того душевного движения, которое мы называем узнанием предмета, — т. е. повторение прежнего нервного процесса в центральной системе — вот субстрат связки по сходству.

Такова физиологическая сторона психолог<ического> суждения. Естественно возникает вопрос: к чему говорить обо всем этом? Нужно ли это для философии? Да, для философии как таковой это не нужно. Но только в том случае отвлеченная мысль может быть жизненна, когда за нею тянутся многочисленные корни, соединяющие мысль с разными слоями жизни. А т. к. бесспорно, что всякое внутреннее движение имеет и свою переживаемую физиологическую сторону, то вкратце помнить о ней — это значит сделать крепкой и жизненной ту отвлеченную мысль, которой мы впоследствии займемся.

Обратимся теперь к словесному предложению, грамматическому. Сравнительно с психологическим суждением оно представляет высший пласт душевной жизни, ибо сюда вступается деятельность языка, создающая грамматические значения слов или грамматическую форму, которой еще нет в суждении психологическом, но уже нет в суждении логическом64. Под грамматическим значением разумеется такое свойство слова, в силу которого одно слово является существительным, другое — прилагательным, третье — глаголом и т. д. со всеми формальными определениями их, каковы род, число, падеж, времена, лица, залоги и проч.[16]

Что же такое это свойство? «Слово есть внутренний, психический процесс, состоящий в соединении (ассоциации) членораздельных звуков и артикуляционных движений, их производящих, с известными представлениями и понятиями, образующими (лексические) значения слов, а также — с теми способами изображения или понимания этих значений, которые мы называем грамматическими формами. Напр<имер>, слово дом есть психический акт, состоящий в том, что членораздельные звуки д-о-м и производящая их артикуляция ассоциированы психологически с понятием об известном предмете (напр<имер>, дом — жилище), так что, видя или вспоминая этот предмет, я невольно вспоминаю и произношу или готов произнести данные членораздельные звуки; с тем вместе в состав ассоциации входит сознание, что «дом» естьпредмет,а не качество или действие, т. е. я отливаю сумму впечатлений отдомаили мое понятие о нем в форму умственной категории «вещи» (субстанции), — процесс, который кратко мы обозначаем термином «имя существительное». Итак, все эти «свойства» слова суть, в сущности, психические — умственные — акты субъекта; эти акты совершаются в значительной доле в сфере бессознательной, частью же проявляются в сознании; все вместе они образуют связную группу (ассоциацию) психических моментов: эта ассоциация и есть слово» (Овсян<ико>-Кулик<овский>, стр. 13).

Обратите внимание на то, что во впечатлении как таковом вовсе не дается еще, к какой категории мы его припишем, в какую форму отольем. Впечатление вещи мы мож<ем> сделать и сущ<ествительным>, и прил<агательным>, и глаголом, — это дело нашей концепции, нашего общего разумения, а не самих впечатлений. Следовательно, грамматика — это уже философия как предлож<ение>.

Таким образом, «в грамматических формах» («частях речи») представление и понятие, составляющие лексические значения слов, распределяются по известным рубрикам: в существительном они квалифицируются как вещи (субстанции), в прилагательном — как признаки, присущие предметам (белый дом), в глаголе — как признаки, производимые деятельностью предмета (дом белеет) и т. д.

«Все это, стало быть, особые умственные процессы, представляющие собою как бы род бессознательной, «натуральной» философии, — это как бы природное словесное миросозерцание, вносящее порядок в массу впечатлений, притекающих извне и сохраняющихся в памяти». Вот именно эта умственная деятельность, кратко обозначаемая термином язык, речь, и есть та психическая сила или функция, которая прежде всего обнаруживается в преобразовании психологического суждения в словесное предложение» (Овсян<ико>-Кулик<овский>, id., стр. 13).

Это преобразование вкратце характеризуется следующими тремя чертами:

1. Каждый член психологического суждения (подлежащее S, сказуемое Р, связка С) приурочивается к известной категории и тем «является как бы в двойном виде», ибо имеет одновременно психологический фундамент и построенное на нем грамматическое строение. А именно: подлежащее преобразуется в существительное им<енительного> п<адежа>; теперь оно не просто сумма впечатлений, но сумма впечатлений + идея субстанции. Сказуемое опять-таки перестает быть просто образом, предикативно связанным с подлежащим, но является образом упорядоченным, приуроченным к категории вещи или к категории признака, что, вообще говоря, обозначается термином «имя», nomen. Наконец, связка преобразуется через присоединение к ней категории отношения и делается «вспомогательным глаголом» (есть, быть, являться и проч.). Разница между глаголом и именем та, что психологический материал для первого берется из глубин субъективности, а психологический материал для второго — с периферии объективности, чувственного. Суть граммат<ического> предложения может быть охарактеризована тем, что здесь два объекта <неразб.> связуются одною «субъективностью». «Связка» есть собственно синтетический акт познания.

Таким образом, если через n обозначить имя, nomen, а через v — глагол, verbum, то мы получаем схему:

психологическое суждение: S+C+P

словесное суждение Sn+Cv+Pn

Это во-первых.

2. Во-вторых, неподвижное психологическое суждение захватывается чрез свое преобразование в словесное водоворотом быстрого изменения, развития. А именно:

а) Связка может исчезать, сосредотачивая всю предикативность в сказуемом. Это не то, что нет связки в предложении: «человек смертен», тут она подразумевается, что видно из предложения «человек был, есть и будет смертен». Нет, но в предложении «человек умирает» связки вовсе нет; связующий момент между подлежащим и сказуемым не апперципируется особою грамматической категорией. Первоначально же было так. Вот пример раннейшего оборота: древнерусский оборот «послах отрока своего в Печеру, люди, иже суть дань дающе Новугороду» (Ипатьевск<ая> лет<опись>) имеет подлежащееиже, сказуемоедающе, т. е. дающие и связку суть, тогда как современный перевод: «которые дают дань Новгороду» уже не имеет связки, и вся предикативность сосредоточена в сказуемом; или же, если дан иной перевод («которые суть данники»), то сказуемое окажется сложным.

б) И подлежащее может устраняться в безличных, как говорят, или, точнее, в бессубъектных предложениях: «светает», «тошнит», «хочется» и т. д. Но это не упрощение языка. Это во-вторых.

3. А в-третьих, происходит распадение подлежащего и сказуемого. «В силу переработки подлежащего и сказуемого категориями частей речи, подлежащее, дотоле представлявшее собою целый образ, распадается на подлежащее в собственном смысле и его «определение», а сказуемое, до тех пор единое и нераздельное, превращается в сказуемое в тесном смысле и его «дополнения» и «обстоятельства» (id., стр. 15). Таким образом создаются второстепенные части предложения, которых нет ни в сужд<ении> психологическом, ни в суждении логическом. Так, психолог<ическое> суждение: «эта черная птица летит быстро» (я-то выражаю его вам в грамматической форме, но не в том дело) заключает в себе только три момента:

1) подлежащее — образ черной птицы

2) сказуемое — ее быстрый лёт

3) связку — акт приписания, отнесения этого лёта к подлежащему, — птица.

Но в грамматическом предложении из подлежащего выделяются признаки и определения: эта, черная; из сказуемого — обстоятельство: быстро.

Переход к суждению логическому «представляется дальнейшим восхождением из низшей умственной сферы в высшую, еще этажом выше». «Это результат дальнейшего усовершенствования мысли в направлении большей отвлеченности, сознательности и рациональности». Мысль предметная и мысль грамматическая предстают сознанию как нечто уже готовое; «только конечная точка процесса, результат мысли, ярко выступает в сознании»; логическое же мышление стремится к сознательности в самом процессе своем, в самом акте возникновения своего. Логическое мышление не хочет корениться в бессознательной сфере психики и требует полной прозрачности своего создания, света сознания — логики.

В чем же характерная особенность этого перехода грамматической мысли в логическую? В преобразовании связки. «Развитие в известном направлении понятия предикативной связи»[17]— вот что возводит мысль на третий этаж. Сейчас поясню вам этот тезис.

Вы помните, что в психологическом суждении («камень лежит», «птица летит» и т. п.) нет ни существительных, ни глаголов, а есть лишь

1) образпредмета(камня, птицы), взятый сам по себе, независимо от данного состояния его,

2) представление данного состояния предмета (его лежания, его летания) и

3)связка, т. е. способ соединения в мысли второго момента с первым, сказуемого с подлежащим.

Эта связка сперва дается чисто субъективно, вполне иррационально. Она только мускульное чувство, связующее воедино представления, и как таковое — нечто невыразимое.

«Древнейший, самый архаический тип предложения был такой: «птица — летящая», «камень — лежащий». Но что такое тут связка с психологической стороны? Она есть представление волевого акта. Сперва это наш волевой акт, но затем наше хотение как бы объективируется и проектируется на подлежащее суждения, является хотением этого подлежащего. Связь между птицей и летанием, камнем и лежанием мыслится как хотение птицы, камня и т. д., стремление ее, воля ее к действию или состоянию, указуемому предикатом. Это, сперва иррациональное, хотение и служит связкою, тогда как сказуемое стоит в форме, которую можно назвать «протопричастием» или «праименем». Чрез присоединение личных окончаний форма эта впоследствии дала глагол (вспомните еврейское спряжение!).

Далее эта несказанная связка получает облик — облик вспомогательного глагола. В нем теперь сосредотачивается идея об одушевленности подлежащего, о его воле, усилии и жизнедеятельности. Вспомогательный глагол, связка, получает конкретное значение, но в отличие от подлежащего и сказуемого — значение, заимствованное из нашей внутренней жизни, субъективное, тогда как подлежащее и сказуемое берут его из внешних чувственных впечатлений и тем являются объективными. Впоследствии я яснее выскажу эту мысль, а теперь прошу обратить внимание на связку. Из чисто субъективной, невыразимой она делается несколько объективной — объективируется и получает конкретное выражение. «Глагол» первоначально и есть «вспомогательный глагол», и потому всякий вспомогательный глагол имеет конкретное значение, весьма далекое от наших есть, суть, быть, лат. sum, esse; греч. είμι; франц, être; нем. sein, werden; английского to be и т. д.

Сейчас я думаю неск<олько> мин<ут> посвятить вопросу о связках «быть» и «есть», потому что этот разбор их не только сделает более конкретным предыд<ущие> рассуждения, но и окажется полезным в дальнейших занятиях по ист<ории> фил<ософии>. Да, мне думается, нельзя не задаться вопросом: Что же, собственно, значит «быть».

«Первоначально, конкретное значение их и подобных глаголов (т. е., точнее, не их самих, а их прототипов в индоевропейском праязыке), может быть, с большей или меньшей вероятностью, определено по некоторым намекам, сохранившимся в древних языках. Так, хотя санскритский глагол bhu (быть, становиться — тот же корень, что и в нашем быть, в лат. fui, futurus, в нем. bin) имеет уже в древнейших памятниках значение отвлеченное, но известны такие его формы и такие случаи его употребления, из которых видно, что первоначальным его значением было расти, прозябать, а это, в свою очередь, «подтверждается греческими формами от того же корня φύω — “рождаю”, произвожу» и в непереходном (среднем) значении рождаться, расти и сущ. φυτον растение; таково же и славянское БЫЛІЕ вместе с нашим бытие, былиночка, былина. Относительно первобытного глагола, от которого пошли санскрит. asti (есть), лат. est, греч. έστι, славянское ести, наше есть и т. д., возникло предположение, что оно значило некогда сперва дышать, что чувственное значение этого древнего глагола (είμι и др.) было дышать (hauehen, athinen), делается почти достоверным чрез санскр. as-u-s — жизненное дыхание, дыхание жизни; asu-ra-s — жизненный, lebendig и чрез стоящее на одной ступени с латинским os, санскр. as, as-jaт — рот. Это основное значение имеет глагольное существительное haja или hawa по Ренану65(l’Origine du langage, 4-em ed. P. 129). Три главных значения развертываются в такой последовательности:дышать, жить, быть. Сюда же относится во многих языках признаваемое (находимое) различие от синонимичных bhu, греч. φυ. Корень as обозначает, как дыхание,равномерно пребывающее существование(eine gleichmässig fortgesetze Existenz), корень bhu, напротив,становление(ein Werden)66.

Поэтому оба корня восполняют друг друга таким образом, что первый применяется исключительно в длительных формах, производных от настоящего (in den durativen Formen des Präsent Stammes); второй же преимущественно в тех формах времени, которые, как аорист и перфект, означают наступившее или завершенное становление (ein eintretendes oder vollendetes werden, έ-φυε-ν, πέ-φυε-να, fu-i), потом жить, быть в силе и т. п.

Впрочем, и в древнем славянском языке глаголбыти —имеет сравнительно сюс— некоторую конкретность. «Конкретность глаголабыти, в древнем языке видна из его способности сочетаться с предлогами (пре, пере, из, в, до, за, на, при, про) и давать от себя формы причинную и более длительные, способность, которой глаголюсв славянском языке не имеет. В относительно позднее время бы-буд теряет значение werden, для выражения которого начинают употреблять другие глаголы (напр<имер>, русск<ое> стану, стать) и получает значение «бытия» (sein), что дает основание обычно для его соединения сюсв один глагол» (А. Потебня. Из зап<исок> по рус<ской> грам<матике>. Ч. II. Харьков, 1874. стр. 5).

Таким образом, в эпоху появления впервые глагола в качестве связки предложение «камень — лежащий» было преобразовано в «камень есть лежащий», где связка есть еще не выражала той абстракции, которую она стала обозначать впоследствии, а значила, например, дышит или живет («камень живет лежащий») — вроде наших народных выражений «похвала живет человеку пагуба», «деньга покатна живет», «женский пол пухом живет», где глаголживетесть связка и употреблен вместо отвлеченного вспомогательного есть, бывает, становится (Овсянико-Куликовский, id., стр. 19). В таком же значении связки в народном языке употребляются глаголы жить, расти, родиться, идти, примеры дает Потебня («Из записок по русской грамматике», 2-е изд. стр. 166). Пожалуй, я приведу наудачу несколько примеров, где связка все еще сохраняет свое конкретное значение, хотя, конечно, оно значительно повыдохлось в сравнении с древностью. На этих примерах вы лучше вникните в строй этого анимистического мышления. Так, нередко, услышать: «Дурак-дураком он у вас растет», т. е. он есть дурак; тут дело именно в том, что он есть дурак, а не в процессе роста. Или: «Ну и выросло же дерево!», т. е. «Ну и дерево!» Глагол выросло тут равносилен греческому πέφυκεν, что означает «есть».

Мы говорим: «Этот дом целый год стоит пустой». «Он ходит пасмурный». Дело тут не в том, что дом стоит, а он — ходит, нет, и та и другая связка своим главным значением имеет простое «есть». Но это «есть» имеет конкретный запах и потому идейно согласуется с подлежащим. Однако — вы сами чувствуете — и эти обороты несколько устарели. Более современно было бы сказать: «дом пустует», «он — пасмурен».

Так же точно говорится: «Я сидел ни жив ни мертв»; «он лежит пьян-пьянешенек»; «сидел» не противополагается тут «лежал» или «стоял» и т. д. Такого же типа будет и пример такой: «Я лег во гроб живой». Или вот пример употребления «идти» в качестве связки (из изречений моей кухарки Дарьи): «Какая погода пошла большая», т. е. «какая погода большая», т. е. «какой сильный снег». А вот пример связки «вестись»: «Так уж из старины ведется», т. е. бывает, есть.

Это остатки архаической связки в современном русском языке. Однако, вообще говоря, число связок ограничено, значение их — отвлечение. «Но, идя от современного состояния языка по направлению к древности, мы замечаем, что число глаголов-связок все растет и вместе с тем они становятся конкретнее» (id., стр. 20). Так, по исследованиям Потебни (Из запис<ок> по русск<ой> грам<матике>, 2-е изд. стр. 126; 1-е изд., ч. II, Харьков, 1874, стр. 3), в древнерусском и церковнославянском языках связками служили глаголы: мнетися, творитися, поведатися, явитися, довлети, сжалитися, убоятися, кончати, прибыти, пристати, стати и стояти, сести и сидети, лежати, вестися и др. Современная мысль требует от связки минимум отвлеченности, которому эти связки не удовлетворяют. «Не так было в старину. Пристрастие старинного языка к конкретным, знаменательным связкам и само обилие и разнообразие их свидетельствуют о том, что тогда самый тип грамматического мышления был иной, что связка и сказуемое отражались тогда в сознании людей не так, как ныне» (Овсян<ико>-Кул<иковский>, id., стр. 21). Примеров таких предложений множество в летописях (Лаврентьевской и Ипатьевской, изд. Археогр<афической> ком<иссии>).

1. Так,Лавр<ентьевская>лет<опись>, стр. 279: «Но и мы мнимся Бога любяще; но аще потщимся заповеди его схранити, тогда явимся Бога любяще», т. е. буквально: «но и мы считаем себя любящие Бога; но если постараемся соблюсти его заповеди, то в таком случае мы явимся любящие Бога».

2.Ипат<ьевская> л<етопись>, стр. 259: «ради с тобою идем своих дъля обид».

3.Ипат<ьевская> л<етопись>, стр. 246: «По князи своемради идем»,т. е. «мы идем радостные» или, по-современному, «идем с радостью», «рады идти» (объяснение этих примеров см. у Овсян<ико>-Кулик<овского>, id., стр. 21-23).

Повторяя удачное выражение Миклошича67— вы, конечно, слыхивали имя этого знаменитого слависта — и Потебни, можно сравнить старинный оборот с рисунком без перспективы: он трактует признаки, выраженные составным сказуемым, как равносильные и воспроизводит их на одном плане (Овсян<ико>Кулик<овский>, id., стр. 23), тогда как современная мысль ограничивает их с точки зрения их важности, квалифицирует их, распределяет по старшинству.

4.Лавр<ентьевская> лет<опись>, стр. 286.«Преставися Мстислав и седе (связка) по нем брат его Ярополк княжа (прич<астие>, вторая часть сказуемого) Киев», буквально: «умер Мстислав… и сел после него брат его Ярополк, княжащий в Киеве».

Приведенные примеры с большею или меньшею легкостью могут вводить вас в искушение подновить их, подставляя деепричастие вместо причастия, т. е. подвергнуть модернизации. Но вот образчики старинной речи, уже решительно не поддающиеся такой операции:

5. В известном рассказе летописца (Лавр<ентьевская> лет<опись>,стр. 285) о покушении Владимира на жизнь Рогнеды маленький Изяслав, защищая мать, говорит отцу: «Еда един мнищися ходя?», т. е. «думаешь ли ты, что ты тут один?», а буквально: «Считаешь ли ты себя один ходящий?»

6. Или еще: «Данило… сожалися отослав сына се Лва и вой» (Ипат.), буквально: «Данило пожалел (связка) отославший (сказ<уемое>, прич<астие>) своего сына Льва и воинов». Это не значит, «отославши, пожалел», а «пожалел, что отослал» (Потебня. Из зап<сок> по рус<ской> грам<матике>. 2-е изд., стр. 152).

7. Или еще: «Неубояшася князя два имуще», буквально: «не испугались имеющие двух князей», а значит, «не испугались того, что у них было два князя» (Потебня, id., объяснения этих примеров см. у Овсян<ико>-Кулик<овского>, id., стр. 23-25).

Таково древнее предложение. Мысль не способна еще апперцепировать отвлеченную предикативную связь и мыслит ее конкретно как действие, хотение, жизнь и т. п., творчески порождаемые подлежащим и характеризуемые в своем содержании чрез сказуемое. Но постепенно мысль делается отвлеченной. Приведенные примеры доказывают, что «грамматическая связка в рус<ском> языке развивалась в направлении убывающей конкретности, стало быть, возрастающей отвлеченности, что весь строй предложения изменился в сторону глагольности сказуемого», в котором (Овсян<ико>-Кулик<овский>, id., стр. 25) и сосредотачивалась вся предикативность, связка же делалась формальным знаком предикативного отношения. Полное доказательство этого предложения составляет великую заслугу Потебни. Но то же положение можно доказать и для всякого иного языка, помимо русского, — как арийского, так и семитского. «Эволюция связки и сказуемого, которую мы имеем в виду, может быть кратко формулирована так:

1) На ранних ступенях развития связка конкретна и первоначально выражалась всеми глаголами; последние в этой роли сохраняли свои лексические значения. Таким образом, связки были очень знаменательны и очень разнообразны; они вызывали в сознании конкретные представления известных признаков, преимущественно различных волевых актов, ему приписываемых, и в этом отношении подходили ближе к типу психологической связки, чем к типу логической, выражающей абстрактные отношения сказуемого к подлежащему;

2) В архаическую эпоху сказуемое было составное — из знаменательной связки и имени (сущ<ествительного>, прилаг<ательного>, причастия);

3) Дальнейшее движение выразилось:

а) в постепенном ограничении числа глаголов, могущих служить связками;

б) в утрате глаголами-связками их конкретных значений и приобретении абстрактных. В самом деле, раз связки делаются все абстрактнее, то число оттенков, ими выражаемых, делается все меньше и, следовательно, между связками теряются различия. Они стремятся к своему пределу — связке чисто формальной, знаменующей собою идею «чистой связки». Сперва связка чисто субъективна, и подлежащее со сказуемым — только органы, члены этого субъективного состояния, производятся им, <неразб.> она делается чисто объективной, подлежащее и сказуемое <неразб.>, помимо нашего желания, известные предикативные отношения;

в) в превращении составного сказуемого в простое, глагольное, причем связка совсем исчезает и вся предикативность сосредотачивается в сказуемом: это значит, что от прежней связки, некогда составляющей особый момент в сознании, где она жила, как представление конкретных признаков, осталась только апперцепция предикативной связи, т. е. умственный акт отнесения к подлежащему того, что сказано в сказуемом. Это уже почти то самое, что следует разуметь под термином «связки» логического суждения;

4) Процесс этот начался уже в глубокой древности, но развивался исподволь, с известной постепенностью» (Овсян<ико>Кулик<овский>, id., стр. 26).

«Подводя итог всему этому движению, мы скажем так: логическое мышление зарождается внедрах грамматическогои постепенно растет и крепнет по мере развития этого последнего в направлении все усиливающейся отвлеченности связки и возрастающей глагольности сказуемого. Язык, развиваясь в этом направлении, как бы выделяет из себя отвлеченную мысль. Отовсюду, изо всех областей речи… поднимаются, выражаясь фигурально, как бы испарения логической мысли, образующей особый класс умственных процессов, уже в известной мере освобожденных от гнета словесных форм. Они только пользуются словом, как привычным орудием, для своей фиксации в логически мыслящем уме и для передачи другому уму» (Овсян<ико>-Кулик<овский>, id., стр. 27).

Теперь, на основании всего сказанного, мы можем дать два взаимодополнительных определения того, что такое грамматическое предложение, — определения, принадлежащие проф. Овсянико-Куликовскому (id., стр. 28).

«1) Словесное (грамматическое) предложение есть результат преобразования (усовершенствования) предметной (бессловесной, психологической) членораздельной группы, осуществляемого силою апперцепции частей психологического суждения (подлежащего, сказуемого, связки) категориями частей речи, отчего суждение и его части уже возводятся на известную степень отвлечения».

«2) Грамматическое (словесное) предложение есть такое соединение грамматически переработанных представлений, которое может быть претворено в логическое суждение (или которое можно, отвлекаясь от того, что специально вносит язык, и идя дальше в направлении отвлеченности, подготовленной грамматической мыслью, вновь повторить в абстрактной форме логического суждения)».