1. Написано 1908. Х.27-28

Серг<иевский> Пос<ад>

2. Написано 1908.XI.2.

Серг<иевский> Пос<ад>

Читана 1908. XI. 6.

Четверг, в ауд. № 3

от 1 ч. до 2[18]

1. Идейный смысл эволюции связки.

2. Нравственный смысл эволюции связки.

<1.> Идейный смысл эволюции связки

1. Мы рассматривали мысль в акте ее разделительно-соединительной деятельности, т. е. в высказывании суждения или, если угодно, предложения. При этом мы обратили внимание на тот член суждения, в котором или посредством которого апперципируется соединение его именно в предложении, — на связку.

2. Оказалось, что три духовных напластования слагают мысль, причем природа этих формаций мысли определяется природой связки.

3. Оказалось, кроме того, что из стадии темного, инстинктивного, не данного предметно и потому несвободного, непроизвольного акта связка переходит в стадию объективированности, предстает пред нами как метафизическая сила подлежащего, направленная на его раскрытие в сказуемом, — как воля к сказуемому; а затем уходит, и это метафизическое содержание связки, так что она делается знаком связи, пустою формой предикативности, и сама по себе лишена какого-либо существования. Только в акте своего связывания, т. е. в соотношении подлежащего и сказуемого, она имеет свое существование; вне же этого соотношения она представляется сознанию некою пустотою, ничем. Если ранее связкою как субъективн<ым> состоянием индивида определялись подл<ежащее> и сказ<уемое>, то теперь подлеж<ащее> и сказ<уемое> как объективн<ая> данность определяют собою связку, ибо в них как таковых дан источник соотношения и, наконец, отпадает и это воззрение…

4. Действительно, связка лишается всякого чувственно-конкретного содержания; она не имеет в виду никакого чувственно-конкретного бытия. Теперь уже она не определяет собою того субъективного пути, на котором психофизиологически произошло сочетание представлений (психологического подлежащего и психологического сказуемого). Теперь уже она не указывает и той объективной метафизической силы, которая порождает признак или состояние из вещи-субстанции (т. е. грамматическое сказуемое из грамматического подлежащего). Она — с точки зрения всего, имманентно данного сознанию, всего «здешнего» — есть сущее ничто, и это ничто лишь нормирует нашу мысль, лишь указует нам должную мыследеятельность, говорит нам о долге, известным образом соотносит логическое подлежащее и логическое сказуемое.

5. Одним словом, наша связка указывает на ту чисто формальную связь между логическим подлежащим и логическим сказуемым, которая приводит в «соответствие» (это термин математики) «группу» элементов, составляющих объем подлежащего, с «группой» элементов, входящих в объем сказуемого. Иначе говоря, эта связка есть то самое, что в математике называется функциональным соответствием, или функцией. Последняя стадия связки или, лучше сказать, тот предел — идеальная граница чисто логического мышления, — к которому стремится связка, есть функциональное соответствие. Выразить подлежащее как функцию сказуемого, т. е. чисто формально, — вот последняя задача логического мышления, т. е., значит, и мышления вообще. Вы, вероятно, знаете, что этим и занята современная логика — так называемая математическая логика, создавшая мощное движение в современной философии и произведенная сама на свет трудами величайших математиков XIX века. Этой стороной математики и логики воспользовалось и то течение мысли, которое слывет под именами эмпириокритицизма, энергетизма и т. д., с одной стороны, и неокантианства и неогегельянства — с другой.

6. Но есть тут и еще одна сторона, которой я не стану сейчас подробно раскрывать, но обратить на которую ваше внимание считаю полезным для дальнейшего.

7. Будучи ничем под углом зрения чувственных впечатлений, связка суждения тем не менее остается тем, без чего суждение — не суждение. Будучи пустотой, она вяжет то, что само по себе не имеет связи и единства. Она актуальна, действенна. Она действенна, нося нет как реальности в мире чувственном. В том, что мы вообще называем «действительностью» как внутреннего (чувство etc.), так и внешнего, связке ничего не соответствует. И, однако, без связки нет суждения и, след<овательно>, нет познания. И потому сознание не может не приписать ей своеобразной реальности, реальности не здесь находящейся, не стоящей наряду ни с реальностями чувственного мира, ни с реальностями мира внутреннего, потому какой-то реальности вне мирной, особой, sui generis.

8. Вспомните эволюцию связки. Сперва она была чем-то данным в нас, в нашей психофизической организации, т. е. реальностью чувственного. Затем она стала метафизической реальностью, чем-то данным in rerum natura, хотя и не подлежащим чувственности, одним словом, ушла из поля зрения чувственного мира в глубину метафизических сил и сущностей. Но чрез то, однако, она не только не лишилась реальности, но приобрела новую реальность, более высокой ступени. Поэтому-то связь подлежащего и сказуемого, бывшая ранее чисто субъективной, «нашей» связью, стала теперь свойством самих вещей, открываемым в их понятиях. Ведь понятие выражает природу, сущность вещи.

9. Но затем связка получила еще новое движение, ушла и из мира метафизических сущностей, окончательно лишилась всякого «здешнего» содержания и вместе с тем сделалась безусловно нерасторжимою. Это и есть то, что современная наука называет именем «закона». «Закон» и есть такая реальность, которая, не будучи данною не только эмпирически, но не существуя даже метафизически, есть самая неотметаемая из реальностей — самое неизбежное для мышления.

10. Для полуметафизиков, каковы Кант, энергетики и др., эта связка — акт трансцендентального, вовсе не данного эмпирически субъекта, или «закон» невидимой и нечувственной мировой энергии, или, как у Фихте, Дом, но Дом, существующий объективно и пишущийся с большой Д, и т. д. и т. д. Последнюю мысль с особенным жаром развивает один из самых модных философов — Генрих Риккерт68. И т. д. и т. д.

11. Эмпириокритические и неокантианские направления делят ныне поле современной философии. А они думают именно так, т. е. так думает вся современ<ная> философия. Но, как бы ни были различны взгляды современных мыслителей на то, что именно составляет реальность связки, однако несомненна общая тенденция всех их, а именно: связка — это нечто данное trans, по ту сторону этого мира, по ту сторону явлений, и потому имеющее свою, особенную, недостижимую для чувственного мира реальность. Одним словом, для всей современной философии, под какими бы названиями она ни рекомендовала себя, связка делается — скажу страшное слово — реальностью мистическою, после того как она была реальностью чувственно-эмпирического и затем идеально-метафизического. Как видите — это порядок развития, прямо противоположный тому, который требуется пресловутым законом Огюста Конта о трех фазисах историческ<ого> сознания человечества69.

12. Математика по форме, мистика по содержанию, пустая с точки зрения чувственного мира форма, наполненная содержанием безусловно не чувственным, но тем не менее реальностью — вот идеальная граница, предел, к которому ускоренно пошла современная философия.

13. Но, спрошу я себя, что же такое эта математически точная, но чувственно пустая форма, наполненная потусторонним содержанием. Ответ на это простой. Мы хорошо знаем, что это — догмат… Утомительный и скучный, лингвистический анализ связки устанавливает важное положение: а именно что идеальный предел философии, к которому стремится она, есть не что иное, как догмат. Таковым было развитие и античной философии.

<2.> Нравственный смысл эволюции связки

Но, выговорив эти слова, я чувствую, что должен забежать впереди выяснить, каков практический (разумею «практический» в том же смысле слова, как и Кант говорил о «практическом» Разуме) смысл этой эволюции связки. И, преждевременно правда, я ставлю вопрос: какой смысл в этом движении мысли. Что такое догмат? Есть ли моральное оправдание этого развития грамматических форм.

Что же, рассмотрим этот вопрос предварительно. И мне крайне интересно знать, так ли вы оцениваете нравственную сторону этой грамматической эволюции, как и ваш лектор. Такая поверка своего нравственного суждения чрезвычайно важна.

Так вот что мне хочется сказать об эволюции связки.

Дочеловеческое, животное сознание поражается сутолокою впечатлений, гипнотизируется вещами, всецело срастворяясь с ними, всецело поглощаясь ими, всецело уходя в них. Вещи как бы налипают на сознание. Но т. к. этот чарующий взгляд вещей ежеминутно меняется, т. к. сами вещи борются между собою, сменяют друг друга в поле сознания, подымаются и закатываются на небе психики, приходят и уходят, то, слитное с каждою вещью, сознание раздирается на тысячу бессвязных, суетно мятущихся обрывков, состояний, мгновений. В этой сумятице образов нет порядка, нет единства. И потому тут не может быть непрерывности само-сознания, единства Я. Сознание при таком положении есть то самое, чем рисовал его Гербарт70в своей механике представлений. Оно — поток вещей, и в нем нет его самого. В нем решительно нет сознания субстанциальности. Это бессубстанциальная душа по изображению Милля и проч. феноменистов. Чисто механически представления сменяются представлениями, подавляют друг друга, возникают и пропадают. Тут нет ни единой твердой точки и потому решительно нет места сознанию своей свободы. Сознание рабствует вещам, но даже не сознает своего рабства, ибо у него нет устойчивости, — нет, следовательно, термина для сравнения, а т. к. тут нет активности, то не может быть речи о связке. Душевный мир не вяжется — в нем нет связи, — нет, следоват<ельно>, и познания. Так, сидя в поезде и не видя ничего, кроме движущихся предметов поезда, мы не замечаем того, что и сами увлекаемы тем же движением. Мы рабствуем движению и не сознаем своего рабства. Не так ли пловец, увлекаемый потоком и не могущий нисколько бороться с ним, уже не замечает течения, ибо несется вместе с ним?

Перейдем теперь к предметному мышлению. Это первое преодоление сознанием своего рабства, первое самоопределение, первая победа разума над стихийным хаосом врывающихся в него вещей.

Не будучи властно вырваться из потока вещей, сознание активно, самодеятельно подчиняется71одному гипнотизирующему образу, делает выбор и тем освобождается от всех прочих. Оно останавливается на одном образе, добровольно делает его своим господином, дает ему имя (дает имя ему как такому — как единичному явлению, — т. е. выделяет из всех прочих), и в нем, в этом едином (пока длится акт внимания) господине оно обретает само себя как единое. В выборе объекта, на который обращается внимание, элементарно проявляются самовластность и свобода субъекта; в выборе единого объекта открывается единство субъекта — и потому субстанциальность. Акт произвольного апперципирования единой вещи (я покажу вскоре, что именно этот акт и служит источником психологического суждения), этот акт впервые подымает сознание над хаосом животности, — есть первый собственно человеческий акт, ибо сущность человека — в сознании своей свободы и личности или, лучше, — в сознании своей личной свободы и свободной личности. Но психологическое суждение, будучи элементарным проявлением свободы, само не есть еще свобода. В сознании сказуемое словно привязывается к суждению теми фактически данными связями сосуществования, последования и сходства (вспомните, что я говорил про работу Сеченова), которые представляют вещи в своих взаимоотношениях. Сказуемое как бы прилепляется или пришивается к подлежащему, что наглядно можно представить так:

S-C-P (это изображение допсихол<огического> мышления «суждения»)

S — subjectum

С — copula

P — praedicatum

Внешняя действительность сковывает деятельность сознания. Оно могло не обращаться к данному явлению, но, раз уже внимание обращено на него, непременно S связуется с Р, помимо нашего желания. Такова первая стадия свободы — свобода в выборе своего владетеля, своего рабства. На следующей стадии, т. е. на стадии грамматического мышления, апперципируются уже не представления, но понятия. Сейчас я поясню эту мысль.

На первой стадии свободы (психологической стадии) мышление, апперципируя единое представление, ему как такому давало имя и тем выделяло его из ряда всех прочих. На второй стадии мышление апперципирует уже не единичное представление, как такое, но мыслит его как вещь, атрибут и т. д., т. е. с точки зрения некоторой категории — под углом понятия. Имя вещи теперь уже желает охарактеризовать не только данную индивидуальность вещи (психологический момент), но и ее категориальный характер (грамматический момент). И тем самым имя вещи относится не только к ней, но и ко всем вещам, подходящим под объем ее понятия.

Поэтому, сосредотачивая свое внимание посредством имени вещи, этим я еще не стесняю себя во вторичном выборе представления, ибо группа представлений, входящих в объем понятия, бесконечна.

В грамматическом суждении связуются с обязательностью понятие-субъект и понятие-предикат; и, раз понятие-субъект выбрано, понятие-предикат с необходимостью следует из него, ибо мыслится порождаемым из понятия-субъекта more geometrico72, с метафизической, идеальной необходимостью, подобно тому как ранее предикат вытекал из субъекта с чувственной необходимостью.

Что же означает эта метафизическая необходимость связки грамматического суждения?73А то, что понятие субъекта, раз определенное, зафиксированное, уже не может быть меняемо. Всякое А есть именно А, и только А, и не может быть не-А. Если законы чувственности — внешние законы — стояли непреодолимой стеной пред мышлением психологическим, то теперь законы логики — внутренние законы — стоят непреодолимой стеной пред мышлением грамматическим. Отношение субъекта и предиката можно выразить такой схемой S-C-P, где эта черта означает ту единую метафизическую сущность субъекта, в силу которой предикат more geometrico следует за субъектом. Но, повторяю, как S, так и Р, будучи понятиями, не фиксируют собою еще определенной вещи. Они включают в себя группы вещей, и соотношение S–C–P относится не к паре вещей, а к паре групп, и если бы мы захотели рассмотреть психологический субстрат этого суждения, то обнаружили бы, что в психологическом мышлении данное суждение распадается на бесконечное множество отдельных психологических суждений SIСIPI, SIIСIIРIISIIICIIIРІIIи т. д.; иными словами, акт преодоления чувственности заключался в создании таких духовных произведений (понятия), содержание которых синтезируется, слагается из бесконечного множества психологических данных. Свободное в выборе любой из пар S(k)и Р(k)сознание тем не менее не свободно в выборе Р уже выбранном S. Оно, если угодно, единожды свободно в выборе S-понятия и дважды свободно в выборе S(k)-представления. В отношении к представлению сознание имеет две степени свободы. Сознание стеснено собственными законами, законами своего рассудка, как ранее было стеснено законами своей чувственности. Преодоление внутренней несвободы — препобеждение рассудка — вот третья и последняя ступень свободы. Transcende te ipsum (Августин) — «перейди по ту сторону самого себя» — это-то и составляет девиз высшей свободы. Победив хаос, данный до расщепления на Я и не-я, победив затем чувственность (т. е. не-я), сознание должно победить рассудок с его логическими законами (т. е. Я). Сознание должно окончательно уничтожить принудительность связки в суждении S-C-P, чтобы не быть вынуждаемым к связям между S и Р ни внешнею данностью мира, ни внутреннею данностью рассудка. Сознание отныне должно действовать абсолютно свободно, принимая или отвергая идеал, идею и сообразно ему или вопреки ему свободно сочетая или не сочетая данные понятия.

Идеал — последнее, предельное единство мыслительной деятельности, и все понятия входят в него как отдельные моменты. Можно принять идеал, сказав «да». Можно отвергнуть его, сказав «нет». Но и в том и в другом случае, выбрав понятие-подлежащее, мы нисколько не принуждаемся мыслить связанным с ним определенное сказуемое, равно как и ничто нам не мешает сделать это сочетание. С преодолением рассудка (т. е. Я) порвалась всякая принудительная связь между понятиями, идущая как извне, так и изнутри, — что схематически выражается так: S С Р, без соединительной черты между S и Р. Точно так же ранее, с преодолением чувственности порвалась связь между вещами.

Отсутствие черты показывает, что мы нисколько не вынуждены делать данное сочетание S и Р, равно как и нисколько не вынуждены отвергать его. В смысле данности между S и Р нет связи. Но знак С, этой предельной copulae, — показывает, что подлежащее обсуждению сочетание является отвечающим идеалу. С — символ долженствования, но не вынужденности-обязанности, но необходимости. Если хочешь, чтобы твое мышление соответствовало идее, то мысли избранное тобою S в связи с Р. Если не хочешь этого соответствия, отрицай связь S и Р. Ты свободен поступать и так, и этак. Ты один — пред миром, лицом к миру. Мышление перестает быть принудительным и делается чисто нормативным, целестремительным. Нет данности связей, но есть заданность их: «аще хощешисовершен быти, то …» и т. д.

Чтобы быть свободным, должно не иметь идеала данным, — он должен не быть данным; иначе бы он уничтожал свободу. Но, чтобы действовать сообразно нему, нужно иметь его данным. Таким образом, самая мысль об идеале является в рассудке внутренним противоречием, разрушает рассудок, невместима в рассудке, разваливает собою его тесные стенки, т. е. мысль об идеале требует преодоления рассудка.

Иметь данным в сознании то, что ему не дано (идеал), и отрицаться от данности себя ради не данного идеала — это значит верить, ибо «вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 111), т. е. по самому определению чистое противоречие для рассудка: раз «ожидаемое», то оно уже не осуществляется, и если «невидимое», т. е. оно и не дает дань для уверенности. Но вера всегда заставляет действовать и быть твердым, «как бы видя невидимое». Самая мысль об Идеале есть преодоление рассудка, есть уже вера. Идеал так же немыслим рассудочно, как понятие непредставимо чувственно и как представление не может быть смешиваемо со всеми прочими образами в животном сознании. Вера — вот та последняя ступень деятельности духа, к которому ведет троякая победа над сковывающими нас путами данностью. Вера и есть свобода.

Но, чтобы поверить, надо иметь мысль о вере, а вера, даже как понятие, немыслима рассудочно. Или, если угодно, вера невозможна как понятие. Мыслить противоречащее рассудку — это значит уже противоречить рассудку, т. е. верить. Чтобы поверить, надо верить. Для веры нужна вера в веру; а для последней надобна вера в эту веру в веру. И т. д. без конца. Чтобы осуществить веру, надо осуществить бесконечный ряд актов веры. Но, чтобы осуществить хотя бы один из членов этого бесконечного ряда, надо уже иметь весь ряд, ибо каждый член бесконечного ряда возможен при тех же самых условиях, что и всякое другое, т. е. для каждого члена нужен весь ряд. Как понятие получается из представления чрез бесконечный ряд «представительных» актов, так и вера (идеал) — из понятия чрез бесконечный ряд «понятных» актов. Тут всегда скачок чрез бесконечность. Первая бесконечность — Transfinitum, человеческ<ая>, вторая — Absolutum, Божеская. Бесконечный синтез представлений в понятии — это человеческая бесконечность, Transfinitum связки. Синтез понятий в идеале — это Божеская бесконечность Absolutum (Кантор74). Конечность — достояние животного.

Вера не только противоречит рассудку, но и абсолютно невозможна. То, что дает завершение мышлению, — есть свобода. Но свобода требует веры, вера же — невозможна. Итак, завершение мышления невозможно и, следовательно, невозможно то, что мышление называет истиной. Последнее слово мышления, идущего своими силами, есть скепсис, беспросветный и безысходный. Тут-то кончается теоретическое мышление и начинается практическая деятельность. Истина невозможна. Но Истина постулируется, требуется. А раз она требуется и, с другой стороны, человеческими силами недостижима, то искать ее следует чрез нее же саму, ибо она — per se concipitur ex per se est ex per se datur: чрез себя постигается, чрез себя существует и чрез себя дается. Иными словами, обращение к таинственным, благодатным сверхфилософским и потому сверхчеловеческим (философ — вершина человеческого) средствам и составляет последний акт сознания, стремящегося к свободе. Таинство — это последнее слово мышления. Находит ли мышление в таинстве ту истину, которой ищет, или не находит — это сейчас нас не касается. Мы изучаем феноменологию сознания, закон его раскрытия, «как» его развития, оставляя в стороне вопрос о «что?», ибо решение этого мистического вопроса вывело бы нас из пределов наших задач и методов. Но находит ли мышление в таинстве истину или не находит, важно нам то, что на своем пути к свободе мышление неизбежно приходит к проблеме таинства и благодати.

Таков закон истории. Мы видели ранее, что таков закон личного развития. И история, и личность могут застрять где-нибудь на промежуточной ступени, могут не дойти до требования полной свободы. Это — дело, скажу неточно, «случая» или их доброй воли. Но если сознание не утолится, если оно не изнеможет в борьбе за свободу, то оно неизбежно придет к тому, к чему суждено прийти неуклонно двигающемуся вперед сознанию, оно придет к догмату и таинству.

Подведем итоги. Я задал вопрос, каков моральный смысл эволюции связки? Думаю, теперь вам ясен ответ на поставленный вопрос: смысл этой эволюции — в освобождении. Свобода — есть то солнце, к которому тяготеет всякое мышление. Вы, может быть, помните, как на одной из первых лекций я говорил вам, что стихия всякой науки — философии же по преимуществу — свобода. Теперь стал ясен смысл этих моих слов. Свобода — стихия науки потому, что наука — порождение мысли, а мысль живет и дышит и питается свободой. Троякий подвиг преодоления хаоса, чувственности и рассудка, наконец, отказ от себя — вот крестный путь к свободе. Можно вовсе не идти к ней, — это дело каждой личности, как и каждого народа. Но к свободе нельзя идти иначе, как путем именно этого, троякого подвига с его кровавым для самости, для «Я» концом.

А теперь возвращаемся к черной работе. Вы видите, что связка прошла три стадии развития и что в трех слоях душевной жизни она занимает троякое место. Думаю, вы и сами уже чувствуете теперь связь этих трех моментов в развитии связки с тремя моментами в развитии античной философии. Пользуясь выявлением того или другого момента связки (из трех) в истории, мы уясним себе самые эти моменты. Но, как я сказал, они сосуществуют друг другу. Теперь мы можем рассматривать их совместно. Впрочем, об этом будет говорено после. А теперь, по выяснении вопроса о связке, у нас естественно встает другой, хотя и подобный сему, вопрос, а именно: что такое связываемое связкой? Что такое то, что она вяжет? Другими словами, что такое подлежащее и сказуемое? Или, еще короче, что такое имя?

В самых общих чертах об этом сказано в сегодняшнем чтении. Но сказанное так схематично (едва ли вы и заметили его!), что нуждается в изучении конкретных данных. Ими мы и займемся в следующий раз.