[215] Предлагаемое сочинение — не более чем кустарная мелочь, proprio Marte, propriis auspiciis, proprio stipendio[19], никак не притязающая на то, чтобы вписаться в дружные научные усилия и поиски истины. Здесь по праву получают признание те, кто все знает и умеет внушительно рассуждать, переходя от одной проблемы к другой, а равно и мастера завершать рассмотрение вопроса или подготавливать новую постановку того же вопроса — словом, все, кто участвует, соучаствует и сотрудничает в общем деле, где каждый добровольно становится продолжателем кого–то или чего–то, а то и героем, или хотя бы относительным героем, или, по меньшей мере, глашатаем Абсолютной Истины. На таком величественном фоне нижеследующее сочинение — просто жалкая безделка, которая и не чает быть чем–то большим; и вздумай я даже, подобно магистру у Хольберга[20], volente Deo[21]накропать еще семнадцать подобных штуковин в придачу, шансы у меня тут не выше, чем у автора получасовых сценок, который вдруг вознамерился бы создать нечто значительное и даже исписал бы целые кипы бумаги. То, что у меня получилось, пропорционально моим способностям; если я и уклоняюсь от служения Системе[22], то поступаю так — в отличие от того благородного римлянина, который действовал аналогичным образом merito magis quam ignavia[23], — просто от нечего делать и для своего удовольствия, ex animi sententia[24]и на собственных основаниях. При этом, однако, я бы не хотел быть обвиненным в άπραγμοσύνη[25], которое считалось преступлением во все времена, особенно в периоды брожений и смуты; в древности за это даже выносили смертный приговор. Но ведь вполне можно допустить, что человек своим вмешательством в общие дела окажется виновным в еще большем преступлении, вызвав одну лишь панику, — так не лучше ли позаботиться о себе самом, занимаясь собственными делами? Не каждому выпадает такая удача, чтобы образ мысли отдельного человека совпадал с интересами общества настолько, что уже и не решить, занимается ли человек собою и своими делами, или же он так весь озабочен общим благом. Разве Архимед не продолжал невозмутимо и неподвижно созерцать свои геометрические круги в то самое время, когда враги ворвались в его Сиракузы, и не он ли обратился к убившему его римскому солдату с прекрасными словами: nolite perturbare circulos meos[26]? Но тому, кто не так счастлив, как был счастлив Архимед, придется поискать себе другой образец для подражания. Когда Коринфу грозила [216] осада Филиппа, все жители усердно хлопотали — один чистил оружие, другой сносил в кучу камни, третий укреплял стену; Диоген, увидев это, живо подпоясал плащ и принялся старательно катать свою бочку туда и обратно по улицам. Когда его спросили, для чего он это делает, Диоген ответил: да вот, толкаю свою бочку, потому что не хочу быть единственным бездельником, когда все вокруг так стараются[27]. Такое поведение, во всяком случае, нельзя назвать «софистическим», если верно аристотелевское утверждение, что софистика — это такое занятие, на котором можно заработать[28]. По крайней мере то, как вел себя Диоген, не вызывает никаких недоразумений; никому ведь не придет в голову считать Диогена благодетелем и спасителем родного города, подобно тому как никто, конечно же, не станет приписывать всемирно–историческое значение предлагаемой безделушке (а случись вдруг такое, я бы счел это самым опасным, что только может угрожать моему замыслу) и не примет ее автора за нового Соломона Гольдкальба[29], которого с таким нетерпением ожидали в нашем родном Копенгагене. Если все же представить себе такого обвинителя, то им должен быть совсем уж прирожденный дурак, который изо дня в день вопит антистрофами всякий раз, когда его вводят в заблуждение, что, мол, настала новая эпоха, новые времена и т. п., — покуда не лишится и без того скудного quantum satis[30]здравого смысла и не впадет в особое состояние блаженства, которое можно назвать «воплями невменяемого на стадии полного помешательства» с соответствующими симптомами, как то: визги и конвульсии, вызываемые словами «эра», «эпоха», «эра и эпоха», «эпоха и эра», «система»[31]; пребывающий в такой блаженной отрешенности и в самом деле находится в состоянии безрассудной экзальтации: он живет так, как если бы каждый день был не просто добавочным, который выпадает только раз в четыре года, а так, как будто наступил день единственный на тысячу лет, — а тем временем Понятие, как жонглер в Оленьем Парке[32]в дни всеобщего веселья, ежесекундно меняя одно на другое, прямо противоположное[33], проделывает с дураком свой нескончаемый трюк — пока не уронит его головою оземь! Спаси и сохрани меня, Господи, от такого громогласного и меднолобого дуралея[34], из–за которого я могу лишиться беспечной самодостаточности автора своей пьески; удержи и благосклонного читателя от бесцеремонного выискивания в ней чего–нибудь такого, что можно было бы использовать в своих целях, и сделай так, чтобы не кто–то, а только я сам попал в трагикомическое положение, когда остается только посмеяться над своими несчастьями. Посмеяться так же, как смеялись, наверное, жители славного городка Фредерисии, читая в газете |217| отчет о случившемся у них пожаре: «Под звуки барабанного боя по улицам двигались пожарные с брандспойтами», — хотя на всю Фредерисию имеется лишь один брандспойт, да и улиц только одна; газета тем самым наводила на мысль, будто единственная пожарная команда, вместо того чтобы поспешить на место пожара, производила какие–то внушительные маневры, разъезжая от дома к дому. Моя же пьеска, конечно, менее всего напоминает барабанную дробь, извещающую граждан о пожаре, и автор ее менее всего склонен поднимать тревогу.

Но тогда какого же мнения придерживаюсь я сам?.. Не спрашивайте меня об этом. Если не считать вопроса о том, есть у меня какое–то мнение или нет, то вопрос, в чем именно состоит мое мнение, наименее интересный из всех, какие могут занимать кого бы то ни было из людей, кроме меня самого. Иметь свое мнение — это для меня и слишком много, и слишком мало. Если у вас есть свое мнение, значит у вас надежное и благополучное существование с его неотъемлемыми для смертного человека атрибутами — женой и детьми; мыслимый ли это удел для человека, бодрствующего днем и ночью, да еще не имеющего постоянных источников дохода? Таким уж мне выпало быть в мире духа; я наупражнялся и продолжаю упражняться для того, чтобы уметь танцевать, и танцевать легко, на службе мысли, богу в почет[35]и себе в радость, — отказываясь и от семейного счастья, и от гражданских почестей, и от communio bonorum[36], и от букета всех прочих удовольствий, которые, собственно, и дают право на собственное мнение. — Получаю ли я что–нибудь в награду, питаюсь ли, подобно алтарному служке, от того, что возлагается на алтарь?[37]…Да, мне это дозволяется, поскольку тот, кому я служу, как выражаются финансисты, вполне кредитоспособен, разве что несколько в ином смысле. Но если бы кто–нибудь был настолько любезен, чтобы допустить, что у меня все же есть свое мнение, и если бы его галантность дошла до того, чтобы охотно принять это мнение на том основании, что оно — мое, то мне было бы очень жаль — жаль оттого, что его любезность распространилась на недостойного, и оттого, что его мнение ничем не отличается от моего; мой козырь — только моя жизнь, и всерьез я могу играть лишь своей жизнью, и ничьей другой. Собою мне вполне по силам рискнуть — и это единственное, чем я в состоянии послужить мысли, ведь у меня нет никакого учения, а того, что я могу предложить, едва ли хватит на драхмовый урок, не говоря уж о пятидесятидрахмовом (Кратил)[38]. Все, что у меня есть, — это моя жизнь, которую я ставлю на кон всякий раз, как только возникает трудность. Танцевать тогда легче, ибо мысль о смерти — отличный партнер по танцам, с ней я и выступаю в паре. Всякое человеческое существо для меня слишком тяжелый партнер, и потому я прошу, per deos obsecro[39]: никаких приглашений, я, извините, не танцую.

Й. К.

Propositio

Вопрос задан человеком, который в своем незнании не знает даже того, что дало ему повод так спрашивать.