(Акустическая иллюзия)

[253] Если парадокс и рассудок, столкнувшись, придут к взаимопониманию относительно того, что их отличает друг от друга, то такое столкновение подобно встрече, которую можно назвать счастливой в том смысле, в каком понимают друг друга счастливые любовники; счастливой здесь является страсть, которой мы еще не дали имени и покамест воздержимся его давать. Но если столкновение парадокса и рассудка не приводит к взаимопониманию, то взаимоотношения между ними становятся несчастьем, и такая, рискну сказать, несчастная любовь рассудка (которая, заметьте, напоминает обычную несчастную любовь в одном–единственном отношении: она тоже основывается на неправильно понятом себялюбии; в остальном же аналогия некорректна, поскольку при столкновении парадокса и рассудка власть случая ничего не значит) — такая, говорю я, несчастная любовь рассудка к парадоксу подобна удару по себялюбию извне и может быть названаоскорбленьем[159].

В своей глубочайшей основе оскорбленье — это то, что приносит страдание[160]. Здесь дело обстоит так же, как с несчастной любовью; даже когда себялюбие (а разве нет противоречия уже в том, что себялюбие — это страданье?) проявляет себя в самом беззаветном поступке, в достойном восхищения деянии, то и тогда оно страдательно: себялюбие — рана и боль; боль от раны, собственно, и придает себялюбию видимость силы, видимость деятельности, и это легко может ввести в заблуждение, тем более что свою слабость себялюбие стремится скрыть прежде всего. И даже когда себялюбие втаптывает в грязь самый предмет своей любви, терзает само себя и нарочно приучает себя к холодному безразличию, измываясь над собою для того, чтобы продемонстрировать отсутствие всякой заинтересованности; когда себялюбие тешит себя фривольным ощущением своего торжества над собственными муками (эта форма видимости — самая обманчивая) — даже и тогда себялюбие остается страданьем. И точно так же дело обстоит с оскорбленьем: какую бы форму оно ни принимало, каким бы злорадным апофеозом бездуховности оно ни было — нанесенное нам оскорбленье всегда остается страданьем. Человека, оскорбленного [254] и скандализованного парадоксом, о котором говорилось выше, парадокс может сразить, но в то же время приковать к себе, как жалкого нищего, пожирающего его глазами; или, наоборот, человек может, защищаясь шутливостью, метать в парадокс стрелы своего остроумия, всячески подчеркивая свою отстраненность и неуязвимость, — но и тогда он внутренне страдает и не свободен от парадокса. Не так уж важно, лишит ли парадокс уязвленного, оскорбленного им человека последних крох утешения и радости или, наоборот, сделает его сильным, — все равно нанесенное парадоксом оскорбленье будет переживаться страдательно. Ведь оскорбленье, которое наносит парадокс, сильнее даже того, кто способен внутренне пересилить парадокс, — воинственный вид здесь не более чем видимость, как у человека, чья осанка со стороны кажется гибкой, потому что у него сломана спина.

Однако мы способны совершенно отчетливо видеть различие между оскорбленьем, который парадокс наносит нашей душе, вызывая в ней лишь пассивное страданье, и оскорбленьем, которым парадокс ударяет по душе, вызывая внешнюю активность. Только не надо забывать, что оскорбленье, нанесенное парадоксом и вызывающее страдание, тоже на свой лад активно, поскольку оно, это оскорбленье, не может аннигилировать себя полностью (ведь оно всегда — какое–то субъективное действие, а не внешние обстоятельства); оскорбленье, нанесенное душе и выражающееся во внешней деятельности, всегда слишком слабо для того, чтобы оторвать себя от креста, к которому оно пригвождено, или для того, чтобы извлечь из себя поразившую его стрелу[161].

Поскольку оскорбленье, о котором мы говорим, на свой особый лад страдательно, то открытие его — дело не рассудка, но парадокса; ведь точно так же как истина есть index sui et falsi[162], то же самое верно относительно парадокса, и оскорбленье понятно не из него самого, а, наоборот, это парадокс делает его понятным[163].

Итак, оскорбленье, о котором идет речь, даже если рассматривать его как некоторое внутреннее движение и выражение, подает свой голос откуда–то со стороны — собственно, с противоположной стороны; оскорбленье даже не голос, это лишь отзвук парадокса и, значит, мы здесь имеем дело с акустической иллюзией. Но если наш парадокс — это index и judex [255] sui et falsi[164], то, соответственно, наносимое им оскорбленье можно рассматривать в качестве косвенного испытания парадокса в его истине; ведь то, что переживается как обидный и скандальный вызов всему нашему существу — то есть как оскорбленье, — рассудок мыслит ошибочно, поскольку вывод делается здесь из ложной посылки, в силу чего сам парадокс отбрасывается. Тот, кто до глубины души уязвлен и обижен, оскорблен и скандализован вызовом, заключенном в парадоксе, тот говорит не своим естественным голосом[165], но голосом парадокса — точь–в–точь как человек, который изображает другого человека в карикатурном виде, не создает чего–то истинного, но только копирует другого человека неистинным образом. Чем глубже оскорбленье, наносимое парадоксом, сочетается внешним выражением эмоций и страстей (выражением активным или пассивным), тем очевиднее, что вызывает оскорбленье и связанный с ним душевный разлад или раздрай — сам парадокс. Следовательно, не рассудок наносит оскорбленье и вызывает разлад — вовсе нет; будь это так, рассудок был бы в состоянии порождать также и парадокс. Но нет: оскорбленье и разлад в душевозникаютвместе с парадоксом; а есливозникают вместе, значит парадокс и сам возникает в определенный момент — и, таким образом, момент времени снова оказывается центром, вокруг которого вращается все. Вспомним, с чего мы начинали. Если за исходный пункт не брать момент времени, то мы возвращаемся обратно к Сократу, а ведь от Сократа мы и хотели отойти, чтобы кое–что открыть. Там, где за основание берется момент во времени, там налицо и парадокс, а парадокс кратчайшим образом можно определить как момент времени. Этот момент нужен для того, чтобы ученик осознал себя в неистине; до этого человек, казалось бы, знал себя, но в какой–то момент он растерялся и запутался в самом себе; то есть если до этого момента он просто знал себя, то теперь он обрел сознание греха и т. п. Как только мы берем за основание момент, дальше все идет само собой.

С психологической точки зрения оскорбленье, исходящее от парадокса, имеет очень много оттенков в зависимости от того, чего в оскорбленьи больше — активности или страдательности. Описание всех этих градаций для нас не представляет особого интереса, но, тем не менее, важно подчеркнуть, что то, что мы всякий раз переживаем как глубочайшее, скандальное оскорбленье нашего существа, по существу, связано с непониманием того, что такоемомент, поскольку ведь момент времени и есть здесь само оскорбленье, вызываемое парадоксом, а парадокс, в свою очередь, есть момент времени.

Диалектика момента проясняется без особого труда. С Сократовой точки зрения вообще не имеет смысла ни видеть, ни выделять момент времени; момент — это то, чего не было, нет и не будет; поэтому истина полагается в самом ученике[166], а момент и повод мыслятся лишь как повод для игры, наподобие шмуцтитула книги, который не имеет прямого отношения к ее содержанию. Следовательно, с Сократовой точки зрения, момент выбора, решающий для истины, — это простоглупость[167], ведь если в основу понимания истины положено именно решение, личный выбор (см. выше), значит, до этого момента выбора, до своего решения ученик пребывает в неистине, а это–то и делает необходимым момент времени как начало. Оскорбленье, вызываемое парадоксом, просто скандальное выражение такого суждения, в соответствии с которым и момент — это глупость, и парадокс тоже глупость; но ведь парадокс, со своей стороны, как раз и требует признать, что рассудок заключает в себе нечто безрассудное и бессмысленное, некий абсурд, — и тогда само требование такого признания оказывается отраженным эхом наносимого нам оскорбленья. Допустим, приближается момент, которогос напряжением ожидают; понятно, что момент в этой ситуации приобретает огромное значение, он становится поистинедостойным внимания и ожидания; [256] но поскольку наш парадокс превратил рассудок в безрассудство и абсурд, то это значит, что все то, что рассудок считает достойным внимания, он не отличает от всего прочего, а потому и не дает подлинной ориентации в перспективе приближающегося момента.

Оскорбительный скандал разума остается вне парадокса, и причина тому — quia absurdum[168]. Однако не рассудок дал нам это понять, но парадокс вопреки рассудку, а переживаемое оскорбленье задним числом только свидетельствует о реальности парадокса. Рассудок объявляет парадокс абсурдом, но такая рассудочность — не более чем карикатура на оригинал, поскольку ведь парадокс и есть парадокс quia absurdum. Оскорбленье, оставаясь вне парадокса, сохраняет правдоподобие; а между тем парадокс — это самое что ни на есть неправдоподобное. Еще раз: рассудок не видит и осознает парадокса, а только бессмысленно повторяет за ним, как попугай, — что выглядит едва ли не странно, поскольку парадокс говорит: «Правдоподобными должны быть комедии, романы и ложь, но я–то разве могу быть правдоподобным?»[169]Оскорбленье остается вне парадокса — и в этом нет никакого чуда, потому что парадокс и есть чудо. Это не рассудок открыл парадокс, а наоборот, парадокс вытолкнул рассудок в страну чудес, сделав для него возможным удивление, и парадокс говорит рассудку: «Чему же ты теперь удивляешься? Все обстоит точно так, как ты и говоришь, — странно только, что ты считаешь, будто все, что ты теперь видишь, — возражение; но, знаешь, истина в устах лицемера мне дороже, чем истина в устах ангела или апостола»[170]. Рассудок, понятное дело, щеголяет перед парадоксом во всем своем блеске, парадокс рядом с рассудком смотрится таким жалким и презренным; но не рассудок дал жизнь парадоксу, а парадокс дал жизнь рассудку и передал ему весь свой блеск, включая и «блестящие пороки» (vitia splendida)[171]. Когда рассудок из жалости снисходит до парадокса и берется помочь ему своими объяснениями, то парадокс не соглашается на такие условия сотрудничества, поскольку считает, что это рассудку подобает находить свое объяснение в парадоксе: зачем же еще существуют философы, как не для того, чтобы сверхъестественное делать повседневным и банальным?[172]Причина того, что парадокс не умещается у рассудка в голове, — не в рассудке, а в парадоксе; парадокс достаточно парадоксален для того, чтобы иметь наглость называть рассудок «олухом» или «увальнем», который в лучшем случае может одновременно сказать и «да», и «нет» об одном и том же предмете, а это ведь не по–божески[173]. И то же самое относится к оскорбленью. Все, что оскорбленье может сказать о парадоксе, оно заимствует у того же парадокса, и с помощью акустической иллюзии оскорбленье пытается убедить нас в том, что парадокс — его же обретенье, его же порожденье.

***

[257] Но, может быть, кто–то скажет на это: «До чего же ты все–таки скучен, все время рассказываешь одну и ту же историю; и все те слова и фразы, которые ты вкладываешь в уста своему парадоксу, тебе вообще не принадлежат». — «Да как же они могли бы принадлежать мне, если на самом деле они принадлежат парадоксу?» — «Ах, уволь, пожалуйста, от твоей софистики. Ты хорошо знаешь, что я имею в виду. Все эти речения принадлежат не тебе, они всем известны, и каждый знает, кому они принадлежат». — «Ха, ты, верно, думаешь, дорогой мой, что то, что ты говоришь, причиняет мне боль. Напротив, мне твои слова доставляют огромное удовольствие, потому что, признаюсь, писал я все это с каким–то трепетом; просто себя не узнавал, не мог даже представить себе, как это я, человек обычно робкий и преследуемый всякими страхами, осмеливаюсь писать такое. Но если, как ты заявляешь, слова мои — не мои, то чьи же они?» — «Вопрос легче легкого: первая твоя фраза — из Тертуллиана, вторая — из Гамана, третья — снова из Гамана, четвертая — часто приводимая цитата из Лактанция, пятая — из комедии ШекспираEnde gut Alles gut(2–й акт, 5–я сцена), шестая — из Лютера, седьмая — строка изКороля Лира[174]. Как видишь, я свое дело знаю и знаю, как поймать тебя на краже чужого добра». — «Что правда, то правда — я и сам теперь это ясно вижу. Но скажи ты мне вот что: разве все те люди не говорили об отношении, в котором парадокс находится к оскорбленью? И заметь, пожалуйста: упомянутые тобою лица как раз не страдали от оскорбленья, напротив, они твердо стояли за парадокс, хотя речь у них при этом была такая, как будто сами они — оскорблены или уязвлены, при том, однако, что оскорбленье выражено у них настолько сильно, насколько это вообще возможно. Не чудно ли, что тем самым парадокс, похоже, отнимает у оскорбленья хлеб у него же под носом и превращает оскорбленье в безвозмездное искусство — искусство, трудности и тревоги которого ничем не вознаграждаются и которое производит такое же странное впечатление, какое вызвал бы у нас суровый критик какого–нибудь автора, по рассеянности защищающий этого автора, вместо того чтобы нападать на него. Тебе так не кажется? Впрочем, оскорбленье имеет одно преимущество, которое позволяет зафиксировать различие между ним и парадоксом с большей отчетливостью. Ведь благодаря счастливой страсти, которой мы все еще не дали имени, различие это фактически находится в дружеских отношениях с рассудком. Различие необходимо для того, чтобы его можно было преодолеть в чем–то третьем; но при этом различие заявляет о себе таким образом, что рассудок капитулирует, а парадокс уступает (halb zog sie ihm, halb sank er hin)[175]. Рассудок, таким образом, является порожденьем упомянутой страсти — той страсти, которая однажды все же получит себе имя; но ведь имя — это самое малое из того, что относится к существу самой страсти. Не велика беда, если мое счастье не имеет имени: быть бы только счастливым — о большем я и не прошу».